Лис и Кот или Как всё начиналось

«Ждите» — сказали врачи. «Ждите, когда он придёт в норму или умрёт. Мы больше ничего сделать не можем» — они не говорили. Но Куро и так понял. Вдох. «Всё будет хорошо, Тецу» — сказала Норико. «Не из-за чего переживать, Тецу» — она не говорила. Но Куро и так понял. Выдох. «Тецуро, сходи домой, поешь, переоденься и поспи. Так нельзя себя изводить» — сказал Йошида. «Тецуро, ты зря здесь тратишь силы и здоровье. Он вообще может не очнуться» — он не говорил. Но Куро… Сорвался. Он наорал на отца за то, что ему плевать, на Норико за то, что ей плевать, на медсестру за то, что ей плевать. Почему всем плевать?! Кенма же не виноват в том, что он твой сын. Кенма же не виноват в том, что ты не смог найти с ним общий язык. Кенма же не виноват, что он твой сотый пациент. Кенма ни в чём не виноват. Вы заказали ему частную палату, наняли лучших врачей, оплатили операцию по переливанию крови. А вы понимаете, что это всё не спасёт вас от сплетен, что вы отвратительные родители, которые довели своего ребёнка до самоубийства?! Потому что это правда. В частной палате Кенмы привезли ещё одну кровать и положили на неё Куро, обколотого успокоительными и с красной щекой от пощёчины. Почему не плевать только ему? В больнице ночь, а у Куро в груди дыра. Он плачет. Нос и брови некрасиво морщатся, губы некрасиво изгибаются, слёзы затекают в уши, из носа текут сопли, изо рта — слюни. И это так некрасиво и неправильно. И Кенма лежит бледный, как мертвец, с перевязанной рукой, закрытыми глазами и трубкой во рту. И это некрасиво и неправильно. И всё это. Некрасиво. Неправильно. Жестоко. Жестоко, что Кенма умирает из-за Норико, Йошиды, хирурга или медсестры. Жестоко, что Кенма умирает, и Куро умирает следом. Виноваты все. Виноват Куро. Коты живучие, говорят, — у них, в конце концов, девять жизней. Куро не хочет проверять, сколько жизней у Кенмы. *** Куро спускается вниз по лифту. Все частные палаты в огромной больнице находятся на самом верхнем этаже вместе с травматологией. Куро никогда не понимал, зачем ставить подобные отделы, как травматология, на десятый этаж когда, очевидно, что туда отправляются люди с проблемами в передвижении. Это же нелогично. Куро приезжает на первый этаж и идёт к автомату с кофе. Он не ел уже третий день и фактически уже этот третий день жил в больнице. Он часто слышал, что существует байка, мол, в больницах кормят отвратительно. Так вот. Это не байка. Это правда. Такой гадости он не ел даже в школьных столовых, в самые ужасные её периоды. Так что если не считать эту ложку каши, которую он тут же выплюнул обратно, он не ел ничего. Пищевод за двойной эспрессо с четырьмя ложками сахара его не поблагодарит, а вот мозг – возможно. Он покупает себе кофе, заменяющий приём еды на оставшийся день, и идёт обратно по ступенькам. Голова от голода немного кружится. Или же она кружится из-за больничного запаха спирта и врачей. Интересно, если от врачей в больнице так несёт… больницей, у них и дома всегда стоит такой же запах? Наверное, приходится постоянно покупать освежители воздуха… Или они уже привыкают к этому и игнорируют? Может им даже нравится. Есть вообще люди, которым нравится запах больницы? Куро доходит до своего этажа, и стаканчик с кофе из рук падает на пол вместе с его сердцем. Он видит Кенму с открытыми глазами. Куро перешагивает через коричневую лужу под крики уборщицы и проходит в открытую палату, где стоят родители, медсестра и врач. — Состояние стабильное, но о выписке даже не спрашивайте. Неделю ещё пролежит у нас, как миленький, — говорит доктор, что-то записывая в планшетке. — Физически он будет в порядке, а вот психологически… уже не моя компетенция, — тонко намекнул он на психиатра. Доктор ушёл из палаты, похлопав Йошиду по плечу и дав какие-то указания медсестре. Девушка поменяла капельницу, убрала трубку изо рта и молча удалилась. Кенма, не моргая, смотрит на окно. Куро пытается выковорить собственное сердце из пяток. — Козуме… Куро резко морщиться. — Его зовут Кенма. Кенма дёргается и закрывает глаза, сжавшись. На Куро смотрят перепуганные глаза Норико. Он стискивает зубы, признавая, что возможно, чуточку перегнул палку за последние три дня. — Простите, — выдавливает Куро, смотря на пол. — Можно я с ним поговорю? Йошида берёт Норико за руку, и они выходят из помещения, закрывая дверь. Белый цвет палаты неприятно давит на зрительные рецепторы, которые так и не смогли отдохнуть прошлой бессонной ночью. Куро просто стоит и смотрит на Кенму, бледного, худого, больного, но такого живого. Он чувствует, как его собственные плечи наконец расслабляются, и валится прямо на пол, опираясь плечом на кровать. Кенма всё ещё держит глаза закрытыми. Его кончики пальцев подрагивают. У Куро тоже. — Кенма, какого чёрта? — спрашивает он хрипло и устало без интонаций и выражения. Куро берёт Кенму за руку, поглаживая его незабинтованную ладонь. — Я не понимаю. Всё же было хорошо. Он морщится от собственных слов — если бы всё было хорошо, они бы не сидели сейчас здесь. — Тебе так невыносимо с нами? Кенма поджимает губы и едва заметно машет головой в стороны. — Нет, — прошептал он еле слышно. — Тогда почему? Куро чувствует себя бесконечно уставшим. Эти три дня выпотрошили его изнутри. — Вам было хорошо вместе. Кенма еле приоткрыл глаза, но на Куро так и не посмотрел. Он сложил руку в кулак, словно хотел уйти от прикосновения. — Я… не нужен вам. — Ты не можешь этого знать. Кенма медленно перевёл уставший взгляд на Куро с таким лицом, будто его заставляют произносит вслух то, что и так уже каждому известно. — Меня даже собственная мама не любит. — Кенма, я люблю тебя. Глаза Кенмы беспомощно расширяются, и Куро чувствует, как по щеке покатились слёзы. — Ты не имеешь право забирать себя из моей жизни. Не смей думать, что ты один такой несчастный. Думаешь, мне просто? Я уже потерял дорогого мне человека, и сейчас… Хотелось закричать от обиды и несправедливости, но он только сжимает челюсти и старается сделать голос ровным. У Кенмы тоже покатились слёзы. Его лицо выглядело очень беспомощным и перепуганным. — Кенма, ты понимаешь своей головой, что я просто не переживу твою смерть? Куро поднялся, всё ещё сжимая чужую ладонь, и наклонился, смотря прямо в глаза. — Кенма, ты нужен мне. Кенма выдохнул, шмыгнув носом, и закрыл заплаканные глаза ладонью. Куро положил лоб на её тыльную сторону, ткнувшись носом в его нос. — У тебя отвратительные волосы, — пробормотал Кенма. Куро хрипло рассмеялся, не прекращая заливаться слезами. — Я проторчал здесь три дня — у меня отвратительные не только волосы. Вчера меня накачали успокоительным, потому что я наорал на медсестру и родителей. Кенма подавился смехом, закашлявшись. Куро отодвинулся и рассмеялся ещё громче, растягивая губы в широкую улыбку. Кенма положил руку назад. — Я знал, что ты невыносим. — Не тебе меня судить. Ты чуть не убил себя и до смерти меня перепугал. Кенма опустил взгляд, прекращая улыбаться. — Кенма, ты должен пообещать, что больше не попытаешься себя убить, — серьёзно сказал Куро. — Ладно. — Пообещай. — Я обещаю. — И если будешь думать об этом, то скажешь мне, и мы разберёмся. Я и ты. А не ты и лезвие. — Я понял. — Говори. — Что? — Что ты обещаешь. — Я обещаю. — Давай полностью. Кенма закатил глаза. — Я обещаю, что не убью себя, и скажу тебе, если захочу себя убить. — И ещё пообещай, что ты позволишь помочь тебе разобраться с проблемами. — Какими ещё проблемами? — Проблемами с головой, конечно. И не отрицай, что у тебя их нет. — А ты не много ли хочешь? — В самый раз за мой испорченный желудок этой больничной дрянью, которую тут называют едой, и мёртвые нервы, — Куро вскочил с кровати, потому что, видимо, истаскал весь свой запас способности сидения на одном месте. Кенма прикусил губу и перевёл взгляд на окно. — Хорошо. И Куро понесло. *** На следующий день он притащил ему в палату краску — Что это? Куро теперь выглядел не так, будто он год прожил на улице. Кенма пинками отправил его домой помыться, переодеться, нормально поесть, но поспать его заставить не удалось. Куро пришёл назад через три часа бодрый и свежий с сумкой на плечах. Хорошо, что его удалось заставить хотя бы просто сходить домой. Он окончательно оккупировал ещё одну кровать, и так как это частная палата возражать никто не стал. Куро за время пребывания здесь, видимо, успел хорошенько вынести мозг работникам — так что в руках у него был пакет с шоколадками и конфетами. Он таскал за собой Кенму, чтобы «проветрить его», и раздавал сладости всем, кто от него пострадал вплоть до уборщицы. Перед отцом и мамой он чуть ли не на коленях просил прощения, и, конечно, его не могли не простить. Мама расплакалась. — Тецу, я знаю, что ты очень испугался. Ты меня тоже прости за то, что ударила. Ты был прав. Кенма сидел рядом на кровати и старался не отсвечивать. Он не понял половину их реплик, но суть уловил. Неожиданно мама повернулась к нему, и он подавил желание обернуться, чтобы проверить ни к кому-то ли за его спиной она обращается. — И ты прости меня… Кенма. Я исправлюсь. Она чмокнула его и Куро в лоб. Для неё это был большой шаг. Кенма не мог не оценить этого. — Это краска. Ну вообще-то эта штука по-другому называется, но суть одна и та же. Куро придирчиво повертел в руках баночку и сел на кровать по-турецки напротив Кенмы. — Зачем она? Кенма положил на колени подушку, словно заслон от любых бредовых идей Куро. — Будем тебя красить. Точнее обесцвечивать. Кенма испуганно вытаращился на него. — Что? Зачем? Куро хитро ухмыльнулся и откинул свои волосы на правую сторону, показывая выбритую левую часть головы. — Я сбрил волосы, после того как меня выписали из больницы после смерти мамы. Он говорил об этом очень спокойно– наверное, рано или поздно ты будешь относиться к этому нормально. — Слышал, что люди набивают себе татушки, когда хотят начать новую жизнь? Мне было всего одиннадцать, и, конечно, сделать татушку мне никто не дал, и я решил обрезать себе волосы. Правда, я сделал это сам ножницами. Мне понравилось, поэтому я периодически хожу в парикмахерскую. Кенма бы посмеялся над этой типичной историей для Куро, если бы не вспомнил, что ему-то пятнадцать, а не одиннадцать. — Я не дам тебе набить мне татуировку. Или обрезать волосы. Куро улыбнулся шире. — Я это предвидел, и именно поэтому принёс краску. Куро вытащил пакет из-под кровати и по-хозяйски начал выкладывать на постель ещё какой-то тюбик, косметические широкие кисточки, перчатки, посуду, клеёнку. Кенма ошарашенно на всё это пялился. — Ты прямо здесь собираешься меня красить? Куро начал смешивать краску и что-то ещё в глубокой миске. — Ну да. Ты ещё неделю тут будешь лежать. Давай поскорее ознаменуем начало твоей новой жизни, — улыбнулся Куро чертовски по-лисиному. Помимо Куро начало новой жизни Кенмы ознаменовала уборщица, которая выгнала их тряпкой из туалета, и врач, который к вечеру выписал его из больницы. *** — Хэй, Кенма, всё будет отлично. Кенма медленно перевёл на Куро тяжёлый полный боли и страдания взгляд. — Нет. — Номура-сан хороший врач. Она тебе понравится. — Люди, которые нравятся тебе, чаще всего не нравятся мне. — Всё будет хорошо. Я буду здесь. Иди. Как бы не убеждал его Куро, в любом случае ему пришлось затаскивать Кенму в кабинет психотерапевта, как мама-кошка затаскивает своего котёнка. Куро переговаривается с психотерпевтшей-сан и выходит из помещения, отправив Кенме напоследок поддерживающую улыбку. Его, как статую, оставляют стоять посреди кабинета и закрывают дверь. Перед ним сидит женщина. Переводя взгляд в пол, Кенма моментально забывает её внешность, и вспоминать не собирается. Не любит он мозгоправов. С тех пор как они попали домой, Куро переехал в комнату Кенмы. Пару дней Кенма это отрицал, но когда тот перетащил к нему посреди ночи подушку и одеяло, потому что под одним спать холодно, он понял, что бороться не имеет смысла. — Твоего психиатра мы пошлём нахер. Объявил ему Куро одним спокойным вечером, лёжа на кровати, и это стало началом катастрофы. — Я попрошу папу записать тебя к моему бывшему психотерапевту. Она офигенный врач. Тебе понравится. Его записали ходить на сеансы по понедельникам и пятницам после школы. — Привет, Кенма. Я Номура Фую, рада знакомству. Кенма снова смотрит на неё. Надо же никаких тебе Козуме-кунов. А потом он вспоминает, что здесь был Куро и, скорее всего, он рассказал ей, что в разговорах с Кенмой лучше не упоминать. — Присаживайся на кресло. Кенма без пререканий садится на блеклое зелёное кресло, которое оказывается куда более удобным, чем казалось. Он обещал Куро вытерпеть хотя бы один сеанс. Номура-сан садится рядом на диван, снимает туфли и поджимает ноги под себя, держа в руках стаканчик чая. У Кенмы немного разорвались шаблоны. Она молча, попивая чай, рассматривает его с хитринками в глазах и улыбается, ставя чашку на кофейный столик. Почему он не удивляется, что она понравилась Куро… — Ты же не будешь ничего мне рассказывать, да? Кенма молча кивает, откидываясь на спинку. — Вы всегда так себя ведёте? Кенме просто стало интересно, но этот вопрос почему-то вызвал у его собеседницы бурный смех. — О нет. Просто Куроо мне посоветовал не играть перед тобой строго взрослого, — она закончила смеяться и просто улыбалась. Кенма похлопал глазами и опустил взгляд в пол. — Вообще-то это запрещено, но ты можешь позвать Куроо, если с ним тебе будет комфортнее. Можно поговорить втроём. Кенма кивнул и поднял на неё взгляд. Эта идея уже нравится ему больше. Кенма вышел и кабинета и объяснил переполошившемуся Куро в чём дело. — Привет. Представь, что я предмет интерьера, — Куро сел на самом краю дивана и попытался с ним слиться. Кенма сел рядом, сводя все его попытки на нет. Номура-сан посмеялась и выкатила офисный стул из-за стола, налив всем по чашке чая. Сеансы перенесли на воскресенье и среду, потому что только в эти дни у Куро не было тренировок. После первой недели посещения Кенма сам выкинул все свои запасы таблеток, которые не смог найти Куро ранее. *** Кенма держал в руках волейбольный мяч и понятия не имел как оказался в такой ситуации. Ах, да. Куро. Куро затащил его на секцию по волейболу, потому что Номура-сан посоветовала Кенме найти увлечение. Кенма увлекается играми. Но он стоит посреди площадки с волейбольным мячом в руках, который полагается вообще-то отбивать, и беспомощно смотрит на Куро с другой стороны сетки. Кенма быстро передаёт мяч рядом стоящему ученику и выбегает из зала. Он всё портит. Куро находит его сжавшимся в комочек в раздевалке. Он бесцеремонно усаживается рядом и утаскивает Кенму в свои медвежьи объятья. Кенма расслабляется и чувствует приглушённый смех в свою макушку. — Это не смешно, — бурчит он в свои колени. — Вообще-то довольно смешно. — Я забыл как нужно ставить руки, чтобы принять мяч и просто поймал его. Это было ужасно. Я испортил тренировку. Кенма снова напрягся и спрятал лицо за навесой волос. Теперь его волосы жёлтые, и, когда он так ими закрывается, они становятся прозрачными. Ну или так кажется из-за того, что он прячется от Куро, и Кенма пропустил момент, когда это стало для него противоестественным. — Только не придумывай, ничего ты не испортил. Они все об этом уже забыли. Куро начал трясти его за плечи, пока Кенма не превратился из напряжённого комка в лапшу. Он устроил свои ноги-вермишели и руки-вермишели на ногах Куро. — Я всё порчу, — обречённо сказал Кенма. — Это не так. Кенма, посмотри на меня. Ты ничего не портишь. Кенма посмотрел на Куро. Тот смотрел на него в ответ с таким серьёзным лицом, что Кенме действительно стало легче. Манипулятор. — Я не дружу со спортом. Я даже пробежать не могу несколько метров, не запыхавшись. И рост у меня низкий. — Во-первых, ты новичок. Все тут когда-то были новичками. Все хоть раз забывали, как держать руки, чтобы принять мяч. Все когда-то начинали заниматься спортом. — Я второгодка, и ничего не умею. Я не смогу играть наравне… — Ничего не хочу слышать. Во-вторых, все эти твои «низкий рост», «не могу пробежать», «ничего не умею» — просто оправдания. Кенма вздохнул. Ему нечего было ответить — Куро прав. — Может не стоит этого всего? Это сложно. Куро задрал бровь и начал подниматься, поднимая за собой Кенму. — Покажи мне, что в жизни не сложно, и я отстану. Даже уровни в твоей игре тебе приходится проходить несколько раз. Нельзя отступать так сразу. Кенма поморщился и хотел бы сказать, что Куро его перепутал с самим собой, но промолчал, и начал переодеваться. — Кенма, не бросай, пожалуйста, волейбол ещё до того, как нормально смог в него поиграть. Кенма застывает на середине натягивания на себя школьных брюк, уставившись в пол. Судя по голосу Куро, Кенма уже проиграл этот бой, и если он сейчас поднимет голову и посмотрит в его дурацкие глаза, то проиграет и войну. Он застёгивает штаны и с глубоким вздохом переводит взгляд на Куро. Моментально ощущая, что проиграл. Куро смотрит на него очень напряжённо, прикусив, губу, словно Кенма своим отказом разрушит его заветную мечту. Кенма ещё раз вдыхает. Ма-ни-пу-ля-тор. — Ладно. Куро так широко и ярко улыбается, что Кенма сейчас просто ослепнет. Ладно, только ради этого стоило согласиться. — Ты не пожалеешь. Я достану свой мяч, и будем играть на заднем дворе. И я притащу тебе книгу с… Или не книгу. Я придумал. В его глазах загорелся огонёк очередной потрясающей идеи, которая снова выйдет Кенме боком. Кенма заканчивает переодеваться и выходит из раздевалки. — Пока. — Увидимся дома, — кидает ему Куро, копаясь в телефоне. И он придумал. Кенма почти готов признать, что не все идеи Куро ужасны. Кенма делает домашку в комнате и прямо на почти законченное сочинение по английскому ложится плоская белая коробочка, обмотанная голубой и жёлтой ленточкой. Цвета волейбольного мяча. Кенма не сдерживается и улыбается, поднимая глаза на довольного Куро. — С днём рождения. Кенма поднимает бровь, тыкая ручкой в подарок. — Мой день рождения через полгода. — Ранний подарок, — Куро садится прямо на стол и внимательно наблюдает за Кенмой с широкой улыбкой, чуть ли не облизываясь. Интересно, а лисы едят котов? — Тебе скоро в старшую школу идти, а ты тратишь деньги на «ранние подарки»? — Просто открой. Кенма ещё раз подозрительно посмотрел на Куро и медленно начал развязывать ленточки. Куро уже начал постукивать пальцами по столу, когда Кенма помедлил перед открытием самой коробочки. Кенма вдруг испугался, что там будет лежать телефон. По весу и размеру подходит, да и ширина вроде тоже, если бы там просто лежал какой-нибудь тоненький сотовый. Только разве телефоны не лежат в пухлых коробках с наушниками и зарядками? Да и зачем ему сотовый, у него свой ещё нормально функционирует. Кенма резко поднимает картонную крышку и видит в коробочке не телефон. — Приставка. Кенма немного ошарашенно берёт в руки новенькую портативную синюю приставку, и переворачивает, смотря на марку. Последняя модель. — Куро, ты в курсе сколько она стоит? — неверяще шепчет Кенма. Что бы там Куро ему не ответит, Кенма уже всё равно ни за что в жизни её никому не отдаст. — Я же её купил. Это не самое интересное, — Куро нетерпеливо закусывает губу и вскидывает брови. Кенма косится на него взглядом и умело запускает приставку, которая, как родная, ложится в руки, и видит одну единственную установленную игру с иконкой волейбольного мяча. И тут до Кенмы доходит. — Это игра для тебя самое то. Она обучающая: там можно выбирать за какую позицию ты хочешь играть и менять её, если хочешь. Мне кажется, что тебе подойдёт связующий. Есть всплывающие правила волейбола. Даже можно онлайн участвовать в сорев… Кенма, ты плачешь?! Кенма поднимается со стула и утыкается Куро в шею, промачивая слезами футболку. — Нет. Куро отмирает и прижимает его к себе, улыбнувшись в осветлённые волосы. — Пожалуйста. Кенма правда не знает, чем заслужил Куро в своей жизни. *** — Ты бы хоть помог. — Я помогаю своим присутствием. — Ленива задница, Кенма. Куро макает валик в оранжевую краску и мажет им по стене, забираясь на стул и выкрашивая уголок под потолком. Норико предлагала достать из гаража стремянку, но Куро показательно поднялся на стул и упёрся рукой в потолок. Ещё одна стена готова. Чердак окончательно разобрали, новая мебель в его новую комнату уже стоит, сложенная по коробкам в гостиной, и больше Куро ничего взрослым делать не позволил. — Тебе не кажется, что оранжевая краска — это немного дико? Кенма сидел у последней невыкрашенной стены прямо на полу, на котором уже установили обогрев, и играл в приставку, иногда внося свою лепту подобными фразочками. Куро наклонился прямо ему к носу, задирая бровь и вынуждая опустить приставку. — Ты спросил это, когда я докрасил оранжевым третью стену? Он широко ухмылялся, и его лицо и эти дурацкие волосы с одеждой были покрыты рыжими пятнами, делая его окончательно похожим на лиса. Куро потёр нос рукой и резко наклонился ниже, проводя своим носом вверх по носу Кенмы до самых бровей. Кенма поджал губы и сморщился, просто чтобы проверить догадку, потому что Куро отстранился со слишком довольною мордой. И да. Определённо, на его лице с носа до бровей проведена рыжая полоса краски. Кенма останавливает порыв прикоснуться к носу, потому что понимает, что только размажет кляксу и испачкает руки. — Ты… — пытался найти Кенма оскорбление поострее, — лис. Куро запрокидывает голову и заливается хохотом, роняя валик и об него же и спотыкаясь. Он валится на пол, от этого захлёбываясь смехом лишь сильнее. Валик оставляет на полу, предварительно застеленном кусками целлофана, широкую оранжевую полосу и влепляется в Кенму. Кенма обречённо смотрит на свои теперь пятнистые домашние штаны, левую руку с оранжевой кляксой и на умирающего со смеха Куро на полу. Просто театр фарса и комедии. Кенма засовывает чистой рукой приставку в большой карман штанов и подползает к Куро, ложась рядом на спину. Он слышит рядом неумолкающий смех и поднимает вытянутую руку над головой, растопыривая пальцы. Одна его рука невероятно точно описывает всю его жизнь. Лапа кота с рыжими пятнами и шрамами. Вся его жизнь — театр фарса и комедии. Куро поднимает рядом свою тоже испачканную руку, и Кенме не нужно поворачивать голову, чтобы понять, как широко он улыбается. Театр, где главные роли достались Лису и Коту.