Дорога на Север

Они шли не спеша, но путь сам ложился под ноги. Словно мягким мхом выстлалась тропинка вперед. Меньше десяти дней прошло, прежде чем они миновали покосившуюся землянку, с проломленной крышей, в которой когда-то пережидали грозу. Кеша, увидав ее, обрадовался, как старой знакомой, и долго припоминал Косте тот переполох. Кметь в ответ злился, но так и не смог вредного колдуна переехидничать. Прямым путем миновали лес, помянув недоброй памяти Лешего. Лаувейе даже померещился старый пенек шустро скрывшийся между деревьев. У памятного камня остановились передохнуть день. Уж больно хороша стояла погода, а многочисленные озерца, разбросанные среди леса сами звали обмыть усталое от пути тело. Весь день положенный на отдых, Лаувейя провела как белка, стаскивая в лукошко ягоды черники, брусники. Разыскала к восторгу своему болотной голубики, да клюквы. И даже на сладенькое — горсточку желтой сладкой морошки набрала. Последней особенно обрадовался колдун, мигом присоседившись к добру и горсточкой таская ягоды из лукошка. Лаувейя на то лишь фыркнула, да пошла купаться. Тащить ягоды в Новгород было глупо, хотя душевная прижимистость требовала набрать запасов. Когда она выбралась из озера, посвежевшая и отдохнувшая, то с удивлением обнаружила, что Кеша не только в лукошки с ягодами залез, но и в котомки. Пользуясь отсутствием Димы и Кости, ушедших на охоту, он распотрошил вещи и теперь вдумчиво перекладывал их.  — Ты что творишь? — возмутилась Лаувейя, подбирая димкину сменную рубаху и стряхивая с нее ошалевшего лесного паучка.  — Вещи сортирую, — невозмутимо сообщил Кеша, взвешивая на ладони сверток с кремнем, да точилом, и снова убирая его на дно Костиной котомки.  — А кто тебя об этом просил? — ведьма растерялась.  — Ты просила, — Кеша ухмыльнулся.  — Я? — она опешила и возмутилась. — Не было такого!  — Было, али не было, а толку от тебя будет, если ты две котомки на себе таскать начнешь? — он выразительно посмотрел на нее.  — Ты что имеешь ввиду? — кошкой зашипела Лаувейя, поудобнее перехватывая рубаху, чтобы прямо по шее огреть колдуна.  — Да ведь ты не девочка, Лаувейя. Детишки не жмут? — он выпрямился и усмехнулся, а она осеклась, задохнувшись. Глупые вопросы завертелись на языке, но уж больно не хотелось дурой выглядеть.  — Ты давно знаешь? — наконец выбрала она самый безобидный вопрос.  — М… — Колдун задумался, прикидывая. — Ну подозревал еще с того дня как ты шаманской настойки наклюкалась да к Димке понеслась. У тебя же на лице написано было, что ты удумала. А понял, когда мы от грозы прятались. Знает мать или нет, а дитя будущее защищать будет и не ведая о нем. Да ты не больно то и скрывала.  — Ну ты… — Лаувейя и смутилась и разозлилась.  — Я ж не глупый кметь, — Кеша усмехнулся и вернулся к перебиранию вещей и засовыванию их по котомкам.  — Ты им сказал?  — Нет, — он фыркнул. — Я тоже не горю желанием выслушивать от Кости все что он захочет сказать. Он не удержалась и прыснула.  — Да уж… — села рядом с ним, не мешая, но присматривая. — Эй, это раньше в моей котомке лежало.  — Раньше лежало, а теперь пусть Димка несет. Здоровые лоси, не сломаются. Лаувейя покачала головой, вдруг осознав, что колдун явно не в первый раз перекладывает вещи, облегчая ее груз.  — Не стоит, я не тростинка, не сломаюсь.  — Не сломаешься, — легко согласился колдун. — Но ведь смысл не в том, чтобы каждый божий день быть самой сильной, верно? Он вдруг улыбнулся ей неуловимо и тепло, а в черных глазах мягко засветилась мудрость много большая, чем дана человеку на одну жизнь. Она завороженно смотрела в эти глаза и вдруг поняла, что он ей хочет сказать так ясно, словно это в ее собственной голове зазвучало. Зачем нужны друзья, если она не может переложить на них малую часть своей ноши? Она перевела взгляд в лес, в ту сторону куда скрылись мужчины, и подумала, что Кеша прав, а она, дура, делает тайну из того, чему тайной быть не должно. Что может быть естественней детей, которых зачали в любви? Кем будут ее спутники, если не смогут разделить ее радость? Ну и пусть ворчат и носятся вокруг нее кругами, как наседки над кладкой. В этом будет их любовь и их уважение. И впервые в жизни Лаувейя вдруг почувствовала себя среди родных людей. Среди тех, кого готова была назвать семьей. Пусть это и были ворчливый кметь-барчук, да дурной колоброд-колдун. Потрясенная собственным откровением, она вдруг рассмеялась до слез, а следом порывисто обняла несносного колдуна, чувствуя, как он бережно обнимает ее в ответ и зная, чтобы впредь не случилось, ей всегда придут на помощь. И ей и Диме.  — Люди добрые, что это делается? — возмутился издали Костя. Лаувейя медленно высвободилась из объятий Кеши и улыбнулась хмурому Димке. — Что за безобразие?  — Да я камень точильный искал, — беззаботно пожал плечами Кеша. — Вот и решил, посмотреть кто что несет. А то вдруг ты без спросу упер у Лоухи чего?  — Да что я мог у нее упереть? — Костя свалил тушку зайца к костру и упер руки в бока, сурово глядя на колдуна.  — Ну как же… дочку ее младшую? — Кеша растянул губы в улыбке спешно скидывая вещи в котомки.  — Нет конечно! — вспыхнул Костя. — На кой мне она?!  — А мне привиделось, что она бы рада была с тобой пойти, — продолжил Кеша.  — Чтоб ее мать потом мне по следу йотунов пустила? — Костя затряс головой. — Да ну на хрен этих девок колдовских. Дома и своих довольно, нормальных, домашних. Кеша покачал головой и разразился веселым смехом, еще сильнее смущая Костю. Лаувейя спрятала свою улыбку и перебралась к костру, начиная потрошить зайчишку.  — Все в порядке? — тихо спросил Дима, усаживаясь рядом и протягивая ей кулек с сочными лисичками.  — Да, — она подняла на него взгляд и благодарно улыбнулась. — Да, Дима, теперь все точно будет в порядке. Кстати, а можно я тебе свою шубу отдам?  — Отдавай, — он улыбнулся и даже как-то приосанился. — Тяжелая?  — Тяжелая, — согласилась она, споро кроша грибочки в котелок. *** Новгород встретил их шумом осенних торжищ. Со всех окрестных сел и деревень свезли товаров. Купцы толкались между выставленными на торговой площади лотками, до хрипоты спорили о ценах, да качестве. Искрились на осеннем солнце густые северные меха. Белели поделочные кости, да змейками сверкали подвески и бусы. Серебрилась толстыми боками рыба, блеял, да мычал скот. Трещали под тяжестью мотков ткани, тонкие жердины. И народ, народ, народ вокруг сновал, суетился, говорил, кричал. Столько людей стеклось в Новгород, что возвращение воеводы и не заметили. Лишь стража на воротах приветственно окликнула, да даже не подошла, занятая досмотром очередного воза.  — Вот что значит вовремя вернутся, — рассмеялся Кеша, жадно оглядываясь вокруг. — Вот тебе и возможность к свадьбе закупиться, Воевода. Он улыбнулся Димке и многозначительно звякнул карманом. Сумку с купеческими деньгами он, как и обещал, откопал на обратном пути и честно поделил между ними четырьмя. Лаувейя пыталась было сказать, что они с Димкой теперь вместе и делить стоит на троих, но Кеша лишь отмахнулся. Сказал, что ей и детям нужнее будет, на том и порешили. А теперь вот о свадьбе заговорил.  — Сначала к князю схожу, а там уже видно будет, — Дима улыбнулся колдуну.  — Ну ты как знаешь, — Кеша весело сверкнул глазами и посмотрел на Лаувейю. — Да я бы на твоем месте не стал тянуть. А то мало ли что…  — Ты на что это намекаешь? — Костя нахмурился, и Кеша засмеялся.  — Ни на что он не намекает, — прошипела ведьма, чувствуя, что Кеша сейчас как последнее трепло все Димке выдаст. Он ведь все последние дни только и делал, что намекал ей на то, что не стоит отмалчиваться. Но Новгород был близко, и пусть живот стало сложно прятать, он непривычно сильно налился и беспокоил ее, говорить Димке она не стала. Хотелось как-то подготовить его к этой новости. Сообщить как-то торжественно, особенно.  — Конечно ни на что не намекаю, — развеселился колдун. — Как уж тут можно намекать, когда скоро на лоб полезет!  — Кеша! — взвилась она и охнула, так неудачно проснувшийся ребенок стукнул в бок.  — Лаувейя? — Дима медленно, очень медленно перевел взгляд на нее и внимательно скользнул глазами вниз. Она поспешила убрать руки, но по потемневшему лицу мужа поняла — что не успела.  — Ох, ну Димочка, — застрекотала, взмахнув руками. — Не слушай ты его. До зимы времени еще полно, все мы с тобой успеем, и поженится и…  — Колыбельку сделать, — вставил несносный колдун. Лаувейя зашипела и почти успела сцапать его за ухо, тот в последний момент увернулся и отскочил, хохоча.  — Так что я бы поспешил на твоем месте, воевода! А то потом несподручно будет.  — Лаувейя? — Дима смотрел только на нее, сосредоточено и серьезно. — И когда ты мне собиралась сказать?  — Ну… — она отступила на шаг. — Давно собиралась, да все к слову не приходило.  — Так почему тогда какой-то дурной колдун знает то, что положено одному мне знать? — в голосе димкином послышались раскаты далекой грозы.  — Внимательный потому что, — срезала ведьма, сверкнув глазами. — А ты мог бы и сам заметить, дурень.  — Лаувейя, — у Димки нехорошо напряглись плечи и глаза.  — Ну и что? Я уже тридцать лет как Лаувейя, что хочу, то и ворочу, — вспыхнула она и вдруг озорно и совсем по-детски показала ему язык. А потом резко развернулась и подхватившись помчалась прочь от него, разразившись высоким, радостным смехом.  — А ну стой, ведьма! — воскликнул Димка. — Я с тобой еще не договорил! И он помчался за ней, широкими, размашистыми скачками. А она неслась по людной улице и счастливо хохотала. На дальнем перекрестке, у колодца, Димка ее настиг. Она взвизгнула, когда он перехватил ее поперек груди, поднял на руки и очень бережно зажав подмышкой потащил в сторону своего дома. Потревоженные ими новгородцы с веселым ворчанием вернулись к своим делам, обсуждая неожиданное поведение воеводы. А Костя лишь покачал головой и посмотрел на отсмеявшегося колдуна.  — Останешься на свадьбу?  — Останусь, коли позовут, — хмыкнул Кеша.  — Тогда… — Костя немного смущено почесал ухо, а потом вздохнул. — Приглашаю тебя гостем быть в моем доме, Кеша.  — Благодарю тебя, хозяин, — серьезно кивнул колдун и чуть поклонился, прижимая ладонь к сердцу.  — Ну, пойдем? — смутился кметь и потянул его к своему дому.  — Пойдем, — кивнул колдун и вдруг улыбнулся, шкодно и озорно. — Надо будет Димке не забыть сказать, чтобы две колыбельки сразу делал.

КОНЕЦ