Клетка

Первое воспоминание Инк — это расстрел ее родителей. Их поймали и расстреляли на месте, рядом с поездом, в который они тем временем пытались забраться, чтобы сбежать из этого места. Из этой страны. Инк же, тогда юную четырнадцатилетнюю девушку схватили лагерные охранники, некогда "друзья" её отца.

А потом начался ад

Инк не помнит все те четырнадцать лет до случившегося — память вырезало словно мякоть киви ложкой. Жалко, что она не знает, что такое "киви". Никто в этом месте не знает.

Северная Корея

Лагерь N

Инк не была чистокровной кореянкой. Возможно, это была одна из причин, почему ее родители пытались скорее уехать из этого места. Мать была беременна ей не от того, с кем жила, и отец это знал. Наверное. Инк не была уверена в этом до конца. Лишь с возрастом начали проявляться отличия от "местного" населения. По сравнению с большинством заключенных, Инк была высока, коренаста и явно сильна. И даже болезненная худоба не делала ее внешне сильно хрупкой. Инк раньше ходила в школу для детей "наставников", учила предметы и питалась относительно хорошо. Ей не приходилось думать о том, как и где достать еду и ещё умудриться не попасться "учителям" — за такое могли и убить. Бледные, как кожа самой Инк плакаты с кровавыми буквами на пергаменте, пропечатывались лозунгами в юном разуме. "Нам нечему завидовать" - и Инк никогда не пыталась поднять голову от земли. Её всегда все должно было устраивать. Все в стране было хорошо... Потому что во всех странах все так, верно? "Идём сквозь огонь и воду по зову Партии!" - и она стремилась вперёд, работая на износ и кашляя кровью, думала лишь о том, что в её жизни так мало красок, что она должна радоваться и этому. "Экономия - это рост производства и патриотизм!" - разве Инк есть что экономить? Они занимались, запоминая одни и те же лозунги, прославляя вождя. Девушка чувствовала себя так, будто хвалебные речи застревали в её горле уродливым куском плоти. Почему, к черту, она должна прославлять того, из-за кого умерли её родители? Из-за того, кого её подушка была все ярче каждую ночь? Почему... Почему она хранит все это в голове, не смея даже сказать это вслух в одиночестве - даже у стен есть уши. После расстрела родителей и перевода в школу для заключённых, несомненно, все стало в разы хуже. Помимо изнуряющих трудовых норм, они должны были учиться семь раз в неделю, и даже сильнейшая болезнь не могла служить отмазкой. Однажды Инк было плохо — она не смогла подняться с холодного бетонного пола вместе с остальными ученицами, и осталась лежать. Узнав об этом учитель пришел в ярость и заставил стоять девочку на коленях с протянутыми вверх руками посередине класса, пока ее не начало лихорадить. До медпункта одноклассники тащили её на руках. В этих школах не учили ничему кроме языка и счета. Да и эти занятия были.. Странные. Вместо чистописания они порою часами выводили правила лагеря, или исписывали целые страницы самокритикой. На математике их учили только складывать и вычитать. В этой школе Инк даже не слышала о странных "делениях" и "умножениях".

Школа была страшным местом.

Однажды, учитель на ее глазах забил мальчика своей тяжелой указкой до смерти, когда обнаружил у него обглоданый початок кукурузы, спрятаный в слоях одежды. Инк помнит. Помнит, как тяжелая палка приземлилась на грязную, вшивую, как и у всех них здесь, макушку. Помнила сдавленный крик и треск костей.

Это был последний раз в жизни Инк, когда она плакала.

Тело мальчика на улицу выносили одноклассники. Инк среди них не было. В тот момент, лишь в тот момент она смогла осознать, что не так. На самом деле, все вокруг неё было неправильно. Глаза мальчика, смотревшие на неё с мертвым отчаянием, впечатались в кору головного мозга, не давая ей спать по ночам. Инк не покидал чувство, что она могла что-то исправить, сделать иначе, и!... И именно в этот момент в её голове зародилась безумная в своей нелепости мечта - уйти. Уйти отсюда, из страны, покинуть это место, да что, черт возьми, угодно! Она бы никогда не посмела сказать это вслух. Здесь не было друзей и подруг - тот, кому ты доверял, с радостью бы принёс твой язык на блюде за лишний кусок хлеба, который не был на него даже похож. Всегда доверяй только себе — с годами, она сумела пронести лишь этот лозунг. И это Инк помнила до сих пор и не могла избавиться от ощущения собственной никчемности. Она помнила, как однажды охранник подозвал её к себе. — Хей, ты! Сука, сюда иди! И Инк резко обернулась. Она привыкла. Всех женщин и девушек в лагере называли суками. Наверное.. наверное они и были ими. Опустив глаза на свои босые, худые, грязные ноги, что все были в ужасных синяках и мозолях, Инк поджала губы и подошла, не поднимая головы. Она не имела права. — Назови мне шестое правило нашего дома. — Голос охранника был обманчиво добр. От этого бросало в дрожь. Дома. Дома.. дома? Разве это не дом? Да. Это ее дом. Она тут родилась и выросла. Это ее дом. И у ее дома есть правила. — Бесприкословно подчиняться.. — Инк старалась следить, чтобы ее голос не дрожал. И она настолько была сосредоточена на звуках, вылетающих из-за дрожащих губ, что совершенно не замечала, как её худое тело колотила дрожь. Мысли путались и осознание боли пришло не сразу. Удар вышел настолько хлестким, что старая, поношенная одежда треснула. Было больно, но Инк не позволила себе кричать. Нельзя. — Это четвертое правило, сука! — Охранник занес руку для нового удара. Но девушка опередила. — Заключенный, заметивший скрывающегося беглеца или других подозрительных лиц, должен немедленно сообщить..— Голос тихий, хриплый. — Достаточно, сука. Приступай к своей работе. — Наставник грубо толкнул ее в плечо, поворачивая к себе спиной. На душе Инк было мерзко. Но спокойно. Спокойно до еще большего омерзения. Уголки рта сами собой потянулись вверх. Она не улыбалась. От такой жизни каждый бы сошёл с ума. Но не Инк. Она стремилась сохранить рассудок, но сосущий голод пожирал её изнутри, заставляя корчиться на той тряпке, что они звали своей постелью. Еды. Пожалуйста, разве я так много прошу? И ей предоставили шанс получить немного хлеба. Чёрного, почти свежего хлеба. Каждый был бы готов убить за этот маленький кусочек. Всего лишь нужно было признаться, кто украл сухпаек, предназначенный солдатам и хранившийся на заводе лишь по той причине, что грузовик с запасами продовольствия сломался рядом и был вынужден остановиться на починку. Все заключённые тоскливо косились на эти заветные коробки. Инк помнила, что они пахли картоном, хлебцами и совсем немного - краской. При воспоминании об этом желудок завывал лишь сильнее, силясь переварить тот мусор, что они звали кашей. Разумеется, кто-то попытался стащить паек. И девушка точно знала кто - её соседка по камере. Более физически развитая, она была чуть старше, а значит, сильнее - и вся итак скудная еда, что попадала к Инк, щедрой половиной перекочевывала в её тарелку. Её не жалко. Верно? Она перестанет бить, не заберёт еду... Эти фразы, как мантру, шептала Инк, когда провожала её взглядом. На голову соседке накинули мешок, затягивая на шее поплотнее узел. Каждый мог подойти ближе и ударить её. И больные, уставшие, обессилевшие заключённые не выдержали. Её забили ногами, пока она захлебывалась в крови. Каждый обязан был смотреть на это, запоминая, какого это - противостоять своей стране, быть вором. И Инк смотрела до конца, чувствуя, как ещё одна нить человечности в ней оборвалась. На этой казни она краем глаза заметила девочку с волосами цвета вороного крыла. У большинства здесь был такой цвет волос, если бы не одно но - кожа её тоже была тёмного оттенка. Краем уха слушая речи палачей, она старалась впитать в себя эту смелую фигурку. Каждое движение, каждый взгляд этого юного тельца показывал отвращение к этому процессу, и она невольно почувствовала с ней родство. Странно. Разве она не должна чувствовать себя виноватой? Но руки, сминавшие горбушку хлеба, могли передать мозгу лишь одно - еда. Она сможет дать этому странном ребёнку еды. Она поест. К черту себя, ради этого странного, неизвестно как ещё стоявшего на ногах ребёнка - она, блять, обязана выбраться отсюда. И они обязательно выберутся.