Между тем

      В лопатки врезалась спинка стула, половицы под ногами стоически выдержали небольшое перемещение и не издали ни звука. Джеймс сверлил Кэролин взглядом до тех пор, пока не растворились последние крохи накатившей на нее жалости. Она поджала губы, переступила с ноги на ногу и шевельнула пальцами сжатой кисти. Чувство вины не давало ей спросить в чем причина паузы, но Баки ждал пока она сама догадается. Стало неуютно. Зимний сжалился.       — Ты действительно считаешь себя свободной, когда не можешь пойти в полицию с проблемой, которая не дает тебе спать?       Эйми пробежалась взглядом по темноте, будто бы что-то выискивая. Черные зрачки вытеснили зелень радужки, выкрали живость и Баки подумал, что может быть не все потеряно.       — Это переходный этап. Если мы с тобой договоримся, то мне будет незачем околачиваться вокруг темных.       — Тебе уже незачем.       — Да, — выдохнула девушка, опуская взгляд, — конечно…       Она отвернулась от него и вышла из-за стола. По его плечу проскользило тонкое запястье, без сожалений оставившее Зимнего любоваться своей опустевшей рукой. Небольшое завихрение воздуха колыхнуло едва видный огонек. Барнс вдруг почувствовал, что совершил ошибку.       Он обернулся тихо и резко. Эйми неторопливо переставляла ноги, боясь наткнуться на предметы мебели, каждый ее шаг сопровождался поиском опоры. Горы неразобранного хлама высовывались тут и там, намекая о том, что предосторожности вовсе не лишние. Для обыкновенного зрения здесь стало слишком темно. Баки достал из кармана зажигалку, щелкнул колесиком, осветив чуть больше пространства, чем угасающая свеча. Кэролин утонула в шуршащей ткани, неторопливо стягивая куртку с крючка, и зрачки Зимнего Солдата превратились в острые булавки.       Он постарался звучать мягче:       — Замерзла?       Или бежишь от меня на полуслове? Девушка ответила приглушенном «угу». Было довольно легко поверить в то, что она просто прочитала его мысли, особенно после уточнения:       — Надо принести дров. Я не такая массивная, как некоторые, чтобы пережить замораживание.       Сбегает.       На середине предложения Баки уже был на ногах — тянулся к вешалке, находясь неприлично близко к едва дышащему исхудавшему телу. Кажется, он снова чем-то ее напугал. Резко встал или не позволил прекратить это ранящее словоизлияние в первый попавший момент. Что-то одно. Скорее второе. Он смотрел сверху вниз на то, как Кэролин придумывает оправдание, чтобы одной пойти в ночь и, невзирая на синяки, тащить тяжелые сырые дрова. Он видел, как во всей ее фигуре произрастает безысходность. Она прикрыла глаза и поджала губы.       — Хорошо, я иду не только за дровами. Твоя компания мне не нужна.       — Ночью в заброшенной деревне тебе не нужна моя компания.       — Надеюсь, что ты понял это, а не переспросил.       Куртка скользнула по широким мышцам, подтверждая ее опасения.       — Уточним это у медведя, от которого ты убегала. Возможно, нам повезет, и сегодня мы встретим всю их семью, а не только одного отпрыска.       Эйми уперлась рукой ему в солнечное сплетение, пытаясь оттолкнуть, но ее подвели ноги и в результате дополнительной опорой стала старая запыленная стена. Баки подумал, что он не досмотрел за ней сильнее, чем мог предполагать. Она вздернула подбородок.       — Я не такая трусливая, — кто бы сомневался.       — Я трусливый.       — Что же, — ее плечи чуть осели, — значит тебе придется жить с мыслью, что от медведей я тебя не спасу и в принципе не принесу ничего, кроме разочарования. У нас тут каждый сам за себя. Я смотаю быстрее, чем ты успеешь сделать вдох.       — Может быть я боюсь за тебя.       Кэролин с секунду смотрела на него, а потом сморщила нос и отвернулась.       — Это даже хуже, чем твои комплементы. Слишком слащаво. Чтобы ты знал, я перепила и меня тошнит, так что, прежде чем принести все дрова этой деревни к твоим ногам, я собиралась засунуть два пальца в рот. Прости, что испортила романтику момента.       Она бормотала новое предложение всякий раз, как слышала присутствие Джеймса за своей спиной, но делала это так тихо, что не было никаких сомнений — обращаются не к нему. Пока не появились ступени крыльца. Тогда Эйми повернулась:       — Я не хочу с тобой разговаривать, — ее дыхание сбилось. Она была смущена.       Хорошо. Он всегда знал, что порой можно положиться на ее прямолинейность.       — Тогда молча постою рядом.       — Так интересно?       — Как ты будешь убегать за один мой вдох? — Эйми посмотрела на него совсем другими глазами.       Кажется, они оба очень устали. Ему не стоило настаивать, надо было позволить ей прекратить. Но это «конечно…» не оставляло выбора. Она явно ставила точку, и если бы он отстал, не оставив хвосты для новых тем — права на то, чтобы упоминать вслух эту болезненную ночь — они больше никогда не заговорили бы об этом так, как говорили сегодня. С другой стороны, тогда никто бы не влез в заржавевшие механизмы его чувств. Единственный плюс. Он не перевешивал все остальное.       — Боль делает тебя ироничным, — сказала Кэролин задумчиво. Зеленые глаза застыли и покрылись туманной пленкой. Она стала похожа на голодную сову. Но уголок рта дернулся, по лицу промчалась болезненная гримаса, — У меня такое хорошее настроение. Даже сейчас, Джеймс. Не заставляй меня, пожалуйста, — Эйми выдохнула длинно и долго, — Не достаточно того, что я уже сказала?       Хрупкое перепутье: быть откровенным или сказать что-нибудь про медведей и алкогольную интоксикацию. Правда или иллюзия. Выбирай.       — Я не уверен, что услышал хотя бы треть, того, что должен, — он послал улыбку, — Твое бережное отношение к моим чувствам излишне, пусть и приятно.       — Ты дурак.       Он поднял бровь.       — Мы снова тут? — то есть на пути оскорблений, куда Солдат не целился. Эйми смежила веки, выдыхая невесомое «хорошо».       — К твоему несчастью, нет, — она опустила ногу в заиндевевшую траву, но так и не отвела взгляда, — К твоему несчастью, Джеймс, я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Пусть даже ты заставляешь сомневаться меня в этом, но… наш случай из методички. Мы ни капли не особенные, как бы тебе не хотелось обратного. Об этом сказаны тысячи слов, тысячью разных людей. Ты так долго меня ждал, что думаешь будто имеешь какие-то особые привилегии и выстрадал право построить свое счастье на руинах моей жизни. Ждешь, что я войду в твое положение. Отдам свои планы на жизнь, друзей, возлюбленного — все, что было мне дорого и что я нашла сама для себя. Взамен на… безопасность? Ты ростовщик, Барнс, но никак не поймешь этого, — она отступила еще на шаг. Ее голос был все также спокоен: — Да, меня не тошнит. Мне не плохо, и я пыталась уйти, потому что поняла, что с тобой бессмысленно разговаривать. Тебе плевать на то, что есть я и что для меня дорого, как бы ты не ярился и не доказывал обратное. Тихий дом и безопасная жена, которая никуда не денется, потому что шаг от тебя будет стоит ей жизни — это твоя мечта. Не моя.       — Сейчас ты…       — … в таком же положении? — Эйми посмотрела на него со скептической улыбкой.       Нет.       — Не понимаешь, что у тебя за друзья.       Ее улыбка застыла.       — Я могла бы ответить, но ты и так знаешь, что я скажу.       — Мне сложно угадывать.       Она подтянула и облизала губы, стирая с них сухую пленку.       — Никто из моих друзей не умеет отрывать головы голыми руками. И, даже сделав это один раз, вряд ли смогли бы повторить на бис. Они не святые. Некоторые так и вовсе… но… — живой блеск интереса отогнал ее слова. Баки мысленно выругался, заметив, как она подобралась, — Проще говоря, будь ты темным, твоя сделка состояла бы из того же, что и сейчас. Незримый общий враг, тайный заговор и нечто, от чего надо освободиться для лучшего будущего. Ничего нового. То есть вообще. Даже этот разговор — я повторяю тебе одно и тоже, ты повторяешь одно и тоже мне. Я устала. Не вижу смысла продолжать. Просто хочу закончить по-хорошему. Скажи, что я должна сделать для этого?       Баки встал на одну ступеньку с ней. Выпрямленной, как шпиль. Уверенной в своих словах. Заблуждающейся, в его понимании.       — Стать предательницей и изменницей? — ее перебинтованная рука потянулась к тканевой полосе между двух лацканов тяжелой куртки. Под левым лежал нож. Под правым телефон в застегнутом кармане. Холодные пальцы собрались в кулак, сминая его одежду, — Ты только этого и просил.       Он хотел надеяться, что на самом деле Эйми говорит это для отвлечения внимания. Чтобы выхватить нож, который она заметила, и попытаться воткнуть ему в яремную вену.       — Самое поганое, — сказала Кэролин, натягивая ткань, — что меня предупреждали об этом: чужие несбывшиеся мечты и ожидания ядовиты. И вот я здесь. Мне правда жаль, хоть я и не хочу этого. И теперь я даже не могу злиться.       Барнс бросил быстрый взгляд на ее свободную руку — она была пуста. В карманах тоже не было заметно смертоносно тяжелых предметов. Но под безразмерным пуховиком могло скрываться что угодно, и этого он боялся больше, чем быть неправильно понятым. Его ладонь проскользнула мимо расстёгнутой молнии, коснулась ее напрягшегося живота, ушла вправо по теплому живому боку. На поясе не было огнестрельного оружия, как и не было никаких признаков бомб или ножей. Но почему тогда все так похоже на извинения перед посмертным прощанием? Его взгляд перебежал на ее шею — белоснежно чистую, без надписи — и легкие сжало от страшной догадки. В то же мгновение Кэролин переставила ногу выше, поднялась на ней и прикоснулась к нему своими губами. Чуть криво и неловко, потому что ей было неудобно балансировать и притягивать его к себе одновременно. Но она сделала это. Положила руку ему на бионическое плечо, отпустила ткань, толкнула бедром, чтобы он встал удобнее. И прислонилась ближе. Его ладонь — единственное, что удерживало ее от падения.       Кофта, пуховик, футболка, куртка, телефон и нож, даже кожа — все сжалось в невесомую преграду. Так, что он сумел проникнуть в ее голову и понять, что она имела ввиду, называя его дураком. Он правда дурак. Почему он не напоил ее раньше, почему он напоил ее, почему он не заставил ее все рассказать, почему не остановил ее, почему она делает это и почему не сделала раньше. Ему было больно.       Она откупалась от него.       Ему было приятно. Она была теплая и нежная, когда сдвинулась с уголка губ к середине. Дыхание отогнало холод. Движения были такими ненавязчивыми, легкими, но многообещающими. Джеймс не отвечал, секунду, две, три, десять. Достаточно, чтобы она одумалась. Спохватилась. Прекратила. Потому что сам он не мог. Он будет брать, пока она дает, не обязывая его отказаться от того немногого, чем он живет. Все, что на что Эйми расщедрится. Все, что решиться ему отдать от чистого сердца.       Ее язык промчался между его губ, не пробираясь глубоко и не настаивая. Тонкая рука оказалась у него за воротом. Холод к теплу. Он выдохнул смешок, не в силах отодвинуться. Как по команде Эйми замерла. Ни дюйма назад. Все так же близко.       — Ты греешься, — сказал он, ощущая, как уже сам преодолевает чужую неподвижность. Но слова закончились, повисла вязкая тишина, прерываемая лишь гулом кусачего ветра.       Джонс подняла взгляд. Запах алкоголя витал между ними, единил, скрадывал последние миллиметры. Она ответила: «Да» — и ничуть не скрываясь, засунула вторую руку под тяжелую ткань у ключицы. Ресницы упали на щеки. Кэролин едва заметно сместилась, обхватила губами его заветренные губы, делая их влажными и податливыми. Она повторила это снова, потом еще раз. Коснулась уголка рта — того места, откуда они начали — и отстранилась, отогнанная новыми словами. Она не расслышала.       — Ты не пьяна, — повторил Джеймс. Одному богу известно, чем он занимал свою голову, чтобы не шевельнуться. Не ответить. Чтобы мыслить, а не ощущать.       Еще один легкий, почти воздушный поцелуй сквозь непонятную улыбку. Она сказала:       — Ты тоже, — ни страха, ни сомнений, ни сожалений. Под футболку Зимнего хлынул ледяной воздух, пробравшийся туда вместе с тонкой ладонью. — Давай, Джеймс, пожалуйста. Давай решим это так, чтобы никому не было обидно. У тебя будет все мое время до заморозков. Я расскажу тебе свою родословную до десятого колена, все про себя, что только смогу рассказать. Что захочешь.       «Все, что не касается темных». Ее губы снова коснулись его.       — Пожалуйста. Мне не хочется, чтобы ты страдал. И самой не хочется тоже. Между нами нет ничего хорошего.       — Честность — это хорошо.       Она почти рассмеялась.       — Ты просто голодный, — прижалась к нему так крепко, что он заподозрил неладное, — И тебе не надо меня. Тебе нужен кто-то, кого можно кормить и держать в безопасности.       Эйми смотрела на него, и в ее зрачках он видел свое отражение. Сосредоточенное, безэмоциональное. То есть, держащееся из последних сил.       — Может заведешь домашнее животное?       Барнс опустил потяжелевшие веки. Во все времена были мужчины с настолько слабым эмоциональным и интеллектуальным диапазоном, чтобы приравнять любимого человека к домашнему зверьку. Но то, что Кэролин отнесла его к таким... В груди полыхнула ярость. Вспышка была такой яркой, что он вздрогнул от возникшего напряжения. Джеймс не был настолько искалеченным. Он мог убивать по указке и все равно оставаться человеком. С чувствами, с живым сердцем и способностью вместить в него кого-то большего, нежели собака, кошка или канарейка. Кэролин не могла не понимать этого, иначе даже не плюнула бы в его сторону.       Взгляд полоснул по лицу девушки — притворно беспечному — пробежался по покрытым гусиной кожей открытым участкам, замер на нервно дёргающемся мускуле. И, будто кто-то приоткрыл занавес, проснулось понимание. По влажным от прикосновений губам зазмеилась улыбка. Так глупо.       Так отчаянно. В ее стиле.       Кэролин проглотила слова и начала отстраняться назад. Баки был вежлив: он подшагнул, вместо того, чтобы притянуть ее. Пальцы под футболкой превратились в упоры. Она почти отталкивала. Но его ладонь уже утекла с бока на спину, поза неуловимо изменилась. Эйми могла или не шевелиться, или позорно скатиться по его груди, чтобы дотянуться до пола. И может она бы согласилась пожертвовать своим достоинством, но времени на это не нашлось. Ее отвлекла бионика. То, как Джеймс убрал светлые пряди, погладил ее по щеке, напоминая о событиях, которые девушка прятала в своем сознании, чтобы выглядеть беспечной. Он видел панику в ее глазах. Слышал ритм страха под кожей.       Но кто он такой, чтобы отбирать ее надежды.       — Я не настолько груб, чтобы меня возбуждала идея любить тебя в холодном доме, и тем более на крыльце.       Глаза Эйми сузились. «Любить тебя» — да, так неверное уже не говорят. Но вероятнее всего не понравилось ей далеко не формулировка. И, он был готов поспорить, она не поверила в это внезапное согласие.       Голос совести обратился с мольбой, говоря, что Кэролин все-таки пьяна и не догадалась бы до такого абсурда в здравом уме и твердой памяти. Голос логики заглушил это изображением черных синяков на ее шее и воспоминанием о том, как она собиралась брести сквозь незнакомый лес. Барнсу стало не так сложно отпустить себя. Наклоняясь, он внимательно следил за ней. Каждую секунду ждал рывка в сторону, куда угодно. От него, от фривольных касаний, от бионики. Ждал, что она опомнится.       Он ошибался. В зеленых радужках мелькнул вызов и скрылся под натиском стальной решимости. Эйми сократила оставшееся расстояние вдвое быстрее чем он. И теперь, как новому зачинщику, ему не пристало стоять столбом.       После первого несколько смазанного движения, Кэролин начала сжимать руки. Спокойнее чем до этого, когда он отвергал ее. С уверенностью, к которой они оба были не готовы. Ее губы отдалились на один вдох, чтобы вернуться с горячей жадностью, попроситься внутрь, застонать и... Барнс отцепил ее и поставил на землю достаточно быстро, чтобы она не увидела, как округлились его глаза.       — Нас ждут дрова.       Могучий упругий шаг унес Солдата от необходимости наблюдать за тем, как Кэролин кивает сама себе, оправляя одежду, которую руки Джеймса превратили в череду ломаных складок. Как она сходит со ступеньки и бредет к полуразобранному забору, чтобы в очередной раз без усилий отделить от него несколько прогнивших досок. Сейчас было опасно даже дышать с ней одним воздухом и стоять на общей земле. А Барнс стоял от нее на расстоянии от силы двадцати метров. Слишком мало после того, как они были так близко.       Проиграл.       Джеймс вцепился бионикой в широкое полено, отодрав от него кусок с такой легкостью, будто это было суфле. Дыхание переползло в верхнюю часть легких, стало горячим и плавящим. Растущая куча на правой руке привалилась к плечу, но этого оказалось мало. Он схватился за широкий пень, собираясь выдернуть его из утоптанной почвы, но так и не сделал этого. Замер, вталкивая в себя ледяной воздух и вышвыривая из головы каждое мгновение последних десяти минут. Он собирался вернуться к Кэролин в приличном состоянии. Достаточно незаинтересованным, чтобы ситуация не переросла во что-нибудь незапланированное. Второй раунд — последний — должен остаться за ним.       Раздался хриплый треск, осиротевшая верхняя балка забора переломилась и рухнула в паутину полегшей травы. Барнс посмотрел в сторону дома. Эйми ненадолго прекратила свои труды, остановившись под одним из окон. Ее куртка и штаны испачкались в трухе. Волосы растрепались. Она выглядела, как невинная труженица, черт бы ее побрал.       Баки поспешил отвернуться и подумал, что ему не помешало бы пробежаться. В теле было слишком много энергии. Он понял свои слабые стороны, принял правила и должен был довести начатое до конца. Но сбившееся дыхание, стон и пьяное признание на кухне — от этого бег не спасет. Хватит одного касания, чтобы вернуть его к начальной точке. Нужно что-то другое.       «Уединение» - простонали его извилины, более всего страдающие от оттока крови. Джеймс разражено поморщился. Он не мог позволить себе такую роскошь, как пустословные обещания. Конечно, после столь внушительной паузы в разделе "личная жизнь" Солдат был в праве махнуть на предосторожности рукой. Но если Джонс в ответственный момент подумает, что не желанна... это будет весьма позорная капитуляция.       Вопрос: как далеко готова зайти Кэролин, прежде чем отступиться от своих слов?       Барнс возник в проходной комнатке с ношей за размеры которой при Старке оказался бы поднят на смех. Переживая некое подобие смущения, он признал, что в далекой перспективе быть с Кэролин сильным менее приоритетная задача, чем быть горячим и безобидным. Большая часть дров осела в коридоре, даже несмотря на то, что он должен был отпугнуть аппетиты Джонс, а не, упаси бог, разжечь их. Это могло бы стать настоящей проблемой, если учитывать, что у него под рукой (разумеется) не было никаких средств контрацепции. Но он был уверен на семьдесят… на пятьдесят процентов, что это блеф. Особенно после того, что она сегодня рассказала. Эйми, как ему казалось, устроена несколько иначе. Она не готова к такому.       «Или, — подумал он, глядя на то, как Джонс поджигает бумагу над досками, — я хочу в это верить».       Прямая спина и расправленные плечи выдавали его нервозность. Он терпел сползающие по коже щепки, лишь бы не показаться растерянным, когда будет отряхивать их.       — А я уже решила, что ты убежал, — каминная спичка тонула в глубокой темноте подтопка, но, когда Кэролин обернулась, этого небольшого света хватило, чтобы разглядеть ее улыбку.       Сердце глухо стукнуло: пристыжен.       — Взаимно. - Баки расплылся отрепетированной улыбкой: - Тебе не удалось преодолеть забор?       — Как видишь, я решила пойти длинным путем и уничтожить улики, — легкий взмах размазал расползшееся по древку пламя, когда девушка ткнула им в сторону сваленных досок, — Они такие гнилые, что я подумала: сгорят быстрее бумаги. Эта ошибка будет стоить мне чести.       Солдат свалил рядом с ней гору поленьев, и, заглянув в подтопок, понял, что Эйми не совсем понимает систему поджога даже таких элементарных вещей, как куча древесного мусора. Его мозг с удовольствием бросил свои оскудневшие силы на то, чтобы со всех сторон обсмаковать эту новость.       — Могу завтра показать тебе обходной путь, — сказал Джеймс, устраиваясь рядом и начиная перемещать скомканную бумагу в самый низ. Беззаботно, будто ничего не обещал. Кэролин выдирала страницы из пожелтевшего журнала, чтобы засунуть их куда придется. Она даже не попыталась вникнуть в то, что он делает.       — Какой-то пессимистичный настрой. Может быть тебе понравится, и ты не захочешь, чтобы я уходила.       Он усмехнулся, игнорируя нервную боль в животе.       — Утомившие тебя споры как раз о том, что я не хочу, чтобы ты уходила.       — Будет довольно обидно на утро услышать обратное, — Эйми сказала это так, что он не понял уместна ли улыбка, — если что, я открыта критике, но в мягкой форме и уж точно не сразу после.       Барнс подумал, что по земле где-то ходит идиот, в честь которого она сейчас это сказала, и попытка изобразить, будто это его не волнует, провалилась.       — Личный опыт? - пара слогов едва заметно подпрыгнула.       — Да нет, — и Джеймс расслабился, — Но разовый секс довольно жесток.       — Рад, что ты это понимаешь.       Вспышка зажжённой спички осветила нахмуренные брови. Он переложил ее в другую руку, притворяясь, будто ему нужно дотянуться до еще одной странички, и оказался у Кэролин за спиной. Чуть вперед, и его колени опустились по обе стороны от нее. Бионика протянулась рядом с горячей дверцей, чтобы запихнуть бумагу. Живая рука по другую сторону, чтобы поджечь ее. Растерявшаяся Эйми посередине.       — Ты туда уже целую кучу напихал, — разумеется ей захотелось заполнить тишину.       Баки с облегчением прикрыл глаза.       — Смысл чтобы горело снизу и прогревало то, что лежит наверху. Сначала бумага, потом щепки и мелкие ветки, потом самые сухие поленья и только затем сырое, — очень по-простому, но пока достаточно. Позже у них наверняка будет много времени, чтобы научиться поджигать что угодно.       — В таком случае все откладывается, — голос дрогнул Эйми, отдавая всю свою уверенность застывшему Барнсу, — Я не соблюдала твою последовательность.       Баки был рад, что сел у нее за спиной и она не видела, какой улыбкой он расплылся. Возможно, его выдох был слишком шумным, но это можно списать на возбуждение. Впереди забрезжила победа, стирая контуры его недавних опасений, было очень просто почувствовать себя смелым и полным сил.       — Все поправимо. — Барнс выбросил остаток спички в слабоватое пламя. Рука прошлась по стройному колену в утешающем жесте, и так и осталась там лежать. Эйми завозилась, неосознанно поощряя выбранную стратегию.       Такие вещи сближают, даже если делаются понарошку, только если не заканчиваются пересечением красной черты. Так что Джеймс забеспокоился, когда она вытянула ноги и привстала, потому что это могло финишировать и скандалом, и простым разговором, и сексом на полу. Его жизнь наполнилась яркими контрастами. Это сбивало с толку. Он очень надеялся, что Кэролин сдастся, чтобы не увеличивать амплитуду колебаний, потому не знал, разочаровываться или нет, когда она подсела вплотную и оперлась на его грудь спиной.       С одной стороны, они все еще одеты. С другой, продолжают эту глупую игру.       Волосы Джонс приподнялись волной, разлохматились о его футболку и запутались в звеньях курточной молнии, пока огонь медленно расползался по бокам досок, слизывая кусочки промёрзшего мха. Последний лист бумаги прогрелся до желтизны, почернел и прорвался, исчезая в пламени. Жар начал выползать наружу широкой вибрирующей полосой, и Баки задвинул дверцу. Лопатки Кэролин проскользили по нему, приподняв футболку. Девушка спросила негромко и отрывисто:       — Зачем?       — Чтобы разгоралось.       На этом беседа прервалась.       Они остались сидеть на полу, хотя ковер не спасал от холода. Бионика устроилась на животе у Джонс, притянула ее ближе к Барнсу, пока пальцы другой руки выводили круги на колене. Быть может этот жест разбудит мыслительную деятельность и заставит ее передумать - гадал Барнс - в тот раз ей такое не понравилось.       Шли минуты.       Эйми скучающе вертела остаток журнала. Она в конец распотрошила его к тому моменту, как ладонь Баки оказались на дюйм выше прошлого места. Листы с шорохом разлетелись во все стороны. Ее терпение истощилось.       — Как долго прогревается дом?       — Обычно нужно примерно полтора суток, — она обернулась, и Зимний улыбнулся напускному нетерпению, претворяясь, будто верит в то, что оно настоящее. — но мы начали заранее, так, что через пару-тройку часов будет уже вполне тепло.       Он почти почувствовал, как по ее мышцам разлилось облегчение.       — Значит, — начиная подниматься, сказала Эйми, — я успею вздремнуть.       В груди что-то сдавило от непривычного чувства. Жажда справедливости или победы, или искренности, или извинений, или развязки. Нужно только догнуть. Пусть скажет.       — Отличная мысль, — похвалил Барнс, и, подхватив встающую Джонс на руки, выпрямился в полный рост, — ты как раз привыкнешь с тому, что я рядом.       От неожиданного подъёма Эйми вскрикнула и вцепилась в его плечо.       — Давай, — сказала она после первого же шага, — сойдемся на том, что я просто посплю. Я уже привыкла к тебе, если не заметил.       — Тогда это не станет проблемой.       Кэролин попыталась вывернуться.       — Я люблю спать одна.       — Значит ли это, что ты спихнешь меня с кровати в ту же секунду, как мы закончим?       Эйми упёрлась ему в плечо, собираясь перевернуться всем корпусом в сторону, но и с этим планом ей не повезло. Она со стоном растеклась по его мышцам и откинула голову так, будто бы совсем умерла.       — Ты невыносимый, — простонала Кэролин, — Просто кошмарный!       И в тот же момент, как он начал ее приземлять, воскресла:       — Я тебя спихну даже до того, как мы начнем, если ты положишь меня в одежде.       Баки послушно поднял ее назад.       — Мне казалось, что ты только так и спишь.       Она посмотрела на него с искрой злобы.       — В экстренных ситуациях, — и Джеймс улыбнулся, ощущая, как под его руку сама собой скользит огромная красная кнопка «стоп». Глаза Эйми превратились в две подозрительные щелочки: — И если ты сейчас решишь вспомнить что-нибудь неуместное, я смогу подумать, будто бы ты устроил все это только для того, чтобы испортить мне настроение. Если не хочется, так и скажи.       Красная кнопка растворилась в воздухе, и Барнс поджал губы, надеясь на то, что она сегодня еще появиться. Не он должен признавать поражение, а она.       — Только если не хочешь ты, — Кэролин не сводила взгляда с его лица, когда он, стараясь не выглядеть особенно разочарованным, опускал ее на пол рядом с сумкой, — Все-таки я к тебе все это время одинаково относился, а ты… с некоторыми перепадами.       Эйми растерянно проследила за его руками, которые помогли ей избавиться от верхней одежды. Посреди спальни в свете пары свечей она казалась гораздо уязвимее чем на крыльце. Предплечье все еще чувствовало ее тяжесть, с губ не сошла влажная теплота. Баки повесил свою куртку поверх ее пуховика, и чуть задержался. Он старался не концентрироваться на ощущениях, но совсем не замечать их было невозможно. Представлять в голове всякую гадость больше не хотелось. Он думал, что может быть ошибся… может… Сзади заскрипела половица.       Джеймс начал оборачиваться, и на середине ему пришлось поднять локоть, чтобы пропустить под ним Кэролин — так близко она подошла. Он очень быстро пожалел о том, что не отодвинулся. Ее тонкие не отогревшиеся пальцы оказались сбоку на его ремне, занырнули, скользя по коже, потянули на себя. Хвала небесам, не с той целью, с которой он подумал.       — Ты табу, Джеймс, — сказала она грустно. Ей нужна была опора, чтобы устойчиво стоять на цыпочках, и ничего более подходящего Эйми выбирать не стала. — потому что априори хочешь быть со мной, когда я в этом совершенно не уверена, — теплые губы, о которых он старался не вспоминать, снова очутились на его коже, — Плохое положение. Я сейчас.       Эйми отстранилась от него, неторопливым шагом направилась к сумке, будто ничего только что не делала. На пути она стаскивала кофту и продолжала говорить.       — Скажи пожалуйста, как бы ко мне относился, если бы знал, что я по первому твоему требованию выпрыгну из окна или убью кого-нибудь.       Джеймс уставился в противоположную сторону, не желая лишний раз испытывать свое терпение.       — У меня сотни таких в прямом подчинении. Это не самая удачная аналогия.       — Хорошо, — звонко расстегнулась молния, — а если бы каждый из них, скажем, не выпрыгнул из окна, а переспал с тобой?       — Я бы не стал об этом просить.       — Даже если очень хочется?       Темнота в углу, на который он смотрел, подернулась серебристой рябью.       — Я бы не стал.       Кэролин скинула кроссовки, сняла выпачканные штаны и надела что-то другое. Баки не видел этого, но слышал. Он очень ждал её следующего вопроса.       — А если бы ты сам был солдатом? Ты бы отказал? Зная, что есть риск лишиться звания и каких-нибудь медалей, ради которых ты трудился всю жизнь.       Ему в плечо прилетело что-то легкое и маленькое. Зимний поймал это до того, как оно упало на пол. И сжал, уже не зная, кому из них двоих придется отступать. В душе забрезжили сомнения.       Она юна. У нее есть потребности.       — Так ты у нас, значит, главнокомандующая. - заключил Джеймс, не выказывая проявившегося чувства, и поднял глаза.       Когда он посмотрел на Эйми, то не увидел ничего настораживающего. На ней была скромная, пусть и облегающая одежда. Темно-зеленая. Под цвет глаз. Возможно слишком легкая на ближайшие несколько часов, но вполне подходящая, если они продолжат растапливать печку. Стой Эйми неподвижно, он так бы и не понял в чем соль.       — Если тебе такое нравится, — она полезла на его кровать, ладонь уверено стукнула по месту рядом, — Иди сюда.       Барнс не пошел. По лицу пробежала осторожная улыбка, не коснувшаяся остальной части лица.       — Мне нравится по-другому. Но я бы сначала спросил, будут ли у моего отказа какие-нибудь последствия. И у согласия тоже.       — Никто не может сказать. Ты в выигрыше, только если тоже этого хочешь.       Пламя свечи колыхалось на прикроватной тумбочке, сдвинутой для безопасности к центру комнаты. Эйми тонула в тени. Без объемной кофты и пуховика она выглядела хрупкой, почти раздетой. Джеймс представил, как снимет с нее и этот тонкий зеленый слой. По плечам пронеслась непонятная дрожь. Сдастся ли она до того момента?       Здесь все еще было холодно.