Всё, что от тебя осталось

      — Ты сегодня выглядишь совсем иначе, — звучит где-то над ухом, вызывая сотни мелких мурашек, словно белый шум при сведении песен в старенькой программе на его компьютере.       Юнги разбирается в создании музыки, потому что зарплата в редакторстве просто никчемная, но вот работа чертовски интересная. Да, конечно, порой приходится проверять откровенный бред очередного второсортного автора, которому дешевая шлюха отдалась за гонорар с первого печатного издательства и нашептала, что он просто невероятно пишет. Сам Стивен Кинг аплодирует, если шлюха образованная и знает такие имена. Но, чаще всего, минова работа — это редакция интервью с мировыми звездами, которые действительно умеют работать с толпой, это срочные новости, которые нужно представить в нужном свете, дабы понравилось той самой толпе. Чаще всего его работа — это люди.       Ему нравится общаться с ними, несмотря на высокую степень асоциальности в выходные, нравится находить общие темы для разговора и растягивать их на долгие-долгие часы, медленно перетекающие в удачный и продаваемый материал газеты. Нравится даже раскрывать самого себя, чтобы привлечь внимание и открыть глаза на множество сторон его личности, ведь он далеко не каждый день и каждую ночь проводит в своей постели или ворчит за рабочим и достаточно мягким креслом. Он, несомненно, любит подобный досуг, потому что старость подкрадывается незаметно, но очень точно. Но и молодые годы все еще не отпускают, поэтому в выходные его можно словить в городской библиотеке, помогающим на волонтерских началах записывать выданные и сданные книги в картотеку или на выгуле приютских собак. Или даже на обычной прогулке по набережной, где всегда полно народу.       Юнги удивляется тому, какое недоверие плещется в глазах коллег, когда он выкладывает редкие фотографии в социальные сети со своих выходных, и даже задумывается о том, что у него довольно-таки странное и не диагностированное раздвоение личности, которое ему никак жить не мешает. Которое мешает жить людям вокруг, вызывая у них дикий диссонанс. Он даже задумывается над тем, чтобы чуточку изменить привычное апатичное состояние, в котором он пребывает, находясь на работе, но только никак не может найти повод это сделать. Ведь собачки из приюта или женщины-библиотекари в возрасте намного интереснее его персонала. Хотя бы потому что умнее.       И он бы продолжал так думать, если бы не загадочный новенький, решивший выбрать их редакцию для стажировки и первого места работы.       Загадочным Мин его прозвал почти сразу же, как открыл личное дело с приложенным резюме, и не нашел там ничего, что могло бы заинтересовать. А вернее, вообще ничего. Ни сведений о семье, ни опыта, ни рекомендаций. Только скромное письмецо от декана факультета, где он обучался, которое было накидано, как показалось Юнги, из жалости. Ведь все, что там было написано это: «Быстро обучаемый, гибкий и пластичный в графике работы, неконфликтный». И больше ничего!       Сам этот Пак Чимин — имя гвоздями заколотилось в стенки его сознания — ничего не сообщал о себе, при знакомстве лишь попросил у коллектива позаботиться о нем, а затем сразу же залез в кабинет Мина и попросил как можно больше работы, которую не страшно ему доверить. Потому что «хочется сразу опробовать себя. И не получить за это копейки!»       Парень и правда оказался очень толковым, потому что первый же сданный им отчет о проделанной работе пришелся по душе не только деканату колледжа, но и Юнги, который решил взять парня на патронат. Все-таки за это и надбавка к зарплате есть, и халявный помощник в его кипе бумажек ему точно не помешает.       Юнги и не думал вспоминать о работе сейчас так детально, просто сам Пак Чимин стоял перед ним со стаканом в руках, опираясь локтем на барную стойку. Мин смотрел в упор на точеные черты его тела, четко выделенные под черной тонкой рубашкой, думал о том, что он явно не ошибся, беря его под свое крыло, но в то же время не узнавал скромного послушного мальчика, который общался строго на «хён-ним» и не позволял себе нарушать личного пространства ни на один миллиметр. Отношение «начальник — подчиненный» и ни шага в сторону. Ни одного.       А сейчас этот шаг, один единственный, оставался между ними. Вызывает разлом в сознании, но Юнги стойко держится и рассматривает. У Чимина все еще фиолетовый оттенок на волосах, невероятно отливающий в цвет черники под мигающими фонарями этого бара. На коротких пальцах мелькает по меньшей мере шесть колец — и это только те, которые Юнги смог посчитать своим полупьяным взглядом. Он даже успел подумать, что перед глазами двоится, и ему пора заканчивать с этими убойными шотами, ведь на работе у Пака было только два тоненьких колечка — на указательном пальце правой руки и безымянном пальце левой.       Чимин тихо засмеялся и опустился на высокий стул, чтобы быть на уровне прищуренных глаз Мина. Сейчас он походил на змея-искусителя, потому что воротник рубашки слишком оттопырен, на ключице виднеются красные пятна от массивной серой цепочки — Юнги надеется, что от нее — и руки слишком сильно сжимают несоизмеримо с миловидным личиком большой стакан. В стакане плещется нечто кислотно-желтое, и Юнги несомненно знает это вырубающее дерьмо.       — Надеюсь, я выгляжу лучше, чем на работе, — выпивая, не глядя, седьмой шот, тихо говорит Юнги, и все же находит в себе силы поднять взгляд от ключиц, — Потому что, если я выгляжу хуже, лучше купи мне такой же коктейль и выбрось на свалку за клубом, когда я отключусь.       Чимин тихо смеется, а на кончиках его по-блядски красивых губ пляшет нечто совсем нехорошее. Он сейчас совсем не похож на того тихого мальчика. Он сам на себя не похож, и кажется даже сам это чувствует, потому что все жесты пропитаны неуверенностью. Юнги замечает это, замечает наигранность и слишком явную развязность. И теперь становится уверен, что еще не совсем накидался за шиворот, и может отличить реальность от фальшивки. Но ему нравится.       Чимин показывает бармену на свой стакан, просит повторить и подмигивает. Юнги цепляет, но непонятно почему. Он сваливает все на повышенный градус и пропитанную блядством атмосферу заведения, которое ему никогда в принципе не нравилось слишком сильно. Он успевает удивиться тому, как много купюр высыпается из кошелька Пака, когда тот расплачивается за коктейль и протягивает его прямо в руки Юнги.       — Ты выглядишь намного лучше, чем на работе, — коротко говорит Пак и делает глоток из своего стакана. Даже не морщится. Юнги не успевает удивиться на этот раз, потому что повторяет его действия в надежде на то, что он ошибся в своих познаниях баровских коктейлей и это какая-нибудь легкая шняга, напоминающая «Зимнюю вишню» с ромом.       Но нет. В его стакане действительно двойной «Секс на пляже» с шотом «Б-52». И он уже не уверен в реальности всего происходящего вокруг, потому что у самого глотку жжет, словно он начинающий воин огня и прямо сейчас начнет им плеваться. У самого глаза готовы полезть из орбит, но он стойко держится и запивает своим кофейным шотом, что теперь кажется простой пустышкой. А Чимин — ничего, спокойно наблюдает, сливки на поверхности трубочкой помешивает. Смотрит.       — Допустим, я приму этот комплимент, — кивает уже спокойно Мин, не переставая изучать взглядом, — Но взамен на эту благосклонность ты расскажешь мне, в каком из многочисленных пеналов с альпаками, где ты хранишь ручки с зайчиками и пончиками, ты прячешь такого себя.       Юнги выделяет слово «такого», понижая голос на тон, а затем прикусывает нижнюю губу, когда Чимин сжимается в маленькую точку от этого незначительного воспоминания, которое для Юнги — совсем ничего. Для Чимина — то, что он пытается каждый раз оставить за стенами этого бара с хреновой выпивкой и дешевым стриптизом на ржавых шестах. То самое, что он топит на дне этого стакана с кислотной жижей.       Юнги видит, что задел. Залез по самое не хочу, и даже сомневается в своей вседозволенности, когда Пак залпом глотает половину напитка и осторожно слизывает немного сливок с трубочки в качестве закуски. Юнги собирается встать со своего места и самолично выбросить себя на эту свалку, когда в глазах напротив мелькает что-то похожее на вековую усталость, а правая рука поправляет массивный браслет на левой, затягивая его на вторую заклепку, чтобы было еще уже. Но все пропадает тут же из виду.       — В третьем. Где лежит розовая линейка, которую ты мне подарил позавчера.       Юнги теряется вовсе. Этот парень сбивает его с толку одним своим спокойным и размеренным голосом, как будто не в его глазах тремя секундами ранее находилось нечто настолько острое, обо что за мгновение порезался до мяса сам Мин, ни то что хрупкий Пак с тонким разворотом плеч, в котором это все находилось. И почему-то Юнги уверен, что словил только верхушку этого айсберга, дальше ему зайти не дали. И не дадут уже никогда.       Юнги теряется и от того, как быстро исчезает из Чимина, растворяясь буквально на глазах, сущность потешной сучки, которая может соблазнить любой член в этом пропитом клубе. Он, конечно, рад вернуться к «заводским настройкам» этого парня и должен начать ликовать, ведь все вернулось на круги своя, но вот… Ключицы все еще в самом выгодном положении, чтобы их рассматривать, один член в этом баре точно соблазнен.       Он окинул все тело взглядом еще раз. Ему действительно нравится, это его типаж. Юнги готов добиваться, идти самыми тяжёлыми путями и стелиться, лишь бы узнать что-то об этом парнишке. Юнги смотрел сейчас слишком пронзительно. В Чимине не было дрожи, как в первую минуту появления, но и неуверенность, появившаяся сразу после неудобного вопроса от Мина, куда-то пропала. Юнги осушил половину коктейля, купленного на чужие деньги, ощущая четкий вкус водки на губах и задумываясь. Ему нужно будет докопаться до самой сути, как учили на факультете журналистики. Иначе он потеряет всяческий покой.       — Тогда тебе не следует доставать его на работе, — ощущая затягивающуюся тишину, бросает он и еще раз скользит взглядом по чужим губам, — Подумают, что у тебя раздвоение личности.       — Ты не можешь утверждать, что его у меня нет, — моментально отвечает Пак и закидывает в себя какую-то конфетку из кармана.       Мин не уверен, что это не наркотики, и он определенно не может разобраться в этом сейчас, но обязательно разберется, ведь есть, как минимум, эта ночь, которая, судя по повторенному коктейлю, будет длиться еще очень долго. По крайней мере, для Юнги. Он замылено смотрит в голубые глаза напротив, щурится, силясь понять, что же именно не так, что настораживает его в этом взгляде и отчего хочется рвать на себе волосы. — Хей, — прозвучало, словно из-под воды, вытаскивая его из собственного бокала виски, — Ты уснул? Юнги не разобрал, каким образом купленный Чимином коктейль, вырубающий мозговую активность уже с первого касания губами сахарного стекла стакана, сменился на горький и никчемный виски, а собственное тело стало будто бы тяжелее в несколько раз. Он обратил внимание только на свои запястья, которые стали заметно уже, хотя он уверен, что, сжимая бокал с коктейлем, они были не такими. Перед ним уже не было Чимина. Оттенок волос, сидящего напротив парня, был иссиня-черным, а в глазах были все те же дурацкие линзы, которыми сам Мин порой обманывался, вылавливая очередного малолетнего придурка в туалете клуба, который готов был отдаться ему за простой комплимент и хороший шлепок по заднице. Осознание происходящего приходило в его голову слишком медленно, и потому только в этих глазах напротив читался дикий страх. Перед ним сидел его старый друг, с которым было пройдено так много дорог, хоть тот был совсем еще юн. Чонгук перехватил его за плечо и поволок в сторону выхода, чтобы «продышаться или проблеваться, в любом варианте, не на моем плече». И Юнги ему за это благодарен, потому что в ту ночь он так и не вышел из бара с Чимином. Он ту ночь и не помнил толком. Закрыл глаза на каком-то незначительном касании коленками, а проснулся уже в своей квартире. Он в ту ночь все решил. А сейчас не мог решиться даже взгляда оторвать от собственных туфель с округленными носками, чтобы увидеть перед собой не того, кого так сильно хотелось бы. Он не готов сейчас встречаться с этим сочувствием в глазах младшего, которое просто кишит пониманием и чем-то еще, в чем он сам никогда не пытался разобраться, а Чон и не подталкивал. Сейчас Юнги чувствовал себя гораздо слабее и неопытнее, намного младше. Потому что голос Чонгука звучал уверенным набатом, вызывая такси только на его адрес — снова останется на ночь и снова будет встречать с ним рассвет, чтобы стало немного легче. — Хён? — протянул парень и осторожно толкнул в плечо своим еле сжатым кулачком, как делал всегда, когда пытался привлечь к себе внимание. И Мин все-таки смог. Он поднял свои пустые глаза, заскользил тонкими лезвиями по молодому телу, чувствуя, как тот сжимается под ним, но молчаливо терпит и сносит эту не такую уж и тяжелую пытку. Юнги видит нечто красивое, пышущее жизнью, наполненное чувством. У Чона, конечно, не такие желанные черты тела, да и под белой рубашкой не виднелись ключицы, по которым хочется пройтись языком, но его талия… явно заслуживала внимания. — Ну, может быть, ты хотя бы поговоришь со мной? — вновь заговорил младший, а Мин явно уловил этот умоляющий тон. Ему снова стыдно. Но не так, как было перед Чимином. — А тебе этого хочется? — вопросом на вопрос ответил он, останавливая свой взгляд где-то на уровне скулы. — Больше, чем ты думаешь. Мужчина только ухмыльнулся. Он бы соврал, если бы сказал, что удивлен подобному поведению со стороны мальчишки, ведь на самом деле знал все давным-давно. Просто тому всего лишь двадцать, в голове гуляет ветер, за спиной нет ничего, что могло бы дать достаточный опыт: счастливое детство с самыми добрыми и понимающими родителями в Пусане, ссылка на три летних месяца в их небольшую деревню под Тэгу, где родился и вырос сам Юнги, обучение в хорошем институте и юношеский максимализм, который заставлял парня срываться с места, бросать родной город и друзей, лететь за Мином, как за своей последней мечтой, в этот огромный Сеул и работать за гроши в две смены в редакции. Юнги удивлялся этому. Он не понимал, чем смог заслужить подобное внимание к себе, ведь все детство он шпынял этого мальчишку, дразнил «карликом» и «пухликом», ведь тот действительно соответствовал этим прозвищам, и только иногда, тихими деревенскими вечерами, он брал мальчонку под руку, обещал его бабушке, что вернет в целостности и сохранности, и уводил с собой на речку. Несмотря на значительную разницу в возрасте, Юнги было спокойно и интересно с ним играть, а Чонгуку нравилось узнавать что-то новое от старшего. Юнги учил его всему, что сам знал и умел. Он научил мальчика рыбачить, правильно подвязывать поплавок к вырезанной перочинным ножичком ветке и насаживать червячков на заточенную тем же ножичком скрепку. Он научил разводить правильно костер, чтобы не дымило и не выходило из-под контроля. В какой-то момент даже взял на себя ответственность, приучать ребенка к литературе и искусству. И он, наверное, был не прав в этом, ведь у Чонгука просто не оставалось выбора, он подстраивался под то, что нравилось его взрослому другу, мялся в его руках, как податливая глина. Вот и получил то, что совсем не хотел, но к чему так уверенно шел каждое лето. Маленького, зависимого от детских мечтаний Чонгука, готового ради него приехать в этот дорогой бар, купить себе эти недешевые голубые линзы, которые в скором времени, понравились ему самому настолько, что он стал носить их почти каждый свободный от работы день. А затем отвезти его домой за свой счет. — Так о чем ты хотел поговорить, — уже вываливаясь из такси, спокойно спросил Юнги, трезвея буквально на глазах. — Да о чем-нибудь, что будет интересно тебе самому. О чем-нибудь, что не касается его. Мину срывает крышу на ровном месте. Он почувствовал, как отнялись ноги, оставляя его без поддержки. Ему захотелось заехать сжатым кулаком по самоуверенной скуле этого сопляка, что стоял напротив подъезда, возился с кодом, потому что ковыряться в многочисленных карманах Юнги у него не было никого желания. Он хотел повалить младшего на асфальт и пинать до посинения, пока у парня сгустками не начнет выходить кровь из его блядского рта. Но он только подошел ближе и уткнулся куда-то в плечо, вызывая у младшего задушенный вздох и прилив тепла. Только сейчас Юнги заметил, как этот «пухлик» и «карлик» стал на голову выше него, как его плечи стали гораздо шире и удобнее, а запах детского спрея от комаров и мошек сменился на какой-то приятный и, вероятно, дорогой парфюм. Он почувствовал, как загребущие ладони скользят по его плечам, прижимают к себе. Над ухом раздаются щекочущие выдохи, заставляя нехотя улыбаться и щуриться. Чонгук прижимает к себе так, словно он способен защитить от всего, но на деле же он так прижимался сам, так ждал такой же защиты и тепла от Юнги. И Юнги совсем не готов принимать эту реальность, где рядом с ним уже повзрослевший Чонгук, который не просит старшего подсадить чутка, чтобы дотянуться до звонка домофона, а запускает хозяина в его же квартиру. Где на глазах голубые линзы, что заменяют ему на моменты помутнения ту синеву бескрайнего неба. Где на запястье чужая замерзшая рука. Он просто ввалился в коридор, безвольно повторяя за младшим все заученные до тошноты действия нормального человека: разулся, убрал обувь в тёплый шкаф, стянул пальто кофейного цвета, подал Чонгуку. Он был благодарен парнишке за то, что тот не боялся быть рядом, не пытался сбежать от него и оставить на его плечах тянущее вниз одиночество. За то, что тот не верил его ворчливой личности, пытался разглядеть того, с кем можно выгулять щенка из приюта или покормить уточек в парке. Юнги и правда не мог за это не благодарить, и потому тянулся туда, куда тянул его Чонгук. Он невидяще шёл промокшими ногами в сторону тёмной гостиной, невидяще падал на жёсткий диван с темно-шоколадной обивкой и рефлекторно вытягивал ноги вперёд. И он бы даже попытался и дальше не обращать внимания на то, как оказывается прижатым тяжелой рукой к дивану. Но это было немножечко выше: он хотел быть сейчас защищенным, а не распятым, и младший это прекрасно видел. Наверное, поэтому ослабил хватку, кинул в руки любимого мелкого мишку, а ноги укрыл лежащим рядом декоративным пледом. Он выдохнул тяжело. А Юнги ощутил на себе такой же изучающий взгляд, который он глубоко познал за время, проведённое рядом с Чимином. Он хорошо знал, что это взгляд, которым ищут чёртов подвох, но все никак не могут найти и откопать. — И ты даже ничего мне не скажешь за упоминание о нем? — опускаясь в кресло, забираясь на него с ногами, тихо спросил Чонгук. Сквозит отчаянием. — Почитай мне. Пожалуйста, — моментально ответил он на эту нелепую и немного детскую попытку выцепить его на откровенный разговор. Невыносимо. Никто не ожидал этой просьбы. Кажется, даже сам Юнги, что встрепенулся и уставился на своего Чонгука. Маленький, свернувшийся клубочком на кресле. Тонкие ноги перекрещены и подтянуты к груди. Ему как будто снова девять, он как будто снова смотрит на костер. Только вместо деревяшек в нем сгорает сам Юнги, а в глазах нет былого восторга — только ужас и усталость. Но он, вопреки вырывающемуся из груди крику, открыл какую-то книгу в своем телефоне, убавил яркость на минимум и начал читать своим мелодичным и приятным голоском. Каждая строчка была наполнена этим его: «Ты только не прогоняй». А Юнги просто не мог хотя бы впустить, потому что место в его груди было занято.