Всё, что от тебя осталось

      Чимин, как и тогда в клубе, одним глотком осушил стакан соджу, который по всему столу прокатил ему мужчина одним толчком. Он прикусил губу и даже не моргнул, когда горячее пойло полоснуло его по глотке, проникая по пищеводу в желудок.       Юнги всегда поражали подобные выходки. Он был абсолютно точно уверен, что люди, выпивающие залпом крепкий алкоголь, не дрогнув ни одним мускулом, с таким же каменным спокойствием могут снести кому-нибудь голову и даже внимания не обратить. Чимин же показательно спокойно сидел напротив, смотрел в одну точку на линолеуме кухни и не шевелился, казалось, даже не дышал. Еще чуть-чуть и он ушел бы слишком глубоко в себя, откуда уже не возвращаются нормальными, обычными людьми. Юнги уверен, что таких моментов в жизни Пака было через край.       – Хватит молчать, Чимин. Всю жизнь ты молчал, так наберись смелости, и попроси о помощи, – пытался вывести на эмоции Юнги, пытался разозлить и раздуть этот неумолимо затухающий огонь в груди парня.       – Не получится, – как-то скомкано отозвался Чимин со своего места и откинулся на спинку стула, буквально швырнув в Юнги свой пустой взгляд.       Юнги передернуло. Он каждой клеточкой тела ощущал эту стадию отрицания ситуации, когда ты спокоен, расслаблен и не осознаешь до конца происходящего. Чимин сейчас находился именно на этой остановке: плечи его были расслаблены и не дрожали, как полчаса назад в больнице, когда в отделении ПНД ему зашивали предплечье, превращенное им же самим в кусок мяса. Здоровая ладонь спокойно лежала на столе, тонкие короткие пальцы не заламывались и не сжимались из-за эмоций. На лице был пугающий штиль, ни одна эмоция не проскальзывала даже в глазах. И, если бы Юнги не знал всей ситуации, он бы подумал, что Чимин сейчас умиротворен и спокоен, готовится уснуть и отойти в мир цветных снов.       На деле же Чимин готов был отойти только в другой мир, закрыв глаза. Кажется, он и не моргал совсем, потому что боялся именно этого исхода. Он притих и пытался ухватиться хотя бы за одну мысль, но голова была пугающе пуста. И Юнги эту пустоту читал в его зрачках, которые почти сливались с радужкой, походя на два бездны.       – Что зн-       – На эмоции вывести не получится, – перебил Чимин, медленно перекатывая по спинке стула голову, с одного бока на другой. Он словно пытался рассмотреть Мина со всех выгодных сторон, как свою потенциальную жертву.       Юнги впервые отметил, что ему страшно. И это не липкий страх, который заволакивает все тело целиком и усиливается в геометрической прогрессии прямо пропорционально времени, нет. Это тихий ужас, который подкрадывается слишком медленно, чтобы быть замеченным. Он не замечает, как с каждым мгновением, он пугается Чимина все больше. Просто отмечает переходы страха на все новый и новый уровень. Чимин пугал своим спокойствием, которое не вязалось с его состоянием.       – Ты способен на эмоции, Чимин, не ври сам себе. Ты живой, – подействовало как спусковой рычаг.       Чимин слишком медленно поднял на него взгляд. Легче не стало нисколько, теперь эта пустота в чиминовых зрачках смотрела прямо на него. Минутное наваждение, Юнги подумал, что было бы действительно лучше оставить Пака в отделении психиатрички, потому что это – совсем нездоровый взгляд. Но в следующую секунду по лицу напротив поползла усмешка.       И снова, как со страхом, она незаметно становилась больше и больше. Юнги не видел, как напрягаются мускулы на лице Чимина, но эта улыбка вопреки всему становилась только шире. Чимин выглядел поистине безумным в этот момент. И Юнги не уверен, что это актерская игра с целью запугать собеседника, чтобы тот прекратил свои провокационные речи. Это истинная сущность, которая крылась где-то в глубине.       – Живой, – Чимин тихо столкнул это слово с одного уголка безумной усмешки в другой, распробовал слово на вкус и мелко дернул подбородком в сторону, – А на кой черт такая жизнь, а, Юнги?       Юнги пытался привыкнуть к этому разбитому голосу, что с каждой буквой лишь сильнее наполнялся горечью и тяжестью. Чимин, казалось, способен был выплюнуть все скопившееся в нем одним комком слизи, крови и чего-то токсичного. Одним плевком утопить в этом своего друга, любовника – да как угодно. Он в этом, в принципе, мог весь мир утопить, потому что этот несправедливый мир уже сидел слишком глубоко: по самые гланды и дальше.       – Мой отец был хорошим человеком. Он любил мою маму, даже слишком сильно любил, и потому не смог смириться с тем, что она так хороша собой даже будучи уже не в юных годах. Он хотел закрыть ее… в золотой клетке, пускай будет так, отгородить ее от этого мира, где все вокруг так недостойно ее. Нет, он не был одержим, он просто не мог поверить, что когда-нибудь эта его любовь даст трещину, перейдет в обычный быт, а мама уже не будет для него столь красивой и привлекательной.       Видит бог, никто из них не просил говорить. Чимин не хотел рассказывать, а Юнги не собирался на него давить. Все вышло спонтанно, само собой, как будто сама вселенная подталкивала Пака разговориться. Потому что еще одного безумца, потерянного в пространстве и времени, эта земля не перенесет. Юнги почти на ментальном уровне ощутил, как содрогнулся воздух, атмосфера становилась на такой пугающей, однако он все еще неосознанно вжимался в спинку своего стула затылком.       – И вот он наконец-то не выдержал попытки моей матери жить полноценной жизнью. Ну, знаешь, как у всех, кто рано завел ребенка: подруги, салоны красоты, карьерная лестница, желание ходить по ресторанам и клубам. Немудрено, маме было всего лишь тридцать один. Сразу после ее юбилея, кстати, где она была такой красивой… – Чимин спокойной улыбнулся, ударяясь в свое воспоминание о матери, – Попросил прощения, собрал свои вещи и ушел. Не знаю, что с ним происходило после этого, но он умер через года полтора, наверное. Я, если честно, даже не знаю, кто занимался его похоронами и где его могила. Мне тогда было четырнадцать, я еще не мог разобраться в чем-то самостоятельно.       Юнги старался слушать внимательно, чтобы не упустить какой-то важной детали, которая поможет им справиться с этой проблемой. Поможет преодолеть всю несправедливость и жестокость этого мира, что сказалась на одном только Чимине из семи миллиардов вариантов мишеней этой планеты.       – Мы жили с мамой вдвоем. Квартира была наша, платили мы за нее не много. Она с каждым днем лишь хорошела, потому что ничем не была ограничена больше. Я всегда был самостоятельным ребенком, да и никогда не был против того, что она пыталась устроить свою жизнь, – Чимин гулко сглотнул, наткнувшись на что-то острое в воспоминаниях, – Но однажды она пришла с очередного свидания не с шикарным букетом роз или дорогущей побрякушкой. Она пришла с мужчиной.       У Чимина на глазах появилась странная пелена. Она больше походила на тонкую кромку слез, которая заволокла целиком весь глаз, а не только нижнее веко. Юнги впервые видел такое нежелание плакать, которое противостояло цистерне несдерживаемых слез. Чимина сейчас физически должно было переломить от такого потока эмоций, который неожиданно нахлынул на него. Ему было легче минутой ранее, когда внутри не было вообще ничего.       – Уён не сразу проявил себя. Он был чутким и вежливым, постоянно помогал маме по дому, мне – с домашним заданием, разговаривал со мной, когда меня что-то волновало или не получалось. Я даже обрадовался, что наконец-то появился кто-то, кто может по достоинству оценить мою мать и иметь достаточную уверенность в себе, чтобы признать, что красивая женщина рядом это не плохо. Это – хорошо, – Чимин ухмыльнулся, но теперь не безумно. С горечью и тоской, – Но все было маской. Он был таким ровно до того момента, пока мама не забеременела.       Чимин подтянул к себе пустой стакан, который все еще хранил запах спирта. Его стадия отрицания медленно, так же, как и расползающаяся по ротовой полости горечь, перетекала в гнев, отчего просто необходимо было занять чем-то свои руки. Юнги хорошо знал это беспомощное состояние, когда хочется разгромить всю мебель, но приходится спокойно сидеть и холодно рассуждать. Смотреть на то, как Чимин перешитой рукой пытается перекатывать стакан, было почти невыносимо, потому Мин поднял взгляд на говорящего.       – Он тогда увидел тест, ухмыльнулся и почти пропел: «Теперь ты никуда не денешься, милая». Мы с мамой тогда не поняли, в чем суть, думали, он так неудачно пошутил, но после этого жизнь превратилась в ад. Он не приносил домой ни копейки, выдавал матери какие-то гроши на продукты. Ни воной больше, чтобы она не купила себе косметику или какую-то новую вещь, еще чего лучше – не сбежала. Он одевал ее только тогда, когда нужно было выйти в свет. В остальное время относился к ней, как к прислуге.       Чимин с силой сжал в здоровой руке стакан. Юнги показалось, что даже грани не выдержат этого напора и лопнут под пальцами. Он был только на вид слабенький, однако, сил ему хватило бы придушить человека голыми руками.       – Он любил ей пользоваться. Даже на последних сроках беременности он изматывал ее по нескольку часов. Мама превратилась в худющую и истощенную... подстилку, которой хотелось только петлю на шею да побыстрее. И мы, наверное, могли бы уйти. Я просил ее много раз, но она не догадалась ранее откладывать деньги, чтобы просуществовать самостоятельно. Положилась на любовь своего мужчины. Дура.       Чимин почти выплюнул это слово, но тут же поднял голову к люстре, будто извиняясь перед покойной. Он не считал ее таковой, просто последствия ее мелких ошибок оказались фатальными для самого Чимина. Следующей точкой отсчета должен быть торг, если Юнги не ошибался.       – В итоге, она родила мою малышку Ёни. Этот урод никогда не подходил к ней. Выдавал какие-то деньги, но только на памперсы. На еду этого не хватало при всем желании. Он не занимался воспитанием, не пытался как-то помочь мне, пока я метался от больной матери к сестре. Он только приходил, вытрахивал из нее последние силы, требовал пожрать и ложился спать. И так до конца. И сколько бы я не просил мать, она не хотел уезжать. Он держал нас только потому, что она была поразительно красива, даже когда болела.       Юнги прикусил указательный палец, стараясь не выказывать никаких эмоций. Он хотел бы размазать этого Уёна, как мелкую и тупую букашку по стеклу, а остатки скормить каким-нибудь стайным животным. Но больше всего в нем было жалости. Жалости к этому маленькому, беззащитному Чимину, у которого просто не было возможности осмотреться и придумать план побега нормальной жизни. Он просто не успевал жить эту жизнь, как положено в его возрасте.       Чимин же теперь не мог удержать себя на месте. Она встал со стула, принялся ходить по небольшой кухне туда-обратно, обнимая себя за плечи. Он порой с силой сжимал их, стараясь удержать себя в этой реальности, но этого хватало ненадолго. Чимин вновь заходился в плаче, только не истерическом. Каком-то отчаянном.       – Мама умерла. Я организовал похороны на то, что откладывал, как только узнал о ее болезни. Старые друзья помогли деньгами, я еще долго пытался рассчитаться с ними, но они только отмахивались и не хотели у меня ничего брать. Уён же не вложил ни копейки, но с каждым днем становился все злее. Я старался не появляться дома в тот момент, когда он приходил с работы. Оставлял наготовленный ужин, собирал Ёни и уходил часа на три-четыре, чтобы прийти и застать его уже спящим.       Юнги напрягся. Он чувствовал, что они подходят к какой-то точке невозврата. По Чимину это тоже было видно, потому что глаза вновь опустели, слезы прекратили скатываться по щекам, а руки – трястись. Он просто замер, словно загнанный и смирившийся зверь. Начиналась стадия торга с судьбой.       – Я, знаешь, до последнего думал, что не такой уж он и плохой человек. Что он злится так из-за смерти мамы, что он просто не проявляет эмоций, но на самом деле не может смириться, – Торг. Чимин дошел до этой стадии, и Юнги думал, что он расслабится, ведь дальше только смирение, но с каждым словом, которые Пак старательно подбирал, чтобы не сделать больнее, он только сильнее напрягался, – Однажды вечером он пришел раньше. Я не успел выйти.       Юнги предположил все самое страшное: отчим накричал, избил, выгнал из дома, сделал что-то с Ёни – последнее, кстати, подписало бы Уёну смертный приговор. Хотя, рассказанного уже достаточно, чтобы спихнуть морального урода прямиком в ад. Но Чимин только усмехнулся и полез в свой телефон, начал елозить пальцем по дисплею, размазывая собственные слезы и всматриваясь во что-то на экране. Не в силах больше сносить эту пытку, он передал свой телефон Юнги и закрылся от него ладонями.       Перед лицом оказалась фотография. И Юнги с первого взгляда не смог понять, почему там два Чимина. В глазах от слез троилось, но это было слишком. Он приблизил изображение, всматриваясь в каждую деталь, после чего стало ясно, что одна фигура – действительно Чимин, только чуть моложе и свежее, без синяков под глазами. Радужки его глаз были немного светлее обычного, а волосы смотрелись выгоревшими на солнце: Чимину тут не больше семнадцати.       Рядом с ним была женщина. У нее были точно такого же светлого и мягкого оттенка волосы, такие же глубокие голубые глаза со своеобразным разрезом. Она и улыбалась точно также. Чимин был невероятно похож на свою мать. Только сейчас, все еще с недоверием отдавая Чимину телефон, Юнги ощутил мощь генетики.       – Он пришел пьяным. От него еще с порога несло каким-то портвейном, до сих пор терпеть не могу эту дрянь, – Чимин ощутил этот вкус на языке, Юнги был в этом уверен, потому что парень поморщился, гуляя языком по внутренней стороне собственных щек, - Он попросил меня уложить Ёни и прийти к нему в комнату. Ты даже не представляешь, как он это говорил… он почти приказывал мне одной интонацией.       Юнги почувствовал, как волосы на загривке встают дыбом. Одна мысль о продолжении пугала, выворачивала наизнанку, выбивала последний воздух из легких – и все последовательно, с чувством и расстановкой. Чимину было еще хуже, он испытывал все эти чувства разом, отчего пошатнулся и остался в горизонтальном положении только благодаря крепкой хватке и столешнице под рукой.       Юнги подскочил со своего места, приобнял покачивающегося Пака за талию и, не обращая внимания на сопротивление, отвел в зал. Он усадил своего маленького, нежного и разбитого Чимина на диван, а сам присел на корточки перед ним. Чимин не мог собраться, он перебирал свои пальчики и пожевывал губу – имел самый жалкий вид. Юнги еще никогда с таким не сталкивался, не знал, как вести себя правильно, чтобы не усугубить.       – Я подумывал сбежать. Он ушел в душ, но оказался ушлым – закрыл дверь на все замки и забрал с собой ключ. Я отсчитывал секунды, сидя в его комнате и дожидаясь, когда он зайдет. Мне кажется, мое сердце не билось с момента, когда вода в ванной стихла и до тех пор, пока я не встретил тебя.       Чимин выкладывал на стол все козыри. Он сдавался прямо сейчас. Его белым флагом был пропитанный йодом и кровью бинт на исполосованном предплечье. Юнги не принимал это за слабость, он лишь старался вместить всю ту боль, что жила в хрупком и невинном на вид мальчишке. И он действительно не понимал, как с подобным багажом можно было быть таким солнечным, таким открытым и добрым по отношению ко всем окружающим. Как можно было сохранить в себе веру в человечество после всего произошедшего? Чимин для него был нереальным.       – Он зашел, и я сразу все понял. В первый раз я пытался сопротивляться, пытался отказать ему, но он был сильнее. Я превратился в него в ту же самую вещь, какой была мать. Он буквально вбил в меня факт того, что мы с ней очень похожи. Иногда даже называл меня ее именем.       Чимин все время, пока говорил, смотрел куда угодно, но не на своего Юнги, сложившего руки у него на коленях. И Юнги ощущал это желание сбежать, эту тысячелетнюю усталость и ненависть ко всему окружающему. Он про себя подумал, что сам уже давным-давно повесился на ближайшей веревке и даже не пытался бы бороться. Какой смысл? За что? На чем держался этот парень? Загадка. Которую Юнги, наверное, никогда не разгадает.       – И так каждую ночь. Раз за разом. Он приходил, делал со мной то, что хотел, уходил…       – Но зачем т-       – Деньги, – перебил снова Чимин.       Юнги уже понял, что он не хотел слышать чужого голоса. Для него это будто бы была исповедь, о которой он так давно мечтал. Он хотел поговорить сам с собой, но, чтобы рядом был тот, кто смог бы помочь разобраться, если все зайдет в тупик.       – Он давал мне много денег. Он думал, что это будет работать как с мамой, но я покупал на эти деньги только все самое необходимое, отчитывался ему за каждую потраченную вону, правда прибавлял в цене к каждому продукту, а остальное надежно прятал, отдавал на хранение друзьям и так далее. Я смог скопить достойную сумму, которой хватило бы на съем жилья и скудное пропитание на месяц.       Чимин глянул в сторону столика с игрушками. Что-то болезненно сжалось в нем, и он с силой надавил на свое предплечье, вызывая волну физической боли у себя, чтобы вернуть себя в сегодняшний день, и фантомной – у Мина. Их обоих скрутило сейчас, только Пак отошел быстрее. Юнги к такому не привыкший, он не знал, как справляться.       – Я уже почти вышел. Подошел поцеловать сестру, потому что просто не мог забрать ее, мне казалось, мы не сможем выжить вдвоем. Я хотел забрать ее сразу же, как устроюсь. Это было какой-то… наваждение, я был не в себе. Я бы себе никогда не простил. Ёни тоже похожа на мать, кто знает, что мог бы сделать этот ублюдок, – он снова был не здесь. По пустоте в глазах читалось, что Пак сейчас в своей голове, в своей памяти, – Ёни тогда сказала: «Не уходи». Она смотрела на меня так осознанно... ей было всего лишь два года.       У Юнги внутри все похолодело в тот момент. Эти дети совершенно не заслужили то, что навалилось на их плечи. Он действительно не просили появляться на этот свет, не просили такого отношения к себе. Они просто хотели любить и быть любимыми. Не друг дружкой, этого у них было в достатке – взрослыми, которые в идеале ответственны за них.       – Я в бреду скидал какие-то ее вещи и забрал ее. Мы почти столкнулись с ним в подъезде, я вовремя забежал к нашей соседке. Думал, что умру от страха.       В глазах его что-то блеснуло прямо на слове «умру». Юнги снова чувствовал этот обволакивающий его страх. Его бурлящая от ненависти кровь вдруг начала затормаживать свой бег, а по коже поползли мурашки. Он как будто всем телом ощутил грядущее и неизбежное.       – А потом бесконечные звонки, угрозы, предложение денег и помощи, извинения, нечаянные встречи в каких-то клубах… Все как один день. Я держался только потому, что дома меня ждала Ёни. Мне приходилось оставлять двухлетнюю малышку на пять, а то и больше часов. Сердце каждый раз было не на месте, но она у меня молодец. И все вроде бы начало налаживаться, я устроился к тебе, я познакомился с тобой и твоим коллективом, я понял, что есть еще люди светлые. Такие, как ты, как ты Тэхён, как Чонгук… вы вдохнули в меня жизнь, я считаю вторым днем рождения тот день, когда ты согласился взвалить меня на свою шею.       Чимин вдруг все же поднял глаза. Он уставился на Юнги каким-то совершенно новым взглядом, от которого по коже ползли мурашки. Во взгляде смешался страх и осознание, осознание и страх. Юнги заволокли эти мысли, он не заметил, как Пак сполз к нему на пол и уткнулся мокрым и горячим носом в его грудь. Все тело его пробивала мелкая дрожь, конечности были горячими. Чимин будто бы заболел, но старался не показывать этого. Юнги способен был только запустить руку в его волосы и прижать к себе чуть сильнее.       – Я просто не мог, понимаешь. Я такой запутавшийся и неудачливый, такой грязный. А ты такой сильный, уверенный и целеустремленный. Я чувствовал себя рядом с тобой почти никем, меньше крошки хлеба на столе. И я бы не пересек эту черту никогда, если бы ты сам мне позволил. Я не понимаю, чем смог заслужить тебя, твое доверие, твою… любовь?       – Верно, – Чимин позволил вставить ему слово, наконец найдя в себе силы оторваться от чужой теплой груди и опереться спиной на подножие дивана, – Мою любовь. Потому что… Чимин, «ты не плохой человек. Ты хороший человек, с которым случилось очень много плохого». Но это никак не повлияло на тебя, ты остался таким же теплым и светлым, каким был изначально создан. Это поразительно, Чима.       Юнги протянул ладонь и мягко коснулся чужой щеки. Он приласкал этого заблудшего в собственном горе ребенка, которому, казалось, уже ничего не нужно и ничего не поможет. Ему намного раньше нужна была помощь, ласка, забота, теперь же – покоя и ничего большего. Но он притянулся на секунду к теплу, прикрыл глаза, наслаждаясь мгновением нежности, а потом самостоятельно отстранился от руки. Взгляд его на этом моменте потух окончательно.       – Я думал уйти с работы, когда понял, к чему катятся наши отношения. Я уже чувствовал, что ты пытаешься вытянуть меня, но я неумолимо тянул тебя за собой… Ты понимаешь, о чем я, ты чувствуешь это сейчас.       Юнги чувствовал. Он ощущал себя на глубине морского дна и даже немного ниже. Сверху была убийственная тоща воды, которая одним только чудом до сих пор не убила его, не оставив и мокрого места. Но ради Чимина он готов был и на это.       – Но Уён нашел меня. Пришел ко мне домой, избил меня почти на глазах малышки. А потом запер ее в комнате и… – все его тело воспротивилось этой мысли, но он пережевал ее и выплюнул, – Я никогда не испытывал такой боли. Сколько бы не пытался повторить лезвием, а все равно было не так. Он отвалил мне тогда баснословную сумму денег, но я просто швырнул их пачкой с балкона, прямо ему на капот.       – Это те синяки у тебя на спине… это он?       – Да. Та ночь, когда мы были с тобой вместе. Она была всего лишь через неделю. Не знаю, говорят жертвы насилия еще долго не могут справиться с этим барьером. Но мне было с тобой хорошо, правда. Я чувствовал, что нужен тебе не так, как ему. Я чувствовал, как ты нежен и осторожен со мной, как ты давал мне несколько раз право остановиться. Я почти не верил, что люди могут быть такими.       Чимин смотрел прямо перед собой. От его взгляда хотелось закончиться быстрее, чем весь его длинный и тяжелый монолог.       – Не учел этот ублюдок только то, что у меня камеры стоят, чтобы следить за Ёни. Мало ли, что могло случиться. Я подал в суд за причинение тяжких и изнасилование. Сесть он, конечно же, не сел, отмазали. Но опека оказалась не подкупной, родительских прав его все-таки лишили. Я переписал малышку на себя. Теперь во мне борется два мнения: зря, что не взял тех денег, их бы хватило на операцию, а значит я бы не зря выстрадал это. Но потом я осознаю, что узнай когда-нибудь об этом Ёни, она бы не захотела жизни, полученной такой ценой.       Юнги с каждым словом чувствовал, что что-то неизбежное уже дышит ему в шею. У Чимина вновь не дрожали руки, все тело было расслаблено. Он возвращался в свое вегетативное состояние, в котором не было ни эмоций, ни проявлений каких-то жизненных функций. Он просто сидел мертвенно бледный и смотрел куда-то чуть выше минова плеча, иногда сжимая свой окровавленный бинт, но уже ничего не ощущая.       – Он долго искал меня после лишения прав, я несколько раз менял квартиры. Помнишь, когда я пропал из редакции на месяц? Мне просто было необходимо иметь возможность быстро взять все свои вещи и перебежать на новое место, я не мог работать. Но все же он как-то нашел меня, пришел в квартиру, почти с ноги вынес дверь и снова избил. В тот день я уже был не в силах бороться, и потому… привел тебя. Прости, что я тебя в это вмешал, но я больше так не могу. Как бы я не старался, у меня ничего не получается. Наверное, не судьба.       Юнги ощущал подкатывающий к горлу ком, все внутри охладело за мгновение, когда Пак остановил на нем свой взгляд. Оба они уже понимали исход этой истории, но Юнги просто не желал верить в это, сопротивлялся этой мысли и скрывал от себя. Он просто старался не думать.       – Но знаешь… Я рад, что встретил тебя. Ты показал мне все то, чего мне так не хватало: дружбу, трепет, симпатию, любовь, заботу, ревность – и пусть Чонгук простит меня, потому что я действительно не хотел вставать ему преградой, он достойный парень, верю, что он сможет быть счастливым. С тобой у меня все было по-настоящему, как должно быть у всех людей с самого начала. Чимин сжал запястье Мина своей здоровой и холодной ладошкой. Юнги не почувствовал пульсации под чужими пальцами, на глаза медленно наплывала пелена из слез. Он только шестым чувством понимал, куда катится этот разговор, а сам беспокойно слушал и пытался осознать, что же заставляет его трепетать. – Я на какой-то момент подумал, что все может быть хорошо. Что вся моя жизнь до тебя – обман, слишком тяжелый и болезненный урок, чтобы я научился ценить. Я даже подумал, что смогу оправиться и все забыть, излечиться, понимаешь? Знаешь, это, наверное, глупо, но я действительно ночами засыпал с мыслями о каком-то совместном быте, мечтами о том, как мы вырастим Ёни и будем счастливы. Я думал, что справлюсь, но я так устал.       – Чимин, мы справимся, мы сможем, – начал судорожно хвататься Юнги за ускользающую реальность, но Пак только мягко скользнул ладонью с запястья на плечо и заглянул уже не в глаза, в самую душу посмотрел. Чимин смотрел совсем без какой-либо надежды. Он вообще никак не смотрел, просто старался найти самый укромный уголок в миновой душе, чтобы спрятаться и отсидеться там до лучших времен. Он должен был схорониться в этой душе, чтобы в нужный момент озарить все своим солнечным светом и залить окружающее теплом.       – Да, справимся, – он сжал плечо, и рука его произвольно упала вниз. Как будто не осталась в нем и толики силы. Даже для того, чтобы дышать. Но, кажется, он нашел себе место, потому что внутри Юнги болезненно сжалось что-то под ребрами, – Ёни всего лишь за пару дней полюбила тебя, она увидела в тебе то, чего так не хватает мне – уверенность в завтрашнем дне, спокойствие и защиту. Она любит меня, уважает, но ей страшно со мной. Каждый день как на пороховой бочке, так ведь тоже выносимо. Пожалуйста, никогда не бросай нас…       В голове что-то смутно ёкнуло. Он увидел клубящийся перед глазами туман, почувствовал мягкое касание к своим влажным губам и скатывающиеся по щекам слезы. Щелчок балконной двери, метнувшийся взгляд к окну и ватные ноги, на которых он пытался пойти следом. Чимин весь похож был на изящную ласточку, готовую покинуть свое гнездо ранней весной: легкий, светлый, улыбающийся.       Несмотря ни на что, улыбающийся.       Он все сейчас совершал с какой-то нечеловеческой харизмой, от которой невозможно было оторвать глаз, рядом с которой невозможно было пошевелиться. Мягко и одним легким движением открывал окно, плакал беззвучно и так солнечно растягивал губы в улыбке, наклонялся слишком сильно вперед и выпадал. Юнги только успел вытянуть вслед за ним руку, ухватиться за кончик джинсов пальцами, ощутить напоследок их потертость и влажность.       Он считал секунды, пока не в силах разобрать картину, смотрел вниз.       Один. Вокруг все затихло, где-то на периферии отключили звук, он слышал только собственное сердцебиение.       Два. Сердце замедлилось, в ушах не стучала кровь. На кончиках пальцев горело ощущение от джинсовой ткани. Казалось, что у Чимина сейчас за спиной раскроются крылья.       Три. Кто-нибудь обязательно должен его спасти. Но он лишь падал, падал, падал… и все это время смотрел своим влажным взглядом, улыбался и неизбежно приближался к земле.       Юнги зажмурил глаза. Глухой хлопок. Кажется, последний измученный вздох облегчения.       И он действительно боится. Он боится открыть глаза, когда чувствует что-то тяжелое на своем плече, слышит тихое сопение вперемешку со слезами, проклятьями и молитвами, что срываются с губ так быстро и так смазано. Он тихо прижимает ладони к глазам, давит с силой, ловя желтый приступ, и тут же распахивает их, чтобы насмотреться пляшущими звездами на потолке. Не замечает уже собственных слез, собственного сбитого дыхания и тяжести в районе солнечного сплетения.       Он встает, бегло осматривает комнату. Больше нет уютного дивана, игрушечного кукольного столика и телевизора напротив. Нет вмятин на подушках, где несколько секунд назад сидел Чимин. Только его собственный диван со свернувшимся клубочком Чонгуком, пустующее кресло, арочный проем в прихожую и музыкальный центр на стенке, которая стояла полностью под стеклом. На каждом предмете следы его крови, везде мерещится его улыбка, с которой он лежал, распятый каменными джунглями и асфальтом, под каждым звуком скрывается его шмыганье носом и последние секунды смеха.       Все это вдруг теряет свой вес. Ничего не значит уже ни эта стенка с кучей ненужной посуды, ни этот ковер белоснежный на полу, ни этот диван с креслом в комплекте, ни арочный проем… ничего не значит, не имеет никакого смысла, потому что Чимин там, с переломанным позвоночником и разрывом внутренних органов, лежит и улыбается. Назло всем он улыбается, как будто посылает эту чертову вечность и клянется, что вернется лучшим человеком.       Юнги остервенело осматривает все пространство еще раз, а затем ослабевает и оседает на полу. Секундное желание разломать все к чертовой матери перебивается тихими «Чимин» с дивана. Действует как ведро холодный воды на голову, потому он обхватывает свои колени, прижимает их к груди и рыдает, рыдает, рыдает… он пытается вырыдать его изнутри, затопить слезами эту улыбку, отпечатавшуюся на обратной стороне его век.       Он засыпает и просыпается каждый день с этой улыбкой, чистит зубы и идет на работу с ней же. Он выполняет какие-то поручения, пишет статьи, взаимодействует с кем-то. И везде ищет эту улыбку, везде хочет натолкнуться на нее. Он сходит с ума, когда понимает, что больше никогда в жизни не прикоснется к волосам цвета ржи, не дотронется до самой нежной кожи, не прижмет к себе и не ощутит аромат море и кофе. Он бросается из крайности в крайность, когда до головы доходит, что рядом больше нет этого тихого смущенного смеха и нежности голоса.       Юнги больше ничего не хочет. Только теперь он окончательно осознает, что больше не увидит такой же улыбки в реальности. Раньше он старался держаться за свои воспоминания и глотки грызть любым специалистам, которые пытаются этому помешать, ведь была какая-то надежда, еще хоть раз прикоснуться, почувствовать, ощутить. Но теперь все рушится вместе с последней записью на диктофоне. Дальше только бесконечные попытки написать статью о таком человеке, как Пак Чимин... Но все бессмысленно. Ни одно слово, ни один некролог не сможет вместить в себя такого человека.       Он хочет умереть и сложить свою голову на поле боя с этими разрушенными воспоминаниями, потому что важнее них только…       – Ёни, – тихо говорит Юнги, сжимая в руках пустоту. Он каждый раз, сжимая кулаки, представляет, как барахтается от удушья в них весь этот чертов мир, который сотворил это с его Чимином, – Я все еще держусь, не слетаю с катушек только ради этой маленькой девочки, которая еще имеет шанс на нормальную жизнь.       Чонгука подкидывает на диване, он в секунду перестает плакать и смотрит на Юнги взглядом, который невозможно разобрать на эмоции. В нем есть все, от боли до счастья, от радости до тоски, от жизни до смерти. Он неосознанно сползает с дивана на пол и тянет к Юнги свои ручки. Он заключает личико Мина в свои ладони и заставляет поднять взгляд.       – Что? – глупо переспрашивает Чонгук, когда уже точно знает, о чем идет речь.       – Ёни. В доме малютки. Готовится к операции, на которую я не так давно перевел последние деньги. Я ведь обещал Чимину, что никогда не брошу их…       У обоих сбивается весь ориентир, курс стрелки их путеводной звезды поворачивается в диаметрально противоположную область. Они оба сейчас взрослеют на тысячу лет.