Любимый Ёкай

Как сладок, кисел,

Сол и горек,

Кто лицезрел цветные сны

О хлеборобах, луге, поле,

Созданиях дивной глубины,

Озёрной и морской пучине.

Кто после плакал без причины.

***

Услышать вновь твой детский лепет,

И со стаканом виски-лёд

Смотреть на человека в чёрном

И знать, что там внутри растёт

Очаровательный цветок.

Цветок любимому покажешь.

Запомни, что придёт душа,

Полюбит что всего тебя.

***

      Что может быть лучше уединённой и спокойной жизни? Лёгкие, невесомые облака порой окутывают небо, такое голубое, почти лазурное. Дуновение прохладного ветерка охлаждает горячие ребячьи мысли. Просто остановиться в тени в жаркий день и посмотреть на прекрасные поля пшеницы или овса, понаблюдать за работой хлебопашцев — сильных и строгих мужчин, — это ли не превосходная жизнь? Это ли не идеальная атмосфера для воспитания в себе наилучших качеств с самого начала беззаботного детства? Все воспоминания окутаны слегка белым туманом с приятным яблоневым запахом…       Маленький рыжий мальчик в кимоно прекрасного цвета неба бежит по краю поля. В лицо ему светит яркое летнее солнце, грея кончик носа. Он приподнимает полы своей одежды и бежит, спотыкаясь, всё быстрее. Вдруг он останавливается и начинает улыбаться, а затем направляется в сторону от своего изначального пути. Он следует в глубину того самого поля, где сейчас хлебопашцы дружным строем косят колосья пшеницы. За их движениями можно наблюдать дни напролёт: дюжина мужчин, только уловимая первым взором, стройна, как солдатская рота. Их орудия — тяжёлые металлические косы. Несмотря на тяготы работы они делают всё дружно и слажено, без единой запинки. И горизонт, словно море. Мягкие белые облака, как пена, гуляют по этому морю. Но каждое из них — отдельное. И каждое из них хочет с тобой поиграть.       — Дядя Хироцу! — кричал рыжий мальчик, приближаясь к одному из мужчин.       Его рыжие хвосты то и дело выглядывали из-под полов кимоно, а уши меняли положение так часто, что нельзя было и запомнить.       — Дядя Хироцу-у!       И вот малыш уже совсем близко. Услышав детский голос, один седой мужчина обернулся, и работа прекратилась. Все остальные вслед за ним развернулись в сторону надвигающегося шума. Мальчик подбежал к седому мужчине, врезался в его ноги с большой силой и крепко стал их обнимать.       — Чуя? — воскликнул Хироцу и подхватил малыша на руки. Он покрутил мальчика в воздухе, пока тот смеялся. Затем он поставил его на землю и щёлкнул по носу. — Ах ты ж маленький чертёнок, Чуя, ты что тут делаешь?       — Я не чертёнок! — воскликнул мальчик, потирая нос. — Я бегу к сестрице Коё!       Мужчина присел на корточки перед ним и потрепал его по голове.       — А сюда зачем прибежал? Скажи мне, — голос мужчины стал гораздо строже, — сколько раз я тебе говорил, что нельзя забегать в поле во время работ? Ты же знаешь, какими мы работаем острыми косами — это опасно!       — Много… — ответил Накахара, слегка понурив голову. — Я просто хотел с вами поздороваться, потому что вас тут почти не бывает. Хироцу, почему вы сегодня решили работать на поле?       — А это — не маленьких дело, Чуя.       Мальчик вздохнул и грустно улыбнулся, понимая, что ему нужно уходить.       — Чуя, — мужчина нагнулся к скошенным колосьям и поднял один. Колос был просто загляденье, словно нитка золота, — скажи, как тебе урожай?       Мальчик взял колосок в руки и с любопытством и блеском в глазах стал его рассматривать.       — Я понял, Хироцу! — протараторил он и улыбнулся шире обычного. В ответ ему улыбнулся и знакомый седой мужчина.       — Молодец. Теперь беги и сестре Коё, чертёнок, — мужчина потрепал Накахару по голове. Чуя кивнул, отбежал на пару метров и обернулся.       — Пока, Хироцу! Пока, дяденьки!       Дорогу рыжего малыша можно описывать долго. После того, как он перебежал оставшуюся половину поля, по бокам стали появляться деревья, а за ними новые, зелёные поля риса. К одному из деревьев ближе к полю и подбежал Чуя.       — Сестрица Коё! Сестрица Коё! — радостно прокричал он при виде знакомой ему фигуры.       Фигурой той была молодая девушка, крайне красивая. Розовые волосы, забранные заколкой на затылке, и драгоценное кимоно создавали неповторимую картину. Белый цвет ткани плавно перетекал в розовый и алый у самых полов, и одежда напоминала два сложенных воедино цветочных лепестка.       — Чуя? Что стряслось? — спросила она, словно пропела.       Мальчик подбежал и обнял наставницу, а затем протянул ей тот самый золотистый колос. Озаки покрутила его в руках и улыбнулась.       — Сестрица Коё, там, на поле, дядя Хироцу!       — Хироцу? — переспросила она.       — Да! Хироцу скосил уже половину! Я думаю, пшеница уже у нас! Пойдём, сестрица Коё! — Чуя взял девушку за руку и потащил в ту сторону, откуда только прибежал.       — Прямо-таки половину? — хихикнула Озаки и попросила идти помедленней.       Путь они прошли незаметно быстро. Девушка остановилась поговорить ненадолго с Хироцу и узнать причину его пребывания. Она удивилась, узнав, что почтенных лет мужчина сам косит пшеницу. Узнав, что хотела, Коё позвала Чую, и они направились дальше. Теперь их путь лежал к окраине, где стоял небольшой деревянный дом. Коё и Чуя сели на траву перед домом, разложив перед собой кучу золотых колосьев. Девушка взяла один колос и лёгкими движениями очистила, на ладони её остались лишь зёрна. Накахара удивлялся такому мастерству каждый раз, когда видел. Он тоже взял колос и аккуратно стал его очищать. Спустя минуту на его руке тоже остались лишь семена.       — Сестрица Коё, я люблю сам чистить пшеницу, можешь отдохнуть, — заботливо сказал он.       — Спасибо, Чуя, — говорила, улыбаясь, Озаки, — но я пока не устала.       Она брала по колоску, а затем зёрна складывала в деревянную миску, и Чуя делал так же. Спустя пару минут, взяв колос, она оставила его в руке. Взгляд её был ясен и слегка грустен.       — Сестрица, всё хорошо? — заметив, что девушка долго смотрит вдаль, спросил Чуя.       Коё вернула взгляд на него и улыбнулась. Она покрутила колосок пальцами и передала его мальчику, а затем взяла другой.       — Чуя, все эти колосья — только на одну буханку хлеба. Представь, сколько нужно трудиться, чтобы изготовить её, — Озаки ссыпала зёрна с ладони в миску. — Эта кучка чистых золотых колосьев, срубленных наточенной косой, — труд мужчин-жнецов. Это целый день под жарким солнцем. Далее мы с тобой вручную очищаем колосья. Конечно, у нас есть и техника, но ведь лучше знать цену каждой вещи на собственном опыте — это порой многочасовой наш труд. Затем зёрна перемалывают на мельнице — это труд мельника. А потом пекарь испечёт одну буханку хлеба — это его труд.       — Да, сестрица Коё… Если не знать цену вещей, то тебе и самому нет цены… — тихонько ответил Чуя, поглядывая на большой сноп колосьев, которые им предстоит почистить.       — Однако всё так, мой котёнок. Но знаешь, сейчас ты перебираешь пшеницу, вкладывая в это все силы и любовь. Выбери один колос, который тебе понравится больше всех остальных. Запомни его и этот момент, когда ты полюбишь нечто совсем неважное, нечто такое, на что обычно не обратил бы такого внимания. Когда ты вырастешь, ты найдёшь человека, подобного этому колосу. Сначала он может не казаться тебе кем-то особенным, но стоит тебе задержать на нём взгляд, ты сразу полюбишь его всем сердцем.       — Хорошо, — подумав, мальчик поднял голову и широко улыбнулся, — сестрица Коё.       Туман постепенно стал расходиться, а мгновения детства смешивались в темноте. Картина голубого неба и золотых колосьев исчезла, и появился потолок тёмной комнаты. Чуя протёр глаза и понял, что видел всего лишь сон. Рядом слышалось тихое, ровное дыхание соседа. Накахара поднялся на локтях и осмотрел его. Дазай необычно спокойно спал для кого-то с настолько спутанными волосами. Чуя задел пальцем руки его нос, но тот лишь слегка им шевельнул продолжил спать. Этот жест отчего-то показался Чуе очень милым.       На стене за спиной Дазая было окно, спрятанное за шторами. Чуя тихо встал и подошёл к нему. Осторожно открыв, Накахара ловко вылез. На улице начинался рассвет.       Придерживаясь за карниз, Чуя запрыгнул на крышу дома и уселся там. На восточной стороне горизонт начали освещать лучи солнца.       — Эх, сестрица Коё, видела бы ты этот перебинтованный колос пшеницы… Смех, да и только, — тихо пробормотал Накахара, глядя на солнце.

***

      Для каждого, всё же, отдых и идеальный пейзаж разные. Маленькой глухой деревне многие предпочли бы муравейник большого города. И Йокогама вполне бы подошла под второй вариант. Бесчисленные стройки многоэтажек, мириады магазинов, толпы людей. Жизнь кипела, как литр воды в чайнике. Стоило посмотреть сюда — происходило одно, стоило посмотреть туда — совершенно другое, а повернуться обратно — третье. Не было здесь места вечности и неизменности. Никогда.       Дазай очень спешил. Навстречу тревоге, навстречу чему-то, противоположному вечному. Дазай спешил на крышу одного из высотных домов. Сам не знал почему, но он чувствовал, что должен там быть и как можно скорее. Будто что-то такое скоротечное, но крайне знакомое зовёт его. И у него не будет второго шанса, если он не успеет. Ведь в Йокогаме никогда не было места вечности.       Ветер с новой силой бьёт его по телу, поднимает безобразно волосы. Перед глазами открывается то ли закат, то ли рассвет в прекрасных оранжевых тонах, а посреди — знакомый силуэт. Дазай спешит к этому силуэту, он чувствует, как тот зовёт его, но не может больше бежать, поэтому просто подходит медленными шагами. И вот уже можно различить эту фигуру: короткие тёмные волосы, светлый костюм. Высокий мужчина смотрит на город и ждёт, пока Осаму не поравняется с ним.       — Рад тебя увидеть, Дазай.       Низкий и тихий мужской голос пулей прошиб сознание Дазая. Этот голос… Такой знакомый, полный заботы и огромной боли от потери смысла жизни и мечты. Дазай поравнялся с фигурой и все сомнения исчезли, это — он. Глаза стало застилать пеленой, а сердце ужасно щемило. По щеке скатилась единственная горькая слеза.       — Одасаку… — прошептал Осаму.       — Ну ты даёшь. Такой жестокий мафиози и плачет.       — Я… Я больше не мафиози, Одасаку! Я не мафиози!       Горло щипало от ледяного ветра, жадно глотаемого в моменты вдохов. Дазаю казалось, что он говорит недостаточно. Недостаточно громко, хотя Одасаку стоял в метре, недостаточно искренне, хотя он сам задыхался от накативших слёз. Возможно, если Дазая услышит вся Йокогама, этого хватит? Нет, главное ведь, чтобы услышал Ода…       Сакуноске повернулся лицом к Осаму, который тараторил одно и то же. Он сейчас так сильно напоминал маленького ребёнка, что Ода не выдержал и обнял его.       — Я рад это слышать, Дазай, — улыбнулся он.       — Я больше не во тьме… — повторил Осаму, в последний раз всхлипнув.       — Я знаю, Дазай. Я знаю…       Мужчины развернулись в сторону горизонта, и на них вновь направился ветер. Холодные потоки остудили горящее лицо Осаму и развили волосы сразу обоих.       — Дазай, ты всё такой же большой ребёнок, — улыбаясь, сказал Ода. — Неужели совсем ничего не произошло, что изменило бы тебя?       — Даже не знаю, — ответил большой ребёнок, глядя куда-то вдаль, на солнце.       — Узнаешь, когда будет нужно. Домашний кот и в ус не дует, пока его дом не сгорит.       — Кот, говоришь… — Дазаю показалось, будто у него было что-то важное, о чём он забыл и теперь никак не мог вспомнить. — Одасаку, скажи, что мне делать, если я сам этого не знаю?       — Всё, что ты делаешь, правильно, и наполнено смыслом. Главное, чтобы ты увидел этот самый смысл. Тогда ты сам поймёшь, что тебе нужно делать, сам сможешь отличать зло от добра.       — Правда, за четыре года в мафии я этому не научился…       — Но за следующие четыре года? Неужели ты по-прежнему, не задумываясь, убьёшь любого, кого захочешь?       Дазай поморщился, ведь его никак не отпускало чувство, что он что-то забыл.       — Кто знает?       — Если ты сомневаешься, значит, ты уже не прежний, и в твоём сердце найдётся место для мечты, смысла, друзей и любви. Если ты получишь хоть что-то из этого, защищай, как я. Тогда ты поймёшь, что быть убитым за дорогое тебе стоит несколько больше, чем убивать.       На глаза Дазая вновь навернулись слёзы, а Сакуноске продолжал улыбаться. Холодный ветер вновь врезался в Осаму, сбивая с ног. Всё рушилось: падали дома, солнце то ли рассвета, то ли заката становилось всё тусклее, и наконец перед глазами больше не было ни горизонта, ни старого друга. Перед глазами был мирно спящий ёкай. Дазай приподнялся на локти и понял, что плакал во сне. Но отчего-то сердце его не тревожилось, как прежде. Словно один лишь вид спящего рядом духа успокаивал его. Комната не пустовала, постель не охлаждалась мгновенно. Здесь был кто-то помимо него самого.       Дазай вытер глаза и осмотрел Накахару. Его вещи действительно оказались большими: казалось, обе ноги духа поместятся в одной штанине. Футболка, тоже не утруждаясь держаться, как положено, легко поднималась. На худом теле были видны малейшие рельефы, а в тусклом лунном свете они выглядели ещё куда более привлекательно. Дазай поймал себя на страшной мысли — он хочет к нему прикоснуться.       Дазай оправдывал себя тем, что лишь поправил футболку. Прохладная вода никак не хотела справляться с жаром на его лице. У Чуи была непростительно холодная и мягкая кожа. Настолько, что Дазай захотел подставить всю голову под струю воды. Может, тогда из неё наконец ушли бы странные мысли.