Ханахаки

      Луна не смог прогулять совещание под предлогом боли в горле и легкого жара. Помимо его всегдашней дисциплинированности, он не желал игнорировать задачи Священного Храма в это время. Поэтому, несмотря на то, что слушал вполуха, каждые десять минут утыкаясь в платок и подавляя жуткий кашель, задание всё же получил, понял и отправился его выполнять в компании нескольких рыцарей из своего отряда — так и не заметив обеспокоенного взгляда Кары, который уже был полностью в курсе происходящего после утреннего разговора с Папой, а потом и с Камнем.       Разобраться с нежитью, что может быть проще? Даже если в горле растут цветы — пока в твоих руках кнут, ты можешь всё!       Нежити было огромное множество. Даже храбрые и опытные рыцари отряда Луны казались порядком взволнованными, всматриваясь в надвигающуюся на Город Свежего Листа нестройную толпу. Что уж было говорить о немногочисленных горожанах, которые рискнули подойти к окраине и взглянуть угрозе в глаза! На них и вовсе лиц не было.       — Рыцарь Луны, мы тоже будем сражаться, — кто-то, на кого Луна даже и коситься не стал, чтобы не тратить силы понапрасну, зазвенел вынимаемым из ножен оружием. — Мы готовы. Сейчас то время, когда и Двенадцати Священных Рыцарей не хватит, чтобы спасти Город.       Луна надменно фыркнул и всё-таки искоса глянул на говорившего. С лошади лицо того было тяжеловато разглядеть, но кинжал в руке этот человек держал крепко.       — Чтобы спасти Город от этой падали, хватит одного Священного Рыцаря! — заявил Луна со всем высокомерием, на которое только был способен. — Лучше присмотри за лошадью — это единственная помощь, которая мне от тебя может потребоваться.       С этими словами он соскочил на землю и стремительно направился навстречу нежити. Рыцари последовали за ним; горожане же остались на месте. Едва ли испугались — скорее просто поверили в его слова. Он, Вайвал Луна, конечно, не Рыцарь Солнца, но тоже способен на многое.       Фактически, он даже не слукавил, успокаивая нежданного помощничка — никаких трудностей в себе такая зачистка не несла — разве что падалью Луна называть бы нежить не стал, если б не известный всему континенту образ. Всё ж таки это люди были; не их вина, что кто-то их поднял.       Он бежал навстречу пёстрой тёмной толпе всё стремительнее; доносящийся от неё хриплый рык становился всё громче, уже вовсю давил на уши…       «А вот теперь забудь, что это были люди», — скомандовал он себе. Рукоять кнута оказалась в его ладони; оружие взвилось в воздух и одним лишь наконечником уложило сразу половину первого ряда нападающих, попросту сняв им головы.       И тут Луна понял, что у него всё-таки есть проблема.       Цветы. Он и не заметил, что они снова растут — а вот теперь, когда запах тления достиг носа, дышать неожиданно стало труднее.       Следовало ускориться.       Он снова взмахнул кнутом, чувствуя настоящий восторг от того, как живое до мозга костей оружие обретает свободу и летит навстречу врагам, чтобы стереть их с лица земли. Всех, кто только посмеет напасть на Город Свежего Листа… всех, кто мешает им жить и любить друг друга!       В груди залегла тяжесть.       «Не смей о ней думать!» — мысленно зарычал на себя Луна и, сдерживая подбирающийся к горлу кашель, вновь ударил кнутом, расчищая дорогу сквозь толпу нежити — раз, другой, третий — всё быстрее и резче. Остальные рыцари, включая его вице-капитана Норта, срубали немёртвым головы мечами.       Наконец вокруг не осталось ни единой способной двигаться нежити.       — А ведь их немерено было!.. — выдохнул Норт, убирая меч в ножны.       «Ключевое слово — «было», — удовлетворённо подумал Луна. Чёрт с ним, с надавившим на грудь изнутри камнем. Главное — он справился! Угроз для их родного города теперь стало на одну меньше.       — Кто-нибудь ещё остался? — уточнил он у вице-капитана таким тоном, словно ему было не к лицу заниматься такой ерундой, как осмотр поля боя ради поиска жалкой недобитой нежити.       — Нет, всё чисто, капитан! — осмотрев валяющиеся по всему полю куски, сообщил Норт.       — Тогда уберите это всё, — скомандовал Луна и, развернувшись, направился к своей лошади. Кнут он уже убрал, и рука ощущалась странно лёгкой и короткой, как всегда после сражений или тренировок.       Лошадь стояла, разумеется, весьма далеко отсюда, и за время, что он шёл к ней, наслушался немало восторженных воплей горожан, стёкшихся сюда с окраин Города. Бальзам на душу? Да как бы не так. Яд! Слушая крики толпы, ничуть не менее радостные от того, что «общеизвестный нарцисс» реагировал на них лишь презрительно-недовольным взглядом, он только и думал о том, как мечтает, чтобы сейчас из этой толпы выбежала Она, обняла его, сказала, как гордится им — а потом пошла бы с ним на свидание…       Время у него сейчас есть. Доведённый до белого каления осознанием катастрофы, случившейся не в последнюю очередь из-за таких вот созданий тьмы, и постоянным ощущением некоей посторонней жизни в собственном горле, он расправился с нежитью быстрее, чем ожидалось.       Время есть, а её нет. Зачем тогда, спрашивается, всё это никчёмное время?!       Не стоило ему об этом думать. Дышать сразу стало труднее. В присутствии горожан, да и на самой миссии, он не позволял себе кашлять, как требовали того проклятые цветы — кто бы знал, чего это стоило — и они, видимо, неслабо разрослись в горле, а уж после мыслей о том, что его бросила возлюбленная…       Аххх…       Луна взлетел на лошадь, даже не взглянув на присматривавшего за ней человека, пришпорил её, и она тут же развила огромную скорость. Он кое-как успевал вдыхать летящий настречу воздух, режущий воспалённое горло, но гнал её всё быстрее и быстрее.       Оттого, что лошадь ощутила его желание увидеть Хильду, или же оттого что он бессознательно направлял животное сам, но остановились они на том самом месте, где он вчера в последний раз видел любимую. С трудом узнавая местность — в глазах слегка темнело — Луна соскользнул с лошади и рухнул на бок, выкашливая один цветок за другим буквально по лепестку.       Они не желали отрываться. Они были сильнее и крепче, чем раньше.       Раньше он ничего не знал о страхе задохнуться!       Усилием воли он подавил кашель, чтобы сделать хотя бы пару вдохов. Горло мучительно жгло и щекотало, и последнее было хуже — как знать, не устремится ли сейчас несколько ростков прямиком в лёгкие?       А может, ну её к черту? Всю эту жизнь, работу, свернувшую ему шею, лишившую возможности просто любить, ходить по улицам и смотреть на людей не свысока, иметь возможность приветственно улыбаться им.       Нет! Это никуда не годится. Он хочет и будет жить! И работа для него — бесценна. Вот только что ведь удалось защитить родной город от нашествия нежити. Что в сравнении с этим любые проблемы?! Да ничто!       Почти интуитивно догадавшись, что ему делать, он сунул два пальца в горло и нащупал скользкие ростки. Горло начало сжиматься, пальцы стали мокрыми, но с его-то руками цветы быстро удалось ухватить как следует. Луна дёрнул их на себя — и весь изогнулся, распахнул глаза от пронзительной вспышки боли. Дышать не стало легче, в горле что-то дёргалось, трепетало, шевелилось.       Что он сделал? Верхние ростки выдернул, а потревоженные нижние мучительно щекочут изнутри, вот-вот оборвутся и задушат. Проклятье!       Луна непроизвольно закашлялся, резко осознав, что решается его судьба. От каких-то грёбаных цветочков зависит, жить ему или нет!       Цветы и впрямь устремились ниже; чудом удалось выдохнуть чуть-чуть, изменив их направление. Чувствуя, что рукой их отсюда всё ещё не достать, он рывком повернул лицо к земле, как смог; зашёлся кашлем. В голове мелькнуло, что так недолго и в сторону шею свернуть — а потом так же вспышкой: уже всё равно.       От приступа кашля цветы — так странно много — оказались у корня языка; в лёгких уже не было воздуха, а у него — сил предотвратить неминуемый вдох. Перед глазами было совсем темно, сердце стучало как бешеное. Это смерть!       Его рука сама собой вцепилась в цветы, не давая им попасть снова вниз, выхватила изо рта, в долю секунды, непонятно как оказавшуюся в запасе — будто что-то приостановило время. Короткий резкий вдох пробился в грудь; вместе с воздухом втянуло мелкие ошмётки цветов и листьев. Этим было не задушить священного рыцаря, но от начавшегося при попадании внутрь инородных тел кашля шею изнутри будто ножами резало!       Луна упрямо использовал для дыхания каждую доступную секунду, получая кислорода достаточно лишь для того, чтобы жизнь не оказалась вновь под угрозой. В глазах темнело, разламывалась грудь от недостатка воздуха; болью свело теперь всю шею — резкий поворот головы не прошёл даром. Он думал, что ханахаки точно решила отомстить ему за все неудавшиеся свидания и прикончить.       Конечно, он знал, что преувеличивает — умирающим он себя больше не чувствовал, кроме того, если у тебя уже с десяток лет проблемы с шеей, ты привык к различным видам боли и неудобств; однако раздражённое горло так и горело, слёзы хлестали нескончаемо, прекратить кашель казалось невозможным, и Луна взмолился о помощи к Богу света.       Кашель почти сразу унялся — так быстро, будто впрямь по приказу свыше. Только что был неостановимым, и вот… всё. Правда, грудь продолжала болеть, даже когда он немного отдышался — конечно, вдохнуть частички цветов. Но это для обычного человека оказалось бы опасным, а тело священного рыцаря безусловно должно было справиться.       Он лежал, не шевелясь, ощущая горький вкус растений, чувствуя, как медленно стихает режущее ощущение в горле. Грудь тоже отпускало — боль накатывала при каждом новом вдохе, но всякий раз слабее. А сама шея и вовсе резко исцелилась, хотя Луна был вполне уверен — благодаря тому, что он пока не двигается. Одно зарождающееся в затылке чувство онемения чего стоит.       Не будь он священным рыцарем, едва ли отделался бы так легко, не говоря о том, что просто не успел бы схватить цветы прежде, чем вдохнул их и полностью потерял возможность дышать дальше. Вот и ругай после этого работу за свернутую шею…       Вспомнивший о работе Луна машинально потянулся за платком и, почувствовав, что пальцы его правой руки стиснуты, поднял её ко глазам; насколько позволяли непрестанно текущие слёзы, рассмотрел то, что держал — бледные, мертвенно-зелёные ростки с остатками цветов на них.       Эти были покрупнее первых — ровно настолько, чтобы не быть далеко за пределами нормы, но уже выглядеть неестественно и жутко… Если от прочих ростков шёл ощутимый на расстоянии запах травы и цветов, то от этих ощущалась лишь сладость и металлический аромат крови — уж последний-то был прекрасно известен ему благодаря работе.       Сморгнув окончательно застившие глаза слёзы, Луна снова посмотрел на крохотные, утоньшающиеся на кончиках корешки, красноватые от крови; чуть выше них на самих ростках виднелось что-то желтовато-белое. Он догадался, что это гной — тело ещё ночью пыталось изничтожить вселенцев, и горло так и оставалось воспалённым.       Он почти не почувствовал отвращения от мысли, что это выросло в его шее. Не то чтобы привык, нет — но после борьбы за жизнь то, что тебя едва не убило, кажется лишь угрозой в чистом виде, как бы противно ни выглядело.       Не найдя сил даже отшвырнуть ростки, Луна бессильно уронил руку на траву и задушенно рассмеялся, хоть это и было больно. Всё действительно закончится так, как говорил Буря?..       Уж такую-то идиотскую смерть он ни разу в жизни не представлял. И, если выбирать между морем, зданием и невинными цветами… цветы выбрал бы последними.       Он даже не знал, со смертью от чьих рук можно такую сравнить! Может, это как быть заживо съеденным полчищем нежити?       Наконец нашарив платок и вытерев лицо, он обхватил шею рукой в попытке унять пульсирующую и одновременно колючую боль, и закрыл глаза. Несколькими минутами — вечностью — раньше, выдернув из горла верхние цветы, он весь взмок и теперь мёрз, но сил раздеться хотя бы до пояса не было. Куда там, он не рисковал даже перевернуться на другой бок, сознание оставалось слишком неясным — приходилось только надеяться, что его не вывернет от запаха цветов.       К счастью, хоть на желудке и было мерзко от проглоченных растений и соответственной нехватки нормальной еды, до этого не дошло; в конце концов, он оставался священным рыцарем с отличной выносливостью, даже когда чуть не помирал от болезни странного происхождения!.. Мир лишь плавно кружился даже под сомкнутыми веками, Луна чувствовал себя одновременно и плохо, и очень спокойно… его словно утягивало куда-то вниз по кругу, он вот-вот должен был уснуть.       Что-то мягкое коснулось его лица, затем волос. Он догадался, кто это, но ещё с пару секунд — наплевав на гордость, на имидж, на всё на свете — надеялся не пойми на что, прежде чем приподнять тяжёлые веки и увидеть, что лошадь стоит совсем рядом и подталкивает его носом.       — Спасибо, — беззвучно прошептал Луна. Это единственное, даже толком не сказанное, слово вызвало у него приступ настолько громкого кашля, что любое нормальное животное испугалось бы — но его лошадь смотрела на него и не убирала голову. Погладив её морду трясущейся рукой, он почувствовал — от её дыхания становится чуть теплее.       Он был ей очень благодарен. Тоска душила немногим хуже цветов, к тому же сейчас ему было в разы паршивее, чем когда-либо ещё. Даже первые недели с окончательно застывшей шеей не были такими ужасными, хотя ему пришлось немало всего выдержать, пока не вошло в привычку вести себя так, чтобы свести проблемы к минимуму.       Он попробовал приподняться и едва не зарычал — шея предсказуемо напомнила о себе. Пришлось обхватить её уже обеими руками и растирать, сдерживая тошноту, пока голова не закружилась от резкого прилива кислорода. Затылок закололо так, словно на нём какой-нибудь юный Рыцарь Льда первую тренировку проводил… Мда. Давно он подобного не чувствовал, с тех самых пор, как перестал забывать регулярно массировать шею. Боль заползала в голову, жгла спину над лопатками; что ж, хотя бы это, по крайней мере, знакомо и естественно.       Он сел и принялся медленно поворачивать голову из стороны в сторону, пока не убедился, что шея вернулась в свою норму. Если то, что творится внутри, не считать.       Как выяснилось, короткая передышка восстановила часть сил; он встал и, шатаясь, пошёл в направлении протекающей через рощу речки. Горло болело и саднило, температура поднялась сильнее, чем ночью. Всепонимающая лошадь неотрывно следовала за ним; дважды ему пришлось остановиться и прижаться к её тёплому, живому плечу: в глазах темнело, и он, один из Двенадцати Священных Рыцарей, всерьёз опасался упасть в обморок.       Вот и река. Луна рухнул на колени на самом краю берега, чувствуя, что его колотит, и не только от того, что одежда мокрая насквозь, а от гладкой, слегка движущейся поверхности воды веет прохладой. Пережитый страх? Едва ли, он не раз рисковал жизнью и даже бывал не дальше от смерти, чем сегодня. Скорее дело в вызывающих воспаление в горле цветах.       Он бы не удивился, окажись они ядовитыми. Его любовь принесла ей столько неисполненных ожиданий, заставляла её злиться… а каким лёгким был её шаг, когда она уходила от него!       Горло засвербело, только недавно унявшиеся слёзы потекли снова. Он уже знал, что это значит… нарастают цветы.       Склонившись к воде, он прополоскал рот, вымыл руки и лицо; быстро выпрямился. Остатки цветов, которых он наглотался за день, давили на желудок противной мутной тяжестью.       Скоро он сдаст капитану Каре отчёт, и можно будет отдохнуть. Одному…       Горло снова скрутило изнутри, до боли, до умопомрачения. Луна едва не ахнул, хватаясь за шею обеими руками и заливаясь горячими слезами, которые стремительно смешивались с прохладной озерной водой на его щеках.       Отдохнуть?.. Цветы этого не хотят.       …Хильда и не думала следить за ним, нет — но, испуганная тем, что рассказал ей Рыцарь Бури, не могла ничем заняться и потому пошла на место их встречи, выдумав глупый предлог наподобие желания забрать туфли. Правда, до места, где они лежали, так и не дошла. Издалека увидев между деревьями блестящую бледно-серую шерсть лошади Вайвала, она кинулась к ближайшим кустам, прежде чем он успел бы её заметить, да так там и осталась, потрясённая его больным видом.       «Прячусь тут, как последняя трусливая дрянь. За кустами, чтобы он не видел», — в раскаянии думала она, глядя, как он вцепляется в собственную шею, определённо пытаясь сдержать кашель. Что может быть страшнее — видеть, что самый любимый недавно человек задыхается у тебя на глазах от любви к тебе же, и знать, что, подбежав к нему, сделаешь только хуже!       Но эта мысль была цветочками в сравнении с пониманием — ему только что было намного хуже, чем сейчас. Она была в этом же лесу, думала об их отношениях, чувствах, а он в это время в паре сотен метров от неё чуть до смерти не задохнулся, быть может!       А ведь ему даже сейчас, тяжело и даже, о небо, смертельно больному, некогда отдыхать. Она уже слышала о нежити, которая чуть было не пробилась в Город Свежего Листа — и которую остановил именно он.       Она так хотела подбежать сейчас к нему и обнять. Но, помимо панического страха за его жизнь, нежности и воспоминаний об их любви, у неё ничего не было, и это могло быть крайне опасно. Если он точно поверил бы в её бескрайнюю любовь заново после первого же поцелуя, то проклятая ханахаки может и не поверить.       И вот пойми ты — что отличает его чувство от её? Тоже ведь палец о палец не ударил, чтобы все изменить.       Может, это от того, что у него… не осталось надежды на другие, новые отношения?       «Это у Вайвала-то не осталось надежды? Помилуйте, где б вы нашли более оптимистичного в самом лучшем смысле человека?»       Тут она содрогнулась от ужаса. Неужели она лишила такого сильного человека надежды, оптимизма? Только не это!       Вайвал тем временем выкашлял с горсть каких-то цветов и светло-зелёных листьев, и она вдруг подумала — что, если всё так плохо из-за её присутствия? Она в оцепенении смотрела, как его сгибает пополам — нет, даже сильнее; видела струящиеся по покрасневшим щекам слёзы, и не могла уйти. Из её глаз тоже текли слёзы, и она едва ощущала их, задыхаясь вместе с ним.       «Лучше б я никогда тебя не знала, раз всё так!..»       В следующую секунду она уже вскочила на ноги, выбралась из кустов, порвав при этом край подола, и помчалась к нему, не помня себя, выкрикивая какие-то ужасные слова вроде «Чтоб тебя следующий отряд нежити в куски порвал, ты, сволочь такая!»       Вайвал ошарашенно уставился на неё, развернувшись к ней. Какая надежда вспыхнула в его глазах, несмотря на то, что лицо искажалось из-за только что унявшегося приступа кашля и покраснело от мучительного осознания — иногда она видела его насквозь — того, что он находится перед ней далеко не в лучшем состоянии.       А она… и видя эту надежду, не могла его спасти. Она его убить хотела!       — Слушай сюда, — прорычала она, упав на землю рядом с ним и встряхнув его за плечи. — Я слышала про эту заразу, про эти чёртовы цветы. И знай — если ты не возьмёшь себя в руки, я тебя прямо здесь зарою!       Луна торопливо вытер лицо, несколько раз мучительно сглотнул и попытался заговорить, но это было непросто. Ему пришлось ещё несколько раз откашляться, закрываясь обеими руками, прежде чем он невнятно выдавил из себя: «Ты здесь».       — Здесь, здесь, — Хильда кивнула, убрала руки с его плеч и утерла слёзы. Пока он приходил в себя, её злость исчезла, оставив вместо себя лишь усталость и отвращение к собственному поведению.       — Почему ты… плачешь? — спросил Луна. Голос его был хриплым, тихим, искажался так, будто он не говорил ни с кем несколько лет, и голосовые связки разучились рождать звуки. — Только не… то же самое!       Она невольно рассмеялась. Вот же… за месяц пяти минут на встречу не нашёл, а сейчас переживает. Вот забавный. Неужели не знает, что эта ханахаки поражает людей с безответной любовью? Хотя, может, и не знает.       — Вайвал, ты знаешь природу этих цветов? — напрямую спросила она.       — Рассказали легенду, — он пожал плечами и вновь потянулся к воде, сполоснул руки, после чего странно посмотрел на неё — как не он. — Не придавай значения. Пройдёт.       Его тянуло к ней так, что это было буквально написано на этом его чужом, словно бы с того света смотрящем лице, и он еле заметно дрожал от озноба, и ей было физически больно за него… она привстала, опираясь руками на его плечи, начала целовать его, впервые с такой страстью, на которую раньше он один — более беззаботный во всем, что касалось планирования их отношений и от того острее наслаждающийся мимолетными встречами — и был способен…       А он внезапно схватил её за руки и отодвинул от себя с поразительной легкостью.       Хильда внимательно посмотрела на него. Не то, чтобы он и теперь помнил, что не успел как следует отмыться от цветов, и ему было неловко. Тут было что-то совсем иное.       «Он… он чувствует, что я всё-таки не люблю?»       — Нет! — воскликнул он, по иронии словно ответив на непрозвучавший вопрос. Этот возглас снова вызвал у него приступ кашля, но он с усилием подавил его и смог договорить: — Может быть заразно. Что, если ты ум… кха… заболеешь.       Она смотрела в его синие глаза, жесткие и даже строгие, в тысячу раз более упрямые, чем даже когда он в первый раз, до наивности открыто, пытался соблазнять её, и понимала — он готов последним поцелуем в жизни пожертвовать, чтобы ей не навредить.       Кто бы мог подумать. Вайвал Луна, готовый пожертвовать последним поцелуем! И даже не работы ради.       Она прикоснулась пальцами к своим губам. Во рту остался легкий вкус травы, странная горечь, металлический привкус крови.       — Пойдём, отвезу домой, — сказал он, легко поднявшись на ноги. Её даже почти обманула эта лёгкость; заставила подумать, что болезнь отступила — поверила поцелую.       Однако, когда они ехали на одной лошади, вплотную друг к другу, Хильда явственно ощущала, как напрягается его тело, когда он старательно сдерживает кашель; как он потихоньку отхаркивает и глотает цветы, когда сдерживаться становится невозможно. Она даже слышала, что его дыхание трудное и сопровождается чуть слышным похрипыванием, и её сердце болело так, словно между ними было что-то большее, чем эти мимолётные встречи, которых ему всегда хотелось больше, чем ей. Будто они уже жили одной жизнью, и теперь любой удар по нему отзывался болью в её теле.       «Я не позволю тебе умереть, Вайвал Луна. Я не позволю».