Лис и Кот или Как всё начиналось

Ночь — хорошее время суток. Ночью никому до тебя нет дела. Луна и насекомые — вот твои единственные свидетели и собеседники. А сверчков, паучков, комаров и мотыльков, в любом случае, терпеть легче чем людей. Ночью чувства и мысли отмирают и дают тебе наконец нормально посуществовать. Словно тоже уснули. Ночь вообще хочется остановить и никогда не вылезать из этого состояния. Кенме уж точно. Иногда он чувствует себя призраком, которому приходится изображать живого человека при свете дня. Иногда ему даже удаётся убедить себя в том, что он действительно живой человек, и старается усерднее. Однако сколько ни старайся всё равно бесполезно. Как вообще покойнику можно правдоподобно играть живого? Но приходит ночь. И становиться так плевать, кем он там будет притворяться утром. Она даёт тебе право наплевать на это. И вот он стоит посреди ночи обугленными чувствами, утопленными мыслями и кромешной пустотой, которая без изъяна вписывается в окружающую среду. Ночь — темнота и пустота. У неё и у Кенмы столько общего. Несправедливо, что от Кенмы что-то вечно требуют, а от ночи — нет. Дать они могут примерно одно и тоже. Психиатр не погладит его по голове за такие мысли. Кенма вздыхает. Он идёт вдоль тёмной улицы по мокрой дороге, залипая на мошек в свете фонарей и равнодушно наблюдая, как кроссовки тонут в лужах. Становится холодно. Кенма флегматично переводит взгляд на дом, в окнах которого горит свет. Он ещё с шоссе понял, что единственный не уснувший дом на их улице — его дом, но старательно игнорировал этот факт, пока не подошёл прямо к воротам. А он искренне надеялся, что их полуночные гости уйдут до его появления. Дверь открывается непозволительно громко для ушей, привыкших к тишине. Кенма бесшумно прошмыгнул внутрь, снял обувь и мокрыми босыми ногами прошёл в комнату, из которой слышались голоса. Ещё несколько минут он стоял в дверях, смотря на три макушки, воркующих на диване. В гостиной было тепло и уютно. В их доме не было тепло и уютно последние три года. Мама встала с дивана и развернулась, удивлённо посмотрев на Кенму. — Козуме, — осуждающе проговорила она с поджатыми губами и подошла к нему. Кенма прошёл мимо, не отходя от стенки, и посмотрел на гостей, которые встали с дивана. Перед ним стоял мужчина. Мужчина был одет в строгий дешёвый костюм, который весь из себя старался выглядеть дорогим. На лице у него была дружелюбная улыбка, а на ногах — ярко-синие носки с красными полосками. — Куроо Тецуро. Кенма медленно перевёл взгляд с носков на протянутую руку. Парень рядом с мужчиной лыбился как чеширский кот — немного натянуто, пугающе и чертовски счастливо. Кенма снова взглянул на большую ладонь и попытался нахмуриться. — Куроо, — прошептал он, пробуя на языке чужое имя. — Куро. — Козуме, — дёрнула его мать за рукав. — А мне нравится. Куро — звучит по-свойски, — ещё шире улыбнулся Куро. — Тогда как мне тебя называть? Козуме? Ко-чан? Козу? Куро, очевидно, ждал ответа на свой вопрос, но Кенма молчал и повисла тишина. Кенма повернул голову к мужчине. Тот всё это время так ничего и не сказал и выглядел очень смущённым. Видимо, он чувствовал себя неловко. — А как вас мне… Да всё равно, — проговорил он на грани шёпота и направился в свою комнату. — Козуме, — бросила ему вслед мама в третий раз. — Ничего, думаю мы вскоре сдружимся, — послышался Кенме низкий голос позади. Он застыл перед дверью и выглянул из-за косяка. Мужчина обнимал маму, чуть грустно улыбаясь, и гладил её по голове. Мама не позволяла никому к себе прикасаться. Кенма зашёл в комнату, но дверь почему-то не закрывалась. Он посмотрел на ногу, вставшую между дверным косяком и дверью. — Это было не очень красиво. Голос Куро не звучал осуждающе, как у мамы, скорее подтрунивающе. Может так прозвучало из-за его улыбки, которая, видимо, никогда не спадала с лица… Кенма не почувствовал, что должен извиняться. Он попытался пожать плечами, но получилось только напрячь мышцы — руки не слушаются. — Мы теперь вроде как родственники. Не будь таким безучастным. — Вы не первые, — прошептал зачем-то Кенма, рассматривая пол. Он не хочет конфликтов или ссоры, он хочет спать. Просто отстаньте. Так сложно не лезть, не мучить его разговорами, а просто отстать... Он не обидится, если о его существовании вообще забудут. Но вот он стоит перед слегка сбитым с толку Куро и нарывается. — Но последние. Куро не выглядит ни капли обиженным, и, похоже, очень уверен в своих словах. Кенма снова смотрит на маму. Они всё ещё стоят в обнимку, но она больше не кажется расстроенной. Мужчина что-то говорит, она смеётся, и он чмокает её в макушку. Кенма снова смотрит на свои стопы. Он и сам уже понял. Они действительно последние. — Спокойной ночи, Козуме. Говорит Куро и убирает ногу, всё ещё стоя перед ним, улыбаясь за них двоих. Кенма понятия не имеет, чего он ждёт, поэтому молча закрывает дверь. *** Кенма просыпается поздно и безразлично смотрит в светящееся окошко. Вчера он не закрывал шторы, не снимал одежду, не расправлял кровать, а просто зашёл внутрь и лёг поверх покрывала, мгновенно отрубаясь. Утро бьёт в глаза лучами солнца, теплом и жизнерадостной атмосферой, а Кенма чувствует досаду, что и сегодня проснулся. Завтра, скорее всего, случится то же самое. Он проснётся, откроет глаза, почистит зубы, позавтракает, пойдёт в школу… И не только завтра. Послезавтра. Послепослезавтра. Он будет вынужден что-то делать. От него будут что-то требовать. Кенма сжимает челюсти, чувствуя тошноту в животе и дрожь в кончиках пальцев. Он подносит ладонь к лицу — она дрожит и не останавливается, даже когда он сжимает её в кулак. Досада, страх, обида, боль встают комком в горле, и Кенма вспоминает. Он не выпил вчера таблетки. Кенма закрывает глаза, стараясь привести состояние своего организма в норму, и вслепую водит дрожащей рукой по тумбочке у кровати. Он хватает коробочку и выдавливает себе в рот одну безвкусную таблетку, заглатывая её без воды. Паника ослабляет ледяную хватку на шее и прячется под кровать. Кенма понимает, что надолго она всё равно не уйдёт, но сейчас ему без разницы, что случится после. Что случилось до. Что случается сейчас. Безразличие укрывает в мягкое одеялко и берёт за руку. Кенма глубоко вдыхает и поднимается с кровати, выходя наружу. Он идёт на кухню. Мама сидит за столом, нервно потирая руки, сложенные в замок. Кенма проходит мимо и открывает кран, наливая себе стакан воды. — Козуме, сядь, пожалуйста, — наконец решилась она начать. Кенма без вопросов сел напротив. Кажется у него дежавю. Два дня назад была точно такая же ситуация, когда она рассказала ему о том, что её новый мужчина собирается прийти в гости, благоразумно умолчав о его сыне. — Йошида очень дорогой для меня человек, и я верю, что вы с ним поладите. К тому же Тецу всего на год тебя старше — у вас есть, о чём поговорить. Он славный мальчик. Она улыбнулась, словно припомнила хорошую историю, доказывающую, что Куро славный мальчик. Она называет его Тецу. Кенма безразлично смотрел на маму, которая всё никак не может на что-то решиться. Он всё равно уже понял, о чём она хочет сказать. — Они завтра переезжают к нам, и это не обсуждается. Она наконец это произносит и резко поднимает взгляд. Она поджимает разочарованно или обиженно губы, видимо, из-за того что не дождалась от него желаемой реакции, и убирает руки со стола. — Козуме, я знаю для тебя сложно общаться с новыми людьми, но, пожалуйста, будь хорошим. Она встаёт и подходит к раковине, начиная мыть и так чистую посуду. Похоже, Кенма довёл её до слёз. Он недоумённо смотрит на неё ещё несколько секунд, а потом поднимается и подходит ближе. — Я буду. Тихо бросает он и уходит в свою комнату, не поднимая взгляд с пола. *** Помогая занести последнюю коробку с вещами, Куро падает прямо на лестницу с облегчённым вздохом. Это ещё ему повезло, что мебель они продают вместе с домом, а то лежать бы ему сейчас с грыжей позвоночника, после того как папа заставит его затаскивать внутрь их отвратительный диван. Он ни за что не выбросил бы этот раритет на помойку и не нанял бы грузчиков, а мучил бы сына. — Вставай, архаровец. Нечего сидеть на грязной ступеньке. Сказал он, похлопав его по плечу, и сел рядом. Куро ничего ему не ответил, а только выразительно поднял бровь. — Я взрослый, мне можно всё. — Это нечестно. — Мир несправедлив, сынок. Куро больно ткнул его в плечо и широко ухмыльнулся, когда услышал ответный ойк. Отпрыгнуть он успел раньше, чем возмездие успело свершиться. — Мальчики, не балуйтесь. Заходите в дом. Козуме-сан выглянула из дома и заговорчески улыбнулась Куро, подмигнув ему. — Тецу, я болею за тебя Папа встал, отряхивая штаны. — Почему никто не болеет за меня? Где справедливость? Куро ещё шире улыбнулся и прошмыгнул в дом, выкрикнув уже оттуда. — В мире нет справедливости. Папа зашёл, закрыв за собой дверь, и дал лёгкий подзатыльник Куро, который уже сидел за столом и поедал великолепную стряпню Козуме-сан. Папа сел рядом, чмокнув её в губы, утягивая за стол и не давая суетится без дела. — Пап, а ты помыл руки? — Так его, Тецу, — прыснула Козуме-сан. — Два на одного. Грязно играете. Сказал папа, но всё-таки подошёл к раковине. Два на одного. Два плюс один будет три. В доме живёт четыре человека, а не три. Куро покосился на закрытую комнату Кенмы, которую из совмещённой кухни с гостиной было видно лишь наполовину. Папа сел за стол, и прошло несколько минут в молчании, прежде чем Куро всё же открыл рот. — Козуме-сан… — Дорогой, я же просила называть меня по имени. — Норико. Сан, — добавил он после паузы. Было не по себе называть взрослого человека по имени, — Норико-сан, а Кенма, в смысле Козуме, он ещё в школе? Норико странно отвела взгляд и немного натянуто улыбнулась. — Нет, он дома, но… Папа сжал её руку в своей, подбадривающе улыбнувшись. — Милая, не переживай. Кенме просто нужно привыкнуть. Дай ему время. Она посмотрела на него и улыбнулась куда более спокойно. Куро не решился разрушать их идиллию словами и снова посмотрел на комнату Кенмы, молча продолжая обедать. Дело в том, что Кенма не привык. Ни через день. Ни через три Ни через неделю. У Куро с Кенмой разговоры всё ещё завязаться не получались. По правде говоря, они не вязались у Кенмы ни с папой, ни с Норико-сан. Единственное подобие общения между ним и Куро было в день их знакомства. С тех пор Кенма больше не бросил ему ни одного слова. Вообще ни одного. Куро начинает забывать, как звучит его голос, потому что он просто всегда молчит. Кенма совсем не разговаривает дома. Он вовсе не избегал Куро и не игнорировал его — просто молчал. Словно ему вообще нет дела ни до него, ни до того, что у его матери кто-то появился, ни до чего-либо ещё в этой жизни. Не может же он вообще ничего не чувствовать. Это, как минимум, стресс, когда в твой дом неожиданно врываются незнакомцы и заявляют, что теперь они будут здесь жить. Норико-сан уже говорила, что с Кенмой сложно. Куро думал, что его будут ненавидеть, а не… Что не? Не относиться равнодушно? Не замечать? К Кенме даже явных претензий предъявить нельзя: он не доставляет проблем или неудобств. Он словно пытается сделать себя незаметным. Ходит, как ёкай, случайно забравшийся в дом и уверенный, что его никто не видит. Может, у него просто трудности с выражением эмоций… Они уже неделю живут под одной крышей, но он понятия не имеет, как расположить к себе Кенму. Куро поселился на диване в гостиной, а отец — в комнате Норико-сан. Конечно, не роскошная опочивальня, но хотя бы не пустая удушающая комната в собственном доме, который уже почти удалось продать. У Норико-сан не очень большой дом с изобилием комнат, однако ему предложили выбрать между чердаком и небольшой кладовкой. Ему на самом деле глубоко пофиг, где обитать, но если уж выбирать, то что-нибудь с окнами. В кладовке без окон он чувствует себя Гарри Поттером. Конечно, здорово думать, что и ему где-то готовят письмо из Хогвартса, но Куро уже исполнилось шестнадцать, и вера потихоньку изживает себя. Чердак сначала нужно разобрать и устроить там ремонт, так что гостиная — всё, на что он может рассчитывать в ближайший месяц. Куро поднимается с дивана и тяжкими усилиями заставляет дойти своё тело до ванной. Там он сталкивается с Кенмой. — Доброе утро! — тут же хватается он за возможность и говорит, наверное, чересчур громко и жизнерадостно. Кенма медленно отводит взгляд от зеркала и без выражения смотрит на Куро. Он высовывает зубную щётку изо рта, выплёвывает пасту и безучастно покидает ванную комнату, оставив его глупо стоять в дверях. Разговора не получилось. Снова. Куро выдавливает на щётку пасту и начинает чистить зубы. Может он слишком много от него хочет? Когда Куро смотрит на Кенму, то вспоминает себя сразу после смерти мамы. Наверное, он бы тогда тоже не хотел заводить ни с кем знакомств, а если бы к нему ещё так настойчиво цеплялись, то вообще послал бы далеко и надолго. Куро ополаскивает лицо, рот, раковину и зубную щётку, засовывая её на место. Так и не придя к определённому умозаключению, он выходит из ванной. За столом уже сидят отец и Норико-сан. Иногда вмешиваться к этим воркующим голубкам не по себе — ведут себя как влюблённые подростки. — Приятного аппетита. — Присаживайся, Тецу. Хочешь чего-нибудь? У нас ягоды остались, хотя, наверное, они к завтраку будут некстати, — тут же подпрыгивает Норико-сан и начинает копошиться в холодильнике. — Было бы классно, — говорит Куро, как раз в тот момент, когда Кенма выплывает из своей комнаты. Он смотрит в пол и берёт пару блинчиков со стола, тут же намереваясь отправиться назад. Однако Норико-сан поворачивается и ставит плашку с ягодами на стол. — Так, молодой человек, позавтракайте здесь, — непререкаемым тоном говорит она. Кенма абсолютно не меняясь в лице подходит к буфету, берёт тарелку и садится за стол, начиная жевать блин. Повисла тяжёлая пауза. — Тецуро, Кенма, расскажите хоть, что там у вас в школе, — спасает положение папа. Кенма на секунду останавливается, поднимает взгляд и снова возвращается к прерванному делу, очевидно, не намереваясь ничего отвечать. Куро, как добрый самаритянин, вытаскивает завтрак из угнетающей атмосферы. Он начинает болтать что-то о школе, одноклассниках, новом учителе истории, ребятах из волейбольного клуба, домашке, перескакивая с темы на тему и не особо заботясь о целостности предложений. — Козуме, помой посуду, — сказала Норико-сан, когда Куро прекратил трещать языком, а все закончили есть. Кенма без пререканий поднялся и начал убирать со стола. — Давай, я помогу, — подхватил тарелки Куро и понёс их в раковину. Кенма никак не отреагировал. — Тецу, милый, не стоит себя утруждать… — Ничего, не переломится, — остановил её папа и посмотрел на часы. — Мне пора, удачи. Вам тоже хорошего дня, ребята, — сказал он и чмокнул Норико-сан в щёку. Папа ушёл на работу. — Козуме, ты выпил таблетки? Кенма только кивнул. Куро заметил, как судорожно сжались чужие пальцы на губке в этот момент. *** Оказывается, Кенма учится с ним в одной школе, только на другом году обучения. И почему он об этом узнаёт, когда им обоим приходится идти по одной дороге в одну школу? — Козуме, удачи, — успевает бросить ему Куро до того, как Кенма поворачивает в другое крыло. Он всё равно никак не отреагировал, так что Куро не может быть уверен услышали ли его вообще или нет. Тренировка сегодня отменена, поэтому домой он возвращается куда раньше, чем обычно. Всё ещё непривычно идти другой дорогой, но он непременно привыкнет. Он должен привыкнуть. Куро поворачивает у светофора, переходит дорогу у магазина канцтоваров и заходит в незнакомый переулок. Он проходит половину улицы, пока наконец не признаётся себе, что понятия не имеет, куда идти дальше и где он вообще находится. Он заблудился. Куро разворачивается и идёт обратно к школе, прокручивая в памяти все предыдущие повороты и ветвления улиц. Он чувствует себя полным придурком. Неделю ходить по одному и тому же маршруту и заблудиться в трёх соснах. Куро не привык так долго ходить. Раньше ему нужно было просто сесть в автобус на остановке у школы и выйти на конечной, а жил он прямо около этой конечной станции. Теперь ему приходилось плутать между домами. Он даже адреса не помнит. А позвонить отцу или уж тем более Норико-сан ему просто не позволит гордость. Куро приходит обратно к школе и решается начать свой путь заново, пока не видит знакомый портфель и тёмные волосы, исчезнувшие за поворотом. Он как ненормальный бежит за этот поворот. — Козуме! — орёт Куро на всю улицу и видит, как к нему поворачивается Кенма. Он не ошибся. Кенма как-то нелепо поднимает брови, словно изо всех сил пытаясь выдавить из себя удивление. Куро фыркает и подлетает к нему. Кенма делает шаг назад. — Козуме, привет, — запыхавшись выдавливает Куро из себя слова. — Я тут это, заблудился. В общем, доведёшь меня до дома? Кенма наконец опускает брови и медленным шагом начинает идти вдоль улицы. Они молча проходят несколько метров и у Куро в полной тишине начинает ехать крыша. Он начинает говорить обо всём, что попадётся на глаза, обсуждает сам с собой рекламу на заборе и бродячих животных, лишь бы не молчать. — Козуме, слушай… Начинает он разговор, который ни в коем случае не планировал, и вообще не думает, что начинать его на улице это хорошая идея. — Не знаю, что творится в твоей голове, но так нельзя. Куро не смотрит на Кенму, потому что не хочет видеть его пустой, как обычно, взгляд устремлённый в никуда. Хочется хотя бы иллюзию, что его слушают и понимают. — Мы все стараемся. Пытаемся построить семью. Из того, что осталось. Наши родители пытаются… Он глубоко вдыхает, не веря, что действительно собирается говорить об этом вслух, в то время как, все в доме ходят на цыпочках около этой темы. — Папа потерял человека, которого безумно любил. И я тоже. Я не знаю, что за дерьмо случилось в твоей жизни, но неужели ты не можешь даже попытаться дать шанс папе и твоей маме. Я ведь даю. Он не заплачет. Нет. Не здесь. Не сейчас. Не перед Кенмой. Его задача вправить ему мозги, а не сопли распускать. Куро вдыхает ещё раз. — Я знаю, что не нравлюсь тебе. И что мой папа тебе не нравится, но… — Нет. Куро останавливается. Он смотрит на Кенму и видит, что Кенма смотрит на него. Не сквозь него и не через него. Куро впервые получает от Кенмы такой прямой и открытый взгляд. У него просто невероятные глаза, в смысле какого-то невероятно странного оттенка, проникающего под селезёнку и сжимающего глотку. Вау. Кенма хмурит брови с лёгким оттенком притворства, но даже это притворство такое искреннее, что невозможно не поверить в его недовольство. — Ты не… — попытался Кенма заставить звуки складываться в слова, словно не говорил десятилетиями и забыл, как это делается. — Ты не не нравишься мне. И твой отец тоже. Не не нравится мне. Я даю им шанс. Как. Могу. Закончил он очень тихо и с огромными паузами чуть ли не после каждого слога. Но Куро не требует красноречия, чтобы понять. Он медленно расплывается в широкой улыбке, и только сейчас Кенма отводит взгляд обратно в асфальт. Он беспристрастно идёт дальше, пока Куро стоит столбом посреди тротуара и лыбится рекламе обоев. Это, определённо, огромный шаг вперёд. *** 03.04 Куро убийственным взглядом смотрит на настольные часы у телевизора. Часы никак не реагируют, скорее всего, из-за того, что всю убийственность этого взгляда скрадывают красные белки и мешки под глазами. Бессонница. Не то чтобы Куро сильно удивился этому явлению, но, с тех пор как они переехали, он спит как младенец. Вполне возможно, это благодаря великолепному дивану, который, несомненно, изобрели ангелы для богов. Похоже на девятую ночь его сна на этом диване высшие силы наконец поняли, что Куро не бог, и решили вернуть его на круги вечной бессонницы. Это пытка. Он не может уснуть уже хрен знает какую ночь, и это выматывает. Сильно выматывает. Самое отвратительное, что он проходил уже через это и думал, что Морфей и все песочные человечки стали к нему благосклонны. Слезать со снотворных то ещё приключение. Куро собирает всю сброшенную с дивана постель и заправляет её снова. Натягивает туго простынь, втыкая края в щели между сиденьем и спинкой, идеально расправляет наволочку, высовывая все уголки наружу, аккуратно кладёт сверху одеяло так, чтобы ни один край не свисал с дивана, заправляет это всё покрывалом. Закончив свой ритуал долбанутого перфекциониста, он садится на пол, опираясь спиной на диван и обнимая свои согнутые ноги. Когда две последние цифры переходят в число тридцать, Куро не выдерживает. Он поднимается. Он наворачивает несколько кругов вокруг дивана, несколько вокруг кофейного столика, рисует траекторией своего хождения цифры от нуля до девяти вокруг дивана и столика, алфавит латинский, парочку иероглифов. Статуэтки, фотографии, картины в гостиной на ощупь, вроде, красивые. Растения, которыми заставлена кухня от пола до потолка, ничем особо не пахнут, но на ощупь приятные. На вкус так себе. Куро проходит вдоль всей квартиры, цепляясь пальцами за стену, периодически спотыкаясь о расставленные по периметру коробки с его вещами. Он заглядывает в открытую комнату взрослых — слышно только сопение и тихий храп. Он идёт к комнате Кенмы, но дверь открыть не решается. Куро уже почти пошёл исследовать остаток дома. Но услышал всхлип. Сердце судорожно забилось в глотке. Куро положил руку на ручку и замер. Будет неправильно заглядывать внутрь. Он только заполучил каплю доверия Кенмы, он не мог взять и своим неуместным любопытством разрушить это хрупкое чувство. Многим нужно поплакать ночью в своей комнате. Куро прислонил ухо к двери и решил, что если не услышит ничего, из-за чего стоило бы переживать, то уйдёт. После всхлипа послышался ещё один. И ещё один. Шмыганье носом. Тихий стон. Ощущение, словно кто-то хочет зарыдать на весь дом, но закрывает себе лицо подушкой. После приглушённого грохота по ту сторону двери, Куро поворачивает ручку и залетает внутрь, до того как успевает подумать. Кенма стоит на четвереньках на полу. Он дрожит как в грёбаной лихорадке и зажимает рот рукой, истекая слезами. Куро в панике подбегает к нему и приподнимает за плечи, заглядывая в его огромные перепуганные глаза. Он смотрит с таким чистым ужасом, каким изображают только на картинах. Куро вспоминает, что считал Кенму неспособным выражать эмоции. Сейчас он думает, что предпочтёт наблюдать за его вечным безразличным выражением чем таким. Кенму пробивает крупная дрожь, похожая на судорогу, и Куро похоже пробьёт сейчас тоже. От страха. — Козуме, я… Что «я»? Что он вообще может сделать? Он не врач. Что происходит с Кенмой? Что ему делать? Что. Ему. Делать. — Я позову Норико-сан и вызову скорую. Он поднимается и чуть не выбегает из комнаты, но чувствует дрожащую судорожно сжимающуюся хватку на запястье. Куро поворачивается и сталкивается с заплаканными ошалелыми глазами напротив. Кенма открывает рот, как рыба на берегу, словно не может вдохнуть. Из его глаз градом текут слёзы. Он резко сжимает челюсти и упирается лбом в пол, зло ударяя по паркету свободной рукой. — Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Не надо. Не не-не надо. По-пожалуйста. Куро, не-не надо. Кенма начинает шептать как в бреду, заикаясь от слёз и недостатка воздуха. Куро понимает, что никуда и ни за кем он сейчас пойти просто не сможет. Он опускается на колени и чувствует, что у него скоро тоже начнётся истерика. Он бесполезен. Он не знает, что делать. Он не может ничего сделать. Он вообще ничего не может. Снова. — Козуме, что мне делать? Куро подползает к Кенме и насильно разгибает его дрожащее тело, приподнимая за плечи. Он шепчет в его мокрое лицо. — Что с тобой? Козуме. Кенма, говори. Что. Мне. Делать? Кенма раскрывает рот и зажмуривает глаза. — П-паника. «Паническая атака» Куро надеется, что правильно его понял. Он резко садится и затаскивает себе на колени Кенму. Он берёт его лицо в ладони. — Кенма, слушай мой голос. Только мой голос. Вдыхай через нос на раз, на два выдыхай через рот. Понятно? Раз Вдох Два Выдох Раз Вдох Два Выдох Раз Два Раз Два Раз Два Раз Два Раз Два Кенма утыкается лбом Куро в шею, глубоко вдыхая на раз и выдыхая на два. Он всё ещё держит в руке его запястье и боится сбиться со счёта, потому что, кажется, что если он случайно всё-таки собьётся, то в ту же секунду просто задохнётся. Раз Два Раз Два Но Куро считал. Вслух. Чётко и громко, но всё ещё шёпотом, чтобы не перебудить весь дом. Хотя кажется, что одно его сердце может перебудить весь Токио. И сердце Кенмы. Раз Два Раз Дыхание Куро потихоньку начало успокаиваться, а подступившая к горлу истерика спадать. Он продолжал считать. Кенма всё ещё дышал шумно, но чисто, без хрипов и адской одышки. Кажется, ему становилось лучше. Раз Два В комнате было слышно только спокойное дыхание двух человек. И счёт. Даже сердце прекратило попытки выбраться из груди. Кенма не мог перестать шумно вдыхать и выдыхать, а Куро — считать. Раз Куро теперь в кошмарах эти цифры будут сниться. Он чувствует, как Кенма в его руках расслабляется, и только в этот момент может позволить себе лечь на спину и растечься лужицей по полу. Кенма расслабляет хватку на онемевшем запястье, раскладывая руки и ноги прямо на Куро. Лицо неприятно стягивает после слёз, губы солёные, а глаза, наверняка, опухли, как будто он хорошенько подрался. Завтра. Он, определённо, может пострадать по своему внешнему виду и завтра.