Всё, что от тебя осталось

Черные, словно перелив самой темноты, волосы разметались по подушке грязно-белого цвета. В контрасте с почти всепоглощающим оттенком волос наволочка казалась не стиранной с прошлого века. Исхудавшие ручки и ножки, что были слишком сильны прижаты к телу в порыве согреться, спасти себя от холодной смерти, были слишком сильно напряжены. Казалось, только тронь ее, и она тут же откроет свои глазки, поднимет на тебя испуганный взгляд и расцарапает все лицо, ведь лучшая защита – нападение. Она вся казалась слишком беззащитной, обделенной, избитой. Вся она была как маленький заплутавший лучик солнышка, который устал бороться с окружающей тьмой. У Юнги внутри все сжалось, когда он увидел этого лучезарного обычного ребенка – таким. В ладошке был зажат камушек, разрисованный когда-то – по ощущениям лет двадцать назад – ей самой. На нем была нарисована лисичка, которую она всегда ассоциировала со своим братом. Воспитательница хирургического отделения сказала, что она этот камушек откладывает только тогда, когда моет ручки. В остальном, даже ест, вяло играет с остальными детишками, спит и гуляет в прибольничном дворике или зимнем саду с этим камушком. Юнги в этот момент ощутил, как пояс его боли на сердце затянулся на еще одну запонку. Он не осознавал величину и силу даже своей тоски, которая прожирала его долгие месяцы и точила изнутри, словно вода камень. Внутри него не было долгое время ощущения реальности и осознания собственной ничтожности перед смертью, пока не появился Чонгук, который помог разгрести этот завал собственных чувств и эмоций. Чего говорить о маленьком ребенке, на которого за несчастных три года успело обрушиться столько всего. В первый день после прослушивания записей с диктофона казалось, что ничего не изменилось. Как будто все осталось на своих местах и не сдвинулось с мертвой точки, он даже успел разочароваться в себе и своем открытии другому человек, но после обеда, когда он лениво перемывал кружки и тарелки, оставшиеся с ужина, что-то в нем щелкнуло. Юнги четко ощутил лавандовый запах средства для мытья посуды, горько ухмыльнулся тому, что его покупал Чимин, но не ударился в воспоминания о том, как они вместе выбирали его в отделе с какими-то хозтоварами. Он лишь отдаленно вспомнил этот день, но не оказался в нем. На второй день Чонгук куда-то пропал из квартиры. Но одиночество не стало давить на него железным прессом, он будто бы ощутил себя комфортно впервые за долгое время. Нашел в себе силы убраться, переставить местами мебель в гостиной и комнатах, даже подтянул свои мало-мальские умения и разобрался с проводкой в ванне, которая в последнее время давала сбои. Это был первый его день без воспоминаний. На четвертый и пятый дни он включил музыку. Мин наконец-то смог спокойно прослушивать какие-то мелодии, про себя подпевать строчки из песен и не натыкаться на что-то болезненное. Нет, он не выбросил Чимина из воспоминаний, но теперь эти воспоминания поддавались его контролю, не превращали его в безумца. Он наконец-то начал осознавать, что ничего уже не вернешь и не изменишь, пора принять, ведь прошло уже почти полгода, из которых он не жил почти ни одного дня. А через две недели позвонили из больницы. Сказали, что нашли его номер в банковских перечислениях. Сообщили, что «подопечной» уже совсем скоро предстоит операция и не желает ли «меценат» навестить то, во что он так усердно инвестировал последние три месяца. Юнги смог только ломано узнать адрес отделения, а затем в беспамятстве кинулся вызывать такси. Он не помнил, как одевался, спускался в лифте, садился в машину и выходил из нее. Он не помнил даже как общался с медсестрой на стойке регистрации и натягивал халат. Помнил только звонок и себя, стоящего за стеклом палаты, где спала Ёни. Лечащий врач сообщил, что деньги собраны вовремя и операция должна пройти успешно, потому как организм только-только начал развиваться, никакой угрозы в этом нет. Напоследок он передал «высочайшее почтение и низкий поклон» мистеру Уёну. Наконец-то все паззлы в голове улеглись и сложились в полноценную картинку. Уён посодействовал в заключении договора, поэтому он оказался на таких выгодных условиях. Теперь Юнги понял, что был прав, ведь обычному подростку с улицы даже за большие деньги не предложат отдельную палату, содержание и обеспечение необходимыми средствами для послеоперационной реабилитации. Хотелось взвыть, когда это имя вновь появилось в его жизни, но он лишь сжал кулаки, почтительно склонил голову перед лечащим врачом и зашел в палату. Даже в свитере здесь было холодно. А Ёни, в ее тоненькой сорочке и под простыней – тем более. Он попросил у медсестры, которая принесла что-то мутно-белое в шприце без иглы, принести одеяло, а после не входить в ближайшие полчаса. Заверил, что сам даст малышке лекарство, когда она проснется. А после того, как понял, что сейчас действительно находится с ней один на один, только слабо улыбнулся. Недоверие металось в нем наперегонки вместе с мыслью, которую он никак не мог раскусить и прожевать, чтобы понять ее. Какое-то осознание медленно и порционно поступало в него, но все никак не собиралось в общее и осознанное понятие. Юнги не знал, как вести себя сейчас. Что предпринять, как объяснить. Ребенку всего лишь три года, она потеряла маму, не знает, где ее брат, никогда не видела доброго и понимающего отца, который бы воспитывал ее и играл бы с ней. Она не чувствовала любви ни от кого, кроме Чимина, и того подсознательно боялась, потому что не было осознания собственной безопасности с ним. И это правильно, какую безопасность может обеспечить ребенок с точно такой же ситуацией другому ребенку? Юнги не знал, как помочь малышке разобраться с накопившейся болью. Лечащий врач сообщил, что у малышки наступает апатия, которая может перетечь в состояние депривации, что часто случается у детдомовцев. И Ёни это тоже неизбежно ждет, потому что в доме малютки нет дела до чувств ребенка, есть график и воспитание, как в армии. Еще одно деление его «ремня боли» стало ближе. Сердце слишком сильно заныло на слове «детский дом». Он присел на постель и осторожно смахнул прядку волос с ее щеки. Маленькая в это же мгновение открыла глаза, сжалась в комочек и прижала к груди свой камешек. Заспанными глазами она еще не разглядела, кто пришел к ней, и потому сонно и испуганно протянула только: «Чимин?» На губах появился привкус крови. Юнги внутренней стороной щек ощутил этот металл, от которого желудок скрутился в узел, его начало мутить. Слишком сильный приступ боли в соотношении с двумя неделями реабилитации после прослушивания. Он не ожидал, что это имя из этих уст может так сильно ударить под дых. – Ёни, малышка, это я, – тихо проскулил Мин, не осознавая, что делать дальше. Он действовал, исходя из своих эмоций, ведомый каким-то шестым чувством, – Ги-оппа. Она встрепенулась, уселась в постели и потерла кулачками глазки. Кажется, она сейчас не хотела верить собственному взору, а потому глупо пялилась перед собой с минуту, перед тем, как заплакать навзрыд. Ее махонькие плечи дрожали, ручки были прижаты к глазам, но она не издавала ни звука. Кажется, ей было страшно, что кто-то услышит и будет ругать ее. Юнги подсел чуть ближе и протянул к ней руки, боясь напугать еще больше. Он терпеливо ждал, пока маленькая обратит на него внимание, и сама потянется к контакту, потому что иначе он стал бы для нее еще одним злым дядей, который хочет от нее чего-то непонятного. Ёни, как и свойственном всем детям, шла на руки к тому, кто готов ее сейчас утешить. Ей просто нужен был взрослый и большой человек рядом. Она прижалась к нему всем тельцем и уже тихо начала подвывать, когда уткнулась в плечо мокрым и красным носом. С ощущением защищенности пришло и раскрепощение, и потому она не боялась сейчас быть маленькой и слабой, как и положено. – Ги-оппа, я так долго ждала, что кто-нибудь придет за мной, – сквозь слезы пыталась рассказывать она, но выходило сбито, Юнги только по окончаниям слов между заиканиями складывал предложение, – Меня от Сынми забрала какая-то онни. Она даже не назвала своего имени, просто привезла меня в какое-то место, где было много детей. Юнги прижимал ее к себе, плакал вместе с ней и только тихонькой гладил по шелковистым волосам, вслушиваясь в сопение. Она сейчас вся напоминала ему Чимина, у которого просто не было выбора, который также отчаянно рыдал на его плече и безмолвно просил помощи и защиты. Мин понимал, что рано или поздно придется отучивать себя от попыток сравнить ее с Чимином, но пока что, он просто пытался не потеряться в ощущениях и не забыться, как делал это в психиатричке. – Мне никто не отвечал, где Чимин. Меня не выпускали даже погулять, потому что я спрашивала у всех, где мой братик, – уже спокойнее начала рассказывать малышка, но что-то в ее стройном рассуждении делало ее лет на семь старше, – Я так ждала, Ги-оппа… Скажи мне, он меня бросил? Как папа и мама? Он тоже меня не любил никогда, да? Настало то, чего так боялся Мин. Настало время объяснять совсем крохотному ребенку такое большое и роковое понятие как «смерть». И он чертовски не знал, какие слова необходимо подобрать, чтобы не разбить и не разрушить детство, чтобы не сломать этого маленького человека в самом начале его пути. Юнги только осторожно поднялся с постели и начал ходить по палате, укачивая малышку. Она от ритмичных движений начала успокаиваться и все реже заикалась и запиналась, рассказывая, как плохо ей было в больнице, когда ее привезли сюда, как она боялась врачей и детей с повязками. А Юнги просто пытался вслушиваться в ее такой взрослый голос, от которого становилось ничуть не легче, и подобрать правильные слова. Он подошел с малышкой к окну, взглянул на небо, где алело утреннее солнце за редкими облаками и приложился голову к краю стены. Из окна подвывал ветер в унисон с его душой, которая сейчас крошилась осколками внутрь. – Ёни, посмотри на небо, пожалуйста, – тихо просипел он, удивляясь пропавшему неожиданно голосу, – Ты не заметила, какое оно стало особенно красивое в эту весну и начинающееся лето? Малышка отпрянула от его плеча, ладошками вытерла слезы и посмотрела на небо, как в первый раз. В этот момент из-за облачка выглянул лучик солнца и ослепил их. Юнги захотелось зареветь сейчас подобно ребенку, ведь такое совпадение бывает слишком редко. Как будто Чимин действительно мог сейчас наблюдать и помогать ему успокоить сестренку. Ёни зажмурилась и ласково улыбнулась нахлынувшему из окна теплу. Все это настолько отражалось где-то в груди у Юнги, что он не мог сдержать своих слез, а потому только запрокинул голову и начал считать лампы на потолке. – Красиво, Ги-оппа. Я не смотрела на небо, но красиво, – тихо проговорила она. Юнги хотел верить в то, что не ему одному мерещится чужое присутствие сейчас. И судя по успокоившейся так неожиданно Ёни – так и было. – Знаешь, это потому, что теперь наш Чимин там, за облаками. И он ни в коем случае не бросил тебя, он любил тебя очень сильно, Ёни. Все, что он делал, было только для тебя. Ты станешь чуть старше и поймешь, почему он теперь там. Слова почти не лезли из его рта, застревая посреди глотки острыми шипами. Внутри он боролся с желанием бросить все, сброситься с этого окна и оказаться там же, рядом с Чимином. Но теперь он понимал, что ответственен не только за себя и какие-то бумажки на работе, теперь на нем лежит ответственность за этого ребенка. Теперь это эфемерное осознание сложилось в нем, и он наконец-то понял, что не может оставить Ёни одну, что обязан будет заботиться о ней, ведь именно так он обещал Чимину. Он обещал, что справится и никогда не бросит. Ёни задумалась. Она наблюдала за облаками, как будто пыталась разглядеть там Чимина, а потом повернулась к Мину и слабо улыбнулась. – Значит, ему там хорошо, – тихо сказала она и устало уронила свою голову на плечо к оппе. Маленькая прижала к своей груди ручку и поморщилась. Только сейчас Юнги понял, что нельзя ей переживать и плакать, это может негативно сказаться на ее здоровье. Он поспешно усадил ее на постель, дал положенное лекарство и укрыл принесенным одеялом, чтобы она согрелась. Ёни все еще выглядела задумчивой, но внутри нее что-то переворачивалось. Юнги ошеломлен не меньше ее, потому что в таком возрасте дети иногда не знают даже имена родителей, а этот ребенок знает чуть ли не половину мирской боли. – Конечно, ему там хорошо. Там всегда солнечно и тепло, – подыграл Юнги и осторожно смахнул с уголков глаз предательские слезы. – Нет, не поэтому. Ему хорошо, потому что он теперь с мамой, – слишком по-взрослому выдала Ёни и подняла свои заплаканные глазки, – Чимин рассказывал, что мама теперь на облачке и наблюдает за нами, помогает нам. Я когда-нибудь тоже попаду туда, к ним, да, Ги-оппа? Юнги утвердительно покачал головой и улыбнулся сквозь текущие ручьем слезы, он заправил за ушко прядку волос и еще раз вгляделся в нее. Она была поразительно красивой даже сейчас, когда ярко-голубые зрачки глаз стали на три тона темнее от слез. И он позволил себе, как Чимин тогда, удариться в мысли о быте на какие-то доли секунд. Он уже представлял, как будет учиться делать косички, покупать учебники, вновь повторять математику и биологию, а потом отгонять приставучих парней, что будут несколькими классами старше. Он уже не представлял себя без этого ребенка, с которым за несколько минут сроднился будто бы по крови. Потому что у него как минимум долг перед Чимином, который вернул ему веру в человечество. – Всему свое время, Ёни. Когда-нибудь мы все вместе встретимся там. Но это будет не скоро. – Ничего, мы с тобой подождем. Тем более, они всегда будут нам помогать. И Юнги действительно чувствовал, что будут. Потому что из-за облака снова выглянуло солнышко на этих словах и залило своим желтовато-мягким светом всю палату.

***

И вот уже на его столе бардак, в его зале с теплыми полами стоит маленький столик с усаженными по стульчикам куклами, в который они часто играют по вечерам. Только теперь к столику с несколькими кружками прибавился набор кухни, который подарил «Гуки». Теперь в его прихожей тонны песка, потому что любимое место для игры во дворе – песочница. Теперь в его теплом шкафу маленькие желтые кеды, к которым они купили тонкое желтое платье, которое «как у принцессы». Теперь в его документах отдельная папка со всеми выписками из больницы об удачной операции и периоде реабилитации, со всеми бумажками по удочерению и передачи опеки, а также судебными разбирательствами с биологическим отцом, который получил условный срок по статье «доведение до самоубийства». Теперь в его сердце на одного маленького человека больше. С которым не так-то просто, с которым не всегда все солнечно и приятно. С которым часто приходится ругаться за беспорядок и нежелание играть в какие-то развивающие игры или учиться считать по палочкам. С которым часто приходится разговаривать и успокаивать от ночных кошмаров, ведь все еще боится остаться одна, боится, что Ги-оппа тоже уйдет и ей придется справляться самостоятельно, хотя она уже так привыкла к нему и его заботе. Возможно, в его сердце на двух маленьких человеков больше. Он не уверен точно, но Чонгук стал неотъемлемой частью жизни и «атрибутом» их квартиры, потому что без него тут бедлам, развал и битва за вредную еду, потому что готовить что-то полезное он пока что так и не научился. Без него нет звонкого смеха, потому что Юнги называют оппой, а его – нет. Без него нет осознания, что рано или поздно придется двигаться дальше. Без него Юнги все чаще выискивает в ребенке черты Чимина, за что каждый раз винит себя и выслушивает по вечерам. Теперь в его серванте на тридцать маленьких кружек больше, потому что Ёни доставляет большое удовольствие покупать себе по кружке с каждой закупки продуктами. И он просто изменил бы себе, если бы отказал в этом удовольствии ребенку. Теперь он все чаще смотрит на небо, когда ему тяжело. Он ищет в нем поддержки даже в самые пасмурные дни, когда от солнца нет и следа, и всегда находит. Он часто не справляется со всеми свалившимися на него трудностями, часто не понимает, как именно нужно воспитывать и ребенка, и Чонгука, и даже самого себя. Но, когда он смотрит на небо, все становится чуточку яснее и легче, как будто небо ведет его. Теперь он поверил в то, что возможно настолько сильно любить. И только потому теперь на тумбочке стоит небольшой круглый аквариум с одной золотой рыбкой, которой дали имя «Чимчим». Ёни всегда хотела себе ее, потому что Ёни все равно скучала по старшему брату, потому что они оба хотели заботиться о том, кому этого так не хватало. Теперь они улыбаются назло, как Чимин тогда, на асфальте. И их уже ничего не сможет сломить, потому что они дали обещание Чимину, что они – справятся.