Всё, что твоё, останется с тобой

Цзян Чэн не знает, что ищет на горе Луаньцзан. То ли доказательство, что Вэй Усянь мёртв, то ли причину надеяться, что жив. Он не знает, чего хочет больше. Чего боится больше. Повсюду лежат трупы: старые, полуистлевшие, из армии лютых мертвецов Вэй Усяня, и свежие — из тех, кто явился на эту гору убивать. Есть и совсем древние кости, но на них Цзян Чэн не обращает внимания. Они давно стали частью этой горы, как деревья, лишайники и камни. Сейчас здесь тихо. Цзян Чэн помнит людские голоса и стук мотыг — звуки обычной человеческой жизни, такие неуместные на мёртвой горе Луаньцзан. Помнит скрипучий голос какой-то старухи, смех ребёнка, перекличку женщин. И голос Вэй Усяня — такой же звонкий, как всегда, но с горькими нотками, появившимися после сожжения Пристани Лотоса. Цзян Чэн думал, что после свершения мести эти нотки исчезнут из голоса брата; откуда ему было тогда знать, что самое страшное ещё впереди. Потом были крики, звон мечей, стоны умирающих. Победные возгласы. Похвальба солдат, добивающих вэньских беглецов. И снова тишина. Цзян Чэн действительно не знает, что ищет здесь. Тихий звук откуда-то слева раздаётся так неожиданно, что Цзян Чэн вздрагивает и хватается за меч. Звук похож на плач ребёнка — на горе, усеянной мертвецами, он звучит так странно, что Цзян Чэн мгновенно вспоминает истории о призраках, заманивающих людей детскими голосами. Но для новых призраков ещё рано, а если они были здесь прежде — Вэй Усянь их наверняка уничтожил. Или приручил. Это же Вэй Усянь. Плач звучит снова, и Цзян Чэн идёт на него, не выпуская из руки меч. Может, там и не призрак, но осторожность никогда не бывает лишней. Он доходит до старого кряжистого дерева — плач доносится словно бы изнутри, и Цзян Чэн понимает, в чём дело, ещё прежде, чем обходит дерево и видит тёмный провал дупла. Там, внутри, на щепках и сухой траве лежит свернувшийся калачиком ребёнок. Он похож на груду старого тряпья и почти не шевелится; если бы не плач — Цзян Чэн ни за что бы его не нашёл. Ребёнок слишком маленький, чтобы залезть по дереву. Скорее всего, его спрятал здесь кто-то из взрослых в отчаянной попытке спасти от резни — и не зная, что вместо быстрой смерти от меча обречёт на долгую и мучительную от голода и жажды. Может, это была та старуха, а может… Цзян Чэн вспоминает ребёнка, бросившегося ему в ноги, когда он приходил к Вэй Усяню. Были ли рядом другие дети? Кажется, нет. Значит, это тот самый. Вэй Усянь возился с ним и ругал за то, что тот тянул в рот грязные руки. Скорее всего, он и спрятал дитя здесь, рассчитывая позже вернуться и забрать. Он даже и подумать не мог тогда, что погибнет. «Он сам виноват», — упрямо твердит про себя Цзян Чэн и осторожно достаёт ребёнка из дупла. Тот мгновенно затихает, словно все силы потратил на призыв о помощи. У него грязное лицо с дорожками от слёз на щеках. И он горячий. Цзян Чэн плохо разбирается в детях, но даже он понимает, что у ребёнка лихорадка. Это — последний Вэнь. Единственный, кто стоит перед полным уничтожением клана, разорившего дом Цзян Чэна. Если ребёнок умрёт, клан Цишань Вэнь исчезнет навсегда. Если выживет — кто знает. На миг Цзян Чэн представляет, что было бы, сложись история иначе. Если бы Вэни победили, Цзинь Лин остался бы сиротой и Вэнь Чжулю поднял бы его на руки, разглядывая, прежде чем… Нет, этого не могло быть, Цзинь Лин просто не родился бы тогда. Если бы Вэни победили, клан Юньмэн Цзян перестал бы существовать. Клан Ланьлин Цзинь… может, и выжил бы, но только не Цзинь Цзысюань. И это действительно уже неважно, потому что Вэни проиграли. А Вэй Усянь сражался за их остатки так, словно это были его родичи. И за этого ребёнка тоже. И что от него осталось? Цзян Чэн прижимает ребёнка одной рукой к плечу и снова достаёт меч. До Пристани Лотоса далеко, ему следует поспешить. Он отдаёт ребёнка первой попавшейся служанке, коротко приказав: «Позаботься о нём!» Та кланяется, не поднимая головы. Почти никто сейчас не смеет смотреть в глаза Цзян Чэну. Всем уже известно, что он убил своего брата. Пусть не собственными руками, но какая разница? Цзян Чэн повёл армию на гору Луаньцзан. Вэй Усянь погиб. Вот и всё. Он считает, что сделал для ребёнка всё, что мог (тем более что мог вообще ничего не делать, и никто бы его не упрекнул), остальное — не его забота. И говорит себе об этом весь день, а потом всё-таки находит ту служанку. Хорошо ещё, что запомнил лицо. Она приводит его в одну из комнат, где раньше жили ученики ордена — новых наберётся едва ли половина, и комнаты стоят пустые. Ребёнок спит. Цзян Чэн нагибается и трогает его лоб — просто чтобы сравнить. Лихорадка действительно прошла. — Глава клана Цзян, — шепчет служанка; он не сразу понимает, что шёпот — не от почтительности, а чтобы не разбудить ребёнка. — Мы не знаем, как его имя. Может быть, главе ордена известно? — А-Юань, — говорит Цзян Чэн. Вэнь Юань. Служанка благодарно кланяется. — Не беспокойтесь, глава клана Цзян. А-Юань скоро поправится. Цзян Чэн глотает «Я не беспокоюсь!» и молча выходит из комнаты. На следующий день он приходит снова. Просто посмотреть. И через день тоже. — Он такой тихий, — говорит служанка. — Совсем не плачет. Наверное, его хорошо воспитали. Воспитали, ха. Кто его воспитал? Вэй Усянь? Этот и самого себя воспитать не мог, куда уж его к детям подпускать. Просто А-Юань наплакался в том проклятом дупле на всю жизнь вперёд. Через несколько дней Цзян Чэн готов пожалеть, что принёс А-Юаня в Пристань Лотоса. Ребёнок ухитряется находиться сразу везде. Цзян Чэн выцепляет его взглядом то на мостике через пруд, наблюдающего за стрекозами, то во внутреннем дворике, то возле тренировочной площадки — служанка почти сразу подхватывает его и уносит, испуганно поглядывая на главу клана. Это постоянное присутствие раздражает. Ещё больше раздражает то, что, когда рёбенка не видно, Цзян Чэн всё равно ждёт, что он откуда-нибудь выбежит. И даже не удивляется, когда однажды вечером А-Юань прошмыгивает в Главный зал, где Цзян Чэн разбирает гору прошений и жалоб. Быть главой клана в мирное время едва ли не хуже, чем во время войны. И невозможно не вспоминать, как сидел на этом же месте отец, а они с Вэй Усянем играли и дурачились рядом, но тихонько, чтобы не мешать ему. Отец никогда их не прогонял. Тогда Цзян Чэн воображал, как станет главой клана и будет точно так же заниматься всякими важными делами, и Вэй Усянь, конечно, будет рядом, и сестра… Никого нет. Только он один, глава клана в пустом зале. — Простите, глава клана Цзян, — торопливо бормочет вбежавшая следом служанка и хватает ребёнка, прикрывая его рукой. Так, словно защищает от Цзян Чэна. Словно Цзян Чэн ударил бы его за то, что попался на глаза. — Оставь! — резко бросает Цзян Чэн. Ладно бы его боялись нерадивые адепты на тренировках — но чтобы ещё и женщины от него детей прятали! Служанка вздрагивает и поспешно уходит. Цзян Чэн раздражённо мнёт в кулаке очередное прошение. Кажется, он сделал только хуже. А-Юань ведёт себя так же тихо, как всегда. Сидит перед резной ширмой и зачарованно водит пальчиком по узору из ветвей и лотосов. Цзян Чэн продолжает заниматься делами, изредка поглядывая на ребёнка. Его присутствие не избавляет от одиночества — но, по крайней мере, оно ощущается не так остро. У А-Юаня тоже никого не осталось. Только он пока не понимает этого. Однажды он вырастет и задумается: где его родители, кто они, как он оказался в Пристани Лотоса? Надо ли ему рассказывать? А про Вэй Усяня? Про то, как четыре Великих Ордена вырезали последних родичей А-Юаня на горе Луаньцзан, оставив его сиротой? А до этого клан Вэнь сделал то же самое с Цзян Чэном, Цзян Янли и Вэй Усянем… Ребёнок, не подозревающий, сколько горя и смертей незримо стоят за его спиной, сосредоточенно изучает резные лотосы. Цзян Чэн вздыхает и думает, что у него есть ещё несколько лет, чтобы принять решение. Может, к тому времени всё устроится как-нибудь само. Одиночество накатывает ночами, и Цзян Чэн не может уснуть от горя. Во всей Пристани Лотоса, во всём огромном мире нет больше никого, кто улыбнулся бы ему и назвал «А-Чэн». Кто мог бы его обнять. Всё, что осталось у Цзян Чэна, — осколки прошлой жизни, о которые он режет руки в кровь, но не может отпустить. Новая Пристань Лотоса, похожая на старую, но только похожая. Орден, собранный в спешке военных дней. Тихий ребёнок, играющий с бумажными птичками — Цзян Чэн знает, что А-Юань не связан с Вэй Усянем по крови, но постоянно ловит себя на том, что ищет в нём знакомые черты. Цзинь Лин, оставшийся в башне Золотого Карпа под присмотром госпожи Цзинь. Цзян Чэн не доверяет Цзиням, но о том, чтобы забрать племянника, не может быть и речи. Поэтому Цзян Чэн навещает его так часто, как может, и на этот раз совершенно ясно видит глаза и губы сестры. Потом, наверное, у Цзинь Лина будет такая же улыбка... Осколки ранят, но без них у Цзян Чэна не останется ничего вообще. Проходят годы, и постепенно боль стихает. То ли время отшлифовало острые грани, то ли Цзян Чэн так часто ранился, что руки его загрубели. Орден Юньмэн Цзян крепнет, снова становится силой, с которой нельзя не считаться. Растёт в Пристани Лотоса Цзян Юань — любимец адептов и слуг, обещающий стать первым учеником ордена. Растёт в башне Золотого Карпа Цзинь Лин, дважды в год приезжающий в гости к дяде. К счастью, Цзинь Гуаншань не задержался на этом свете, так что Цзян Чэну не приходится сражаться с ним за племянника. Будь прежний глава ордена Цзинь жив, он непременно использовал бы Цзинь Лина, чтобы получить влияние на орден Юньмэн Цзян. Нынешний, Цзинь Гуанъяо, не так рвётся к власти, да и Цзян Чэн уже не юнец, теряющийся перед главой влиятельного клана. Он на равных общается с Не Минцзюэ и Лань Сичэнем, хотя последний — единственный, кому Цзян Чэн действительно мог бы доверять. Лань Ванцзи больше не появляется рядом с братом. Это хорошо — Цзян Чэн совсем не хочет его видеть. Когда кто-нибудь заводит разговор о Низвержении Солнца и уничтожении клана Вэнь, Цзян Чэн чувствует себя так, словно укрывает преступника. «Вэнь», — думает он, возвращаясь в Пристань Лотоса и глядя на почтительно — и радостно — приветствующего его мальчишку. Последний Вэнь. Семя, упавшее в землю и затаившееся до поры. Может ли что хорошее выйти из клана Вэнь? Но Цзян Юань учит Цзинь Лина плавать. Таскает на спине, как когда-то Цзян Янли — Цзян Чэна и Вэй Усяня. И всегда держится чуть позади, словно убеждая: я знаю своё место, я не претендую ни на что, Цзинь Лин ваш племянник, я — просто адепт клана, не более... У Цзян Чэна разрывается сердце, когда он видит это со стороны — через столько лет — и не знает, что делать. Ему отчаянно не хватает отца. Управлять орденом он научился, но как быть с детьми, которые даже не его дети? Как не дать им совершить те же ошибки, что превратили их с Вэй Усянем во врагов? Цзян Чэн знает, о чём шепчутся за его спиной. Глава клана принёс домой незаконного сына и растит его, не собираясь признавать. Шепчутся с осуждением. Наверное, так же шептались когда-то про отца, но Цзян Фэнмяня любили и уважали гораздо больше, чем Цзян Чэна, да и родители Вэй Усяня были известны. Цзян Чэну плевать на этот шёпот, но вскоре Цзян Юань начинает отводить глаза, и Цзян Чэн понимает, что слухи дошли и до него. Однажды маленький А-Юань спросил, откуда он взялся. Цзян Чэн тогда только-только проводил приехавшего с дружественным визитом Не Хуайсана, и свежий ветер Пристани Лотоса ещё не успел выдуть из его головы хмель. Поэтому он рассказал про высокую гору, на которой растёт тёмный-тёмный лес, а в том лесу стоит большое дерево, а в дереве — глубокое дупло… — Если будешь себя плохо вести — отнесу тебя обратно и оставлю в этом дупле! К счастью, А-Юань никому не пересказывал эту историю. То ли побоялся, что Цзян Чэн действительно отнесёт его в лес, то ли просто не поверил. Он всегда был смышлёным ребёнком. И вот теперь он стоит перед Цзян Чэном и собирает всю свою храбрость, чтобы спросить: — Глава клана Цзян, не могли бы вы сказать… кто мои родители? — Они умерли, — отвечает Цзян Чэн. — Ты же знаешь. Цзян Юань кивает и коротко кланяется, но в глазах у него мелькает разочарование. Наверное, решил, что Цзян Чэн соврал ему. Что слухи правдивы, а глава клана просто не желает, чтобы незаконный сын слишком много о себе думал… — Стой, — резко бросает Цзян Чэн, когда Цзян Юань уже отворачивается, чтобы уйти. Тот послушно останавливается. Цзян Чэн встаёт и подходит к нему, кладёт руку на плечо. Цзян Юань ниже сверстников, но все говорят, что в пору юности он ещё вытянется. — Слушай внимательно, Цзян Юань, и не вздумай никому об этом говорить. Ты — ребёнок моего… — он проглатывает «брата», — … близкого человека. Этот человек умер дурной смертью, и если кто-то узнает — ты можешь навлечь на себя беду. Пусть все считают, что ты не помнишь своих родителей, пусть думают что угодно. Не слушай их. Твои родители мертвы, и незачем тревожить их прах. Ты понял? Он говорит «ребёнок», надеясь, что Цзян Юань услышит «сын». Все знают, что у Старейшины Илина не было детей. Если Цзян Юань что-то заподозрит, его быстро разубедят. А уж о том, как Цзян Чэн ненавидит Вэней, тем более всем известно, никому и в голову не придёт, что он мог заботиться о ребёнке из их клана. Цзян Юань серьёзно кивает, но Цзян Чэну кажется, что он разочарован едва ли не ещё сильнее. Неужели действительно надеялся, что окажется сыном главы клана? Глупо. Если бы Цзян Чэн был его отцом и не признал сразу — что толку с такого отца? Больше они не возвращаются к этому разговору. Через несколько лет сплетни утихают сами, родителей Цзян Юаня считают погибшими во время Низвержения Солнца (что недалеко от истины), и только Цзинь Лин иногда косится на дядю, словно подозревает, что тот неспроста выделяет Цзян Юаня среди остальных адептов. Но ему простительно. Дед со стороны отца постарался оставить после себя дурной пример. Потом появляется Вэй Усянь, и всё летит к чертям. С Вэй Усянем всё всегда летит к чертям. Цзян Чэн смотрит на незнакомое лицо Мо Сюанъюя — какого-то очередного побочного Цзиня — и ясно видит в нём Вэй Усяня. Живого. Целого. Он хочет спросить: где ты был? Он хочет сказать: у меня есть кое-что твоё. Он хочет, чтобы Вэй Усянь исчез ещё на тринадцать лет. И чтобы никогда больше не исчезал. Главное — Цзян Чэн понятия не имеет, что с ним делать. Он столько лет искал Вэй Усяня, но ни разу не подумал, что будет делать после их встречи. Так что он позволяет Лань Ванцзи (кто бы сомневался, что этот ланьский праведник будет тут как тут) забрать его в Облачные Глубины и радуется, что Цзян Юань — теперь уже Цзян Сычжуй, хотя про себя Цзян Чэн всё ещё зовёт его детским именем — остался в Пристани Лотоса разбираться с некстати взбесившимися водными гулями. Может, Вэй Усянь и не узнал бы его, но Цзян Чэн не готов рисковать. Ему нужна передышка. Время подумать. И не тащить же Вэй Усяня в Пристань Лотоса, в самом деле. Это последнее место, где Цзян Чэн хочет его видеть. Он так ничего и не придумывает, и во время второй их встречи, когда Цзинь Лин выманивает его из лавки, снова позволяет Вэй Усяню сбежать. Как будто Цзян Чэн не знает, как врёт Цзинь Лин! У мальчишки всё на лбу написано. Есть, конечно шанс, что Цзинь Лин просто хочет убить Старейшину Илина собственными руками, но тут Цзян Чэн спокоен — Вэй Усянь ни за что не тронет племянника. Так что пусть убирается. Пусть Лань Ванцзи запрёт его в Облачных Глубинах, пусть Вэй Усянь никогда больше не ступает на земли ордена Юньмэн Цзян. Пусть держится подальше от Цзян Чэна и его родных. Если раньше Цзян Чэн чувствовал себя укрывателем, то теперь — вором. Они с Цзинь Лином возвращаются в Пристань Лотоса. Цзян Юань встречает их, докладывает об уничтоженных гулях, вежливо спрашивает, как прошла ночная охота. Цзинь Лин тут же утаскивает его прочь — вне всякого сомнения, рассказать о возвращении Старейшины Илина и Призрачного генерала, ну и о собственных приключениях тоже. Цзян Чэн отсылает прочь адептов и уходит к себе в комнату. Он пока не готов говорить о произошедшем, тем более — отвечать на чьи-либо вопросы. А они будут. Если для адептов «Мо Сюаньюй» был всего лишь очередным тёмным заклинателем, которого поймал Цзян Чэн, то Цзинь Лин наверняка понял гораздо больше. Кто ещё видел Вэй Усяня? Те бродячие заклинатели, хотя нет — они видели Призрачного генерала и то, что Цзыдянь не выбил из Мо Сюаньюя душу Вэй Усяня. Как такое вообще возможно? Раньше Цзыдянь всегда срабатывал. Хотя... это же Вэй Усянь. Молодёжь из Гусу Лань тоже видела всё, но их заткнёт Лань Ванцзи. Он не дурак и понимает, что будет, едва весть о возвращении Вэй Усяня разнесётся по миру заклинателей. В лучшем случае Лань Сичэня и Лань Ванцзи попросят объясниться, а «Мо Сюаньюя» заберут Цзини, чтобы убедиться, что он тот, за кого выдаёт себя. В худшем... Лёгкий стук в дверь выводит его из раздумий. — Глава клана Цзян? Цзян Юань появляется в дверях, держа поднос с чайником и чашками. — Цзинь Лин рассказал мне, что произошло, — объясняет он. — Вы, должно быть, устали. Наверное, в устах Цзинь Лина это звучало как «бесился, как чёрт». Первый порыв Цзян Чэна — рявкнуть, чтобы Цзян Юань убирался и оставил его одного. Но тот стоит и терпеливо ждёт, а Цзян Чэн действительно устал и знает, что, оставшись один, он всё равно не сможет думать ни о чём, кроме Вэй Усяня. Так что он кивает, позволяя Цзян Юаню поставить поднос на стол и заварить чай. — Садись, — велит он, когда Цзян Юань собирается уходить. — Так что там с этими гулями? Расскажи подробнее. Цзян Юань рассказывает — неторопливо, в деталях. Специально старается растянуть время. В нём всегда была эта чуткость, способность угадать, когда главе клана нужно, чтобы кто-то был рядом. И способность своим присутствием отогнать злость и раздражение. Цзян Чэн подозревает, что иногда его подсылают другие адепты — если причиной злости был кто-то из них. И Цзинь Лин, конечно. Цзинь Лин точно знает, за чьей спиной прятаться. Хотя сейчас Цзян Чэн злится вовсе не на него. Он пытается убедить себя, что Вэй Усянь больше не появится и они смогут хотя бы сделать вид, что ничего не изменилось. Бесполезно. Он знает, что ещё встретится с Вэй Усянем, и очень скоро. И оказывается прав. Второй поход на гору Луаньцзан, где снова укрылся Вэй Усянь, выглядит бледным подобием первого. Цзян Чэн подозревает, что добрая часть заклинателей — те, кому не досталось славы в прошлый раз, и теперь они торопятся стать победителями Старейшины Илина, пока его не победил кто-нибудь другой. Или пока не оказалось, что побеждать некого. Если бы всё зависело только от Вэй Усяня, Цзян Чэн не сомневался бы, что побоища не будет. В прошлый раз разум Вэй Усяня был помутнён, сейчас же он вполне осознаёт, что делает. Он никогда не был злым. Глупым, наглым, безответственным, зарвавшимся от собственной силы — да. Но не злым. Никогда не злым. Он не станет убивать просто так. Но если его вынудят защищаться или защищать кого-то... Потом на них набрасываются мертвецы, и уверенность Цзян Чэна колеблется. Потом появляется Призрачный генерал. Потом оказывается, что в пещере вместе с Вэй Усянем — дети, юные адепты разных кланов. Среди которых Цзян Юань и Цзинь Лин. Цзян Чэн очень хотел бы знать, как они там оказались. И надрать обоим уши — последнее он собирается сделать сразу же, как только они отойдут подальше от пещеры и от глаз остальных заклинателей. Потом начинается полный бардак. Как Цзян Чэн и предрекал — когда появляется Вэй Усянь, всё катится к чертям. Потому что это Вэй Усянь. А потом он вдруг чувствует, как лишается духовной силы. И всё остальное сразу теряет значение. Страх, охвативший его, не передать словами. Он будто вернулся в те дни, когда остался без Золотого Ядра — слабый, беспомощный, убогий калека. Другие заклинатели ещё не понимают, что с ними — кто-то возмущается, кто-то жалуется — и только Цзян Чэн по-настоящему осознаёт весь ужас случившегося. Если это сделал Вэй Усянь, Цзян Чэн разорвёт его голыми руками. Уж Вэй Усянь-то должен понимать, как никто другой!.. Но это оказывается не Вэй Усянь. Кто бы мог подумать. В кои-то веки во всём виноват не Вэй Усянь! А бывший адепт ордена Гусу Лань. Добропорядочного, благочестивого ордена, кичащегося своей правильностью. Цзян Чэн позлорадствовал бы от души, если бы не то обстоятельство, что сучий выродок использовал детей! Рассчитывая, возможно, что они погибнут и это станет поводом для убийства Вэй Усяня. Всего лишь поводом! Сучий выродок тем временем сбегает, разрушив напоследок защитный круг, и мертвецы устремляются в пещеру. Сражаться без духовных сил — адский труд, меч кажется неподъёмным, но ни у кого нет выбора. Хорошо, что хотя бы у детей духовные силы остались. Плохо, что это воодушевляет их присоединиться к бою. Цзян Чэн понимает теперь, почему мать отправила их с Вэй Усянем прочь из Пристани Лотоса, а не оставила сражаться вместе со всеми, несмотря на то, что оба они были лучшими бойцами клана. Он тоже хотел бы схватить детей за шиворот и вышвырнуть их куда-нибудь подальше, в безопасное место. Только эти паршивцы бросаются в бой, даже не потрудившись сделать вид, что слушаются его. Если бы Вэй Усянь был им кровным родственником, можно было бы свалить всё на наследственность, но, увы, не в этот раз. Когда мертвецы наконец заканчиваются, Цзян Чэну очень хочется упасть рядом с ними и тоже умереть. Он никогда в жизни так не выматывался. Кое-кто из заклинателей валится без сил прямо там, где стоит. Цзян Чэн находит взглядом Цзян Юаня с Цзинь Лином, и на миг у него замирает сердце — по рукаву Цзян Юаня расплывается кровавое пятно. Внезапно оказывается, что силы у него ещё есть — Цзян Чэн сам не замечает, как подлетает к ним и хватает Цзян Юаня за руку, заставляя сесть. Рана небольшая и чистая, без следов трупного яда; Цзян Чэн плотно заматывает её, чтобы остановить кровь, и орёт, обещая вырвать Цзян Юаню обе руки, раз они ему, по-видимому, не нужны. Тот бледнеет и еле слышно бормочет: — Глава клана Цзян, всё в порядке. Не стоит беспокоиться, я сам... — Ты ещё указывать будешь, что мне делать?! Цзинь Лин цел и невредим, так что ему Цзян Чэн с чистой душой отвешивает оплеуху за непослушание. Мелкий паршивец даже не возмущается. Он сидит на земле рядом с Цзян Юанем и тяжело дышит. — Ну и вонь, — с отвращением заявляет он. — Я теперь несколько дней не смогу есть! Цзян Чэн невольно оборачивается, чтобы взглянуть на гору трупов, и вдруг ловит на себе взгляд Вэй Усяня. Удивлённый и заинтересованный. Или не на себе... Цзян Чэн невольно подаётся вбок, заслоняя Цзян Юаня. У меня есть кое-что твоё. Если Вэй Усянь не узнал его до сих пор, то и не узнает. Наверное, ему просто любопытно, что это за адепт ордена Юньмэн Цзян, о котором так беспокоится глава клана. Но это говорит разум, а в душе Цзян Чэн хочет, чтобы Вэй Усянь поскорее отвернулся и не смотрел на них больше. В наступившей тишине раздаётся шорох шагов. Он идёт снаружи, и становится ясно — отдохнуть им не дадут. И выйти из этой пещеры живыми — тоже. Вэй Усянь, как всегда, готов принести себя в жертву. То, с какой безоглядностью следует за ним Лань Ванцзи, откровенно бесит. После всего, что сделал Вэй Усянь, после тринадцати лет забвения ему достаточно поманить — и благочестивый Нефрит готов умереть рядом с ним. Как будто ему нечего прощать. Как будто это самая правильная вещь на свете. Но злиться некогда: мертвецов слишком много. Пользуясь тем, что все они таращатся на Вэй Усяня и не обращают внимания на остальных, Цзян Чэн вышвыривает детей из пещеры и бросается обратно. Мертвецы даже не сопротивляются, когда он рубит их мечом. В другое время это казалось бы детской игрой, но сейчас меч с каждой минутой становится всё тяжелее и тяжелее, а мертвецов уже так много, что Цзян Чэн то и дело наступает на куски тел. Когда из кровавого пруда начинают лезть новые мертвецы, Цзян Чэн думает, что им всем конец. Но эти, самые отвратительные, покрытые кровью мертвецы не нападают на людей, более того — они набрасываются на тех, которых призвал Су Шэ. Сперва Цзян Чэн думает, что это дело рук Вэй Усяня, но тот выглядит ещё более удивлённым, чем остальные. Неужели ими управляет ещё кто-то из заклинателей? Сколько же этих приверженцев тёмного пути развелось, мало их Цзян Чэн распугал, что ли?! Внезапно он слышит крик кого-то из молодых адептов и оборачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как очередной кровавый мертвец появляется прямо перед сбившимися в кучу юношами, среди которых — да когда же они наконец начнут слушаться?! — Цзинь Лин и Цзян Юань. Маленький, сгорбленный, с клоками седых волос на облезающем черепе мертвец выглядит отталкивающе и почти смешно, если не знать, какой силой обладают лютые мертвецы. Другие юноши отшатываются, но мертвец словно не замечает их. Он ковыляет прямо к Цзян Юаню. Не нападает, только пялится слепыми глазницами, будто силясь разглядеть, что за человек стоит перед ним. И Цзян Чэн вдруг понимает, кто это. Он ведь тогда не интересовался, что стало с остатками Вэней, которых пригрел Вэй Усянь. Знал только, что их перебили, а вот куда дели тела — даже не задумывался. На Вэней ему тогда было плевать. Он и сейчас бы про них не вспомнил. В детстве Цзян Чэн иногда представлял, что было бы, если бы отец не нашёл Вэй Усяня и не привёл его в Пристань Лотоса. Скорее всего, Вэй Усянь умер бы на улице от голода или болезней, или его загрызли бы собаки. Самое странное — Цзян Чэну было бы всё равно. Ведь он даже не знал бы, что где-то гниют кости мальчика, не ставшего его братом. Сейчас Цзян Чэн на миг представляет, что было бы, если бы Вэй Усянь не спрятал А-Юаня в дупле старого дерева. Может быть, маленький мертвец со свисающими ошмётками плоти тоже вылез бы из озера, неуклюже ковыляя на перебитых ногах. А может, даже на это ему бы не хватило сил. А если бы Цзян Чэн не вернулся тогда на гору, он умер бы в лесу и его останки растащили бы дикие звери. Цзян Чэну было бы всё равно. Он и не вспомнил бы про какого-то ребёнка. От этих мыслей всегда одно и то же ощущение: словно проснулся от страшного сна и только-только осознал, что это был всего лишь сон. Мертвец тянется к Цзян Юаню дрожащими руками. Остальные юнцы напуганы, только не Цзян Юань — он смотрит на мертвеца потрясённо, но без страха. Узнал или просто понял, что мертвец не собирается на него нападать? Сам Цзян Чэн сразу вспоминает старуху, забравшую маленького А-Юаня. Бабушка? Просто старая женщина, заботившаяся о ребёнке? Лучше бы не узнал. Не стоит помнить своих родных — такими. После сожжения Пристани Лотоса были несколько страшных дней, когда Цзян Чэн пытался вспомнить мать живой и красивой, а перед глазами появлялось только окровавленное тело. Он никому бы не пожелал подобного, тем более — Цзян Юаню. Потом мертвецы начинают сражаться с мертвецами, и поле боя превращается в кровавую бойню. Прямо как в старые добрые времена. У этого мира было тринадцать спокойных лет без Вэй Усяня, всё хорошее имеет свойство рано или поздно заканчиваться. Одно только радует — кажется, это была последняя волна, и мертвецы справляются сами, без помощи живых. Иначе убитых и раненых стало бы неизмеримо больше. Да, это была последняя волна. Вторая осада горы Луаньцзан наконец-то заканчивается. Цзян Чэн не принимает участия в поднявшейся склоке — Вэй Усянь успешно отгавкивается сам. Не то чтобы Цзян Чэн стал его защищать. Но эти, позволившие Вэй Усяню с его мертвецами спасти их и осмелевшие только после того, как опасность миновала, отвратительны ему едва ли не больше. Однако в этой осаде он был с ними заодно, так что, если подумать, Цзян Чэн ничем не лучше. Вэй Усянь не просит у него позволения вернуться вместе со всеми в Пристань Лотоса. Цзян Чэн мелочно использует это, не произнося разрешение вслух. Пока заклинатели собираются, чтобы спуститься с горы всем вместе, Цзян Чэн ловит Цзинь Лина и Цзян Юаня и раздаёт им заслуженные подзатыльники. — Я что говорил?! Не сметь туда соваться! Почему вы никогда меня не слушаете?! — Но, дядя, ты ведь сам… — начинает было Цзинь Лин, однако Цзян Юань толкает его локтем. — Мы не могли стоять и смотреть, пока другие сражаются, — заявляет он. — А умереть вы тоже не могли?! — Но ведь не умерли же! За это Цзинь Лин получает ещё один подзатыльник и недовольно потирает голову. — Ханьгуан-цзюнь и господин Вэй не справились бы со всеми, — говорит Цзян Юань. — Если бы не те, другие мертвецы, нам бы всё равно не удалось далеко уйти. — Но какие они были страшные, в жизни таких не видел, — ёжится Цзинь Лин. — Особенно тот, который пытался на тебя напасть. — Мне кажется, он не собирался нападать. — Цзян Юань хмурит лоб, вспоминая. — Мне кажется, он хотел… потрогать меня? Цзинь Лин кривится. — Фуу. Он же был весь в крови. И разваливался на куски. Вдруг его палец остался бы на тебе? — Скорее всего, его привлекла твоя кровь, — говорит Цзян Чэн. И это чистая правда, хотя и не в том смысле, в каком слышит Цзян Юань. — У мертвецов очень чуткий нюх. Цзян Юань кивает, но не перестаёт хмуриться. Кажется, это объяснение не очень-то его устраивает. Они возвращаются в Пристань Лотоса. Цзян Юань с Цзинь Лином набились в одну лодку с остальными юношами, Вэй Усянь с Лань Ванцзи тоже плывут где-то в их убогом караване. Цзян Чэну, в общем, всё равно. Надо будет разместить где-то почти тысячу человек, позаботиться о раненых. Хватит ли всего необходимого? Лекарств? Бинтов? ...Если Вэй Усянь только попробует сказать, что в новой Пристани Лотоса что-то не так, Цзян Чэн вышвырнет его оттуда пинками. И его ненаглядного Лань Ванцзи следом. Но Вэй Усянь предусмотрительно молчит и вообще ведёт себя тихо. Возможно, Лань Ванцзи всё-таки сумел на него повлиять. Цзян Чэн делает вид, что не замечает их обоих. Цзян Юань с Цзинь Лином тоже притихли, Цзян Чэн отправляет обоих отдыхать, чтобы не путались под ногами. Ему бы тоже отдохнуть, но есть дела поважнее. Нужно собрать глав кланов и обсудить случившееся. Решить, что делать дальше. Судя по посветлевшим лицам, кое-кто успел выспаться в лодках; жаль, что сам Цзян Чэн до этого не додумался. На Вэй Усяня с Лань Ванцзи все косятся с неприязнью, но не препятствуют им участвовать в обсуждении наравне с остальными. И Цзян Чэн почти верит, что больше никаких неприятных сюрпризов не будет. Так эпично он ещё никогда не ошибался. Мэн Яо, Цзинь Гуанъяо. Второй дядя Цзинь Лина. Этот человек подарил ему Фею. Играл с ним, учил, дарил игрушки. Заботился. У Цзян Чэна холодеет внутри при мысли, что Цзинь Лин мог чем-то помешать этому человеку. А возможно, ещё и помешает. Он наследник клана. Если Цзинь Гуанъяо решит, что Цзинь Лин стоит у него на пути... Чёрта с два Цзинь Лин покинет Пристань Лотоса, пока с Цзинь Гуанъяо не будет покончено. Если понадобится, Цзян Чэн свяжет его, запрёт в комнате и выбросит ключ. Заклинатели возмущаются злодеяниями главы клана Цзинь; внезапно оказывается, что буквально все давно уже подозревали его в коварстве и безнравственности, но по тем или иным причинам хранили подозрения в своих сердцах. Но сейчас настала пора положить им конец, и сделает это, конечно же, могущественный Старейшина Илина, в чьей несравненной силе все недавно убедились в очередной раз. То-то Цзинь Гуанъяо теперь попляшет! По обалдевшему лицу Вэй Усяня ясно видно, как он горд и польщён этой честью. Едва собрание заканчивается, как он в очередной раз плюёт на все приличия и уходит с начавшейся следом трапезы, не извинившись даже для приличия. И Лань Ванцзи с собой уводит. «И не возвращайтесь» — хотел бы сказать им вслед Цзян Чэн, вот только он сейчас — хозяин дома, и уход Вэй Усяня с Лань Ванцзи — как пощёчина ему перед всеми гостями. Пока заклинатели надеются, что Вэй Усянь разберётся за них с Цзинь Гуанъяо, в лицо ему ничего не выскажут, но Цзян Чэну — непременно. Снова будут с притворным участием говорить, что Вэй Усянь, видимо, совсем не уважает главу клана Цзян, раз позволяет себе такие выходки; что это, конечно же, не потому, что он сильнее Цзян Чэна и ни в грош его не ставит, нет-нет, это всё его дурные наклонности, он давно таким был, глава клана Цзян и сам помнит, он ведь тринадцать лет назад тоже пытался поставить брата на место, жаль, что не удалось... Поэтому Цзян Чэн улыбается сквозь зубы и уходит искать Вэй Усяня, чтобы приволочь его обратно, хочет он того или нет. Если понадобится — за шиворот. И пусть только Лань Ванцзи попробует ему помешать. В Пристани Лотоса хозяин — Цзян Чэн. Он знает, где любит — любил — бывать Вэй Усянь, так что поиски не занимают много времени. Но когда Цзян Чэн наконец видит знакомые фигуры в белом и чёрном одеяниях, то застывает на месте, не в силах поверить собственным глазам. Эти двое воистину потеряли всякий стыд! Цзян Чэн наблюдает, как Лань Ванцзи сжимает Вэй Усяня в объятиях — совсем не дружеских! — и тот отвечает ему; как Вэй Усянь ведёт Лань Ванцзи в храм Предков, как они вместе преклоняют колени… Обрезанные рукава! Ведут себя так бесстыже, словно забыли, что находятся в Пристани Лотоса и что их ждут главы других орденов. Им опять на всех плевать. Вэй Усянь едва успел вернуться и уже показывает, как мало для него значит орден, в котором он вырос. Как мало — да что там мало, совсем ничего — для него значит Цзян Чэн. Что хочет, то и делает, не думая о других. И ладно бы один Вэй Усянь, ему не впервые позорить клан, но Лань Ванцзи! Этот святоша, всегда задиравший нос так высоко, словно грехи до него не достают! Когда Вэй Усянь и Лань Ванцзи совершают второй поклон, Цзян Чэн срывается. Третьего он дожидаться не собирается уж точно. Последовавшая за этим сцена — одна из тех, которые он хотел бы забыть, но знает, что будет помнить всю жизнь. Все грехи Вэй Усяня — прошлые и нынешние, всё, что гнило в сердце Цзян Чэна эти годы, он высказывает вслух. Лань Ванцзи вступается, и Цзян Чэн не отказывает себе в удовольствии кинуть и ему в лицо щедрую пригоршню грязи. Он не ожидает, что Вэй Усянь швырнёт в него талисман, и в первое мгновение застывает, ошеломлённый. А потом гнев вспыхивает в нём, и Цзыдянь слетает с пальца, разворачиваясь в воздухе. Тогда Лань Ванцзи достаёт Бичэнь. И безобразная перепалка сменяется ещё более безобразной дракой. В храме Предков. Перед табличками с именами родителей. Цзян Чэн правда очень хочет забыть об этой сцене. Но ещё больше — о той, что следует за ней. Суйбянь жжёт ему руки. Цзян Чэн вырывает его у одного адепта, бестолково дёргающего за рукоять, и бросается к другому — но тщетно, никто не может вытащить меч из ножен. Только Цзян Чэну он послушен. Только Золотому ядру в его груди. Он знал, что возвращение Вэй Усяня не принесёт ничего хорошего. Всегда знал это. И вот, Вэй Усянь пришёл и снова забрал у Цзян Чэна всё — его гордость, его духовную силу, всё, чего он добился лишь благодаря жертве Вэй Усяня. Его право обвинять Вэй Усяня в практике тёмного пути — без Золотого ядра как мог он использовать духовную силу? Забрал уважение клана и других заклинателей — скоро они тоже узнают, за чей счёт Цзян Чэн жил всё это время. Вэй Усяню осталось только забрать Цзян Юаня, и тогда Цзян Чэн снова останется ни с чем. Как тринадцать лет назад. Лучше бы он умер тогда, а не Вэй Усянь. Он не возвращается на пир — нет сил снова смотреть на это сборище лицемеров. Как только они узнают, чьё Золотое ядро у него в груди, не упустят шанса втоптать Цзян Чэна в грязь. За свою гордость он не беспокоится — смешно беспокоиться о том, чего нет, — но удар придётся по всему ордену. Юньмэн Цзян слишком силён, чтобы у остальных не было соблазна его ослабить. Цзян Чэн уходит в отдалённый павильон над озером и сидит там, глядя, как ветер гонит рябь по водной глади. В голове у него звенящая пустота. Он не знает, сколько времени проходит, прежде чем один из адептов находит его и сообщает, что господа заклинатели ждут… Цзян Чэн кивает и идёт обратно в Пристань Лотоса. Выпроводить этих… господ заклинателей. Для начала. А потом запереть Цзинь Лина и пойти разбираться с Цзинь Гуанъяо. Хотя бы на это он ещё способен. Но Цзинь Лин куда-то делся вместе с Феей. И хотя Цзян Чэн убеждает себя, что мальчишка с детства знает Юньмэн как свои пять пальцев, ему всё равно становится неспокойно. Господа заклинатели подождут. Сперва надо найти Цзинь Лина. И на всякий случай, просто на всякий случай, если вдруг, случайно, каким-то совпадением рядом с Цзинь Лином окажется Вэй Усянь, Цзян Чэн берёт с собой старую флейту. «Откупиться», — шепчет внутренний голос. Чтобы не пришлось отдавать больше. Там действительно оказывается Вэй Усянь. Везде, везде Вэй Усянь! А Цзян Чэн снова бесполезен. Ему даже не удаётся убить Цзинь Гуанъяо — ублюдок откуда-то узнаёт его тайну (это Вэй Усянь ему рассказал? как скоро узнают и остальные?) и, отвлекая точно рассчитанными словами, ранит Цзян Чэна в грудь. С запечатанными духовными силами, без Цзыдяня Цзян Чэн может только смотреть, как шлюхин сын… по правде сказать, он понятия не имеет, что задумал Цзинь Гуанъяо, зачем держит их в этом чёртовом храме и что вообще происходит. Одно хорошо — Цзинь Лин невредим. Цзян Чэн старается не думать, что это, возможно, ненадолго. Он не знает, что сказать Вэй Усяню, и не хочет смотреть, как они с Лань Ванцзи жмутся друг к другу. Обрезанные рукава. Как им только не стыдно, на глазах у всех! Особенно на глазах у Цзинь Лина, который ещё слишком юн, чтобы созерцать подобные вещи. А Лань Ванцзи и собственного брата не стесняется. Вэй Усянь настроил против себя весь мир, исчез на тринадцать лет — и всё равно нашёлся тот, кто любит его, и обнимает, и защищает даже от Цзян Чэна. Видимо, Вэй Усянь действительно лучше него. Вэнь Нин был прав. Цзян Чэну никогда не сравниться с великолепным, талантливым, героическим и великодушным Вэй Усянем. Отец был прав. Мать была права. Вэй Усянь во всём был лучше, чем Цзян Чэн. Сестра отдала за него жизнь. Да что там, сам Цзян Чэн когда-то бросился его спасать, потерял Золотое ядро — и ни разу даже в мыслях не пожалел, что сделал это. Но Вэй Усянь и тут его переплюнул. Сделал его жертву своей. Как благородно с его стороны. И даже для того, что Вэй Усянь первым нарушил их обещание всегда быть вместе, у него наверняка найдётся оправдание. Тоже очень героическое. Цзян Чэн чувствует себя полным идиотом. Он ненавидит Вэй Усяня. Если бы не рана и не Цзинь Гуанъяо со своими приспешниками, он схватил бы его за горло и закричал: почему ты сделал это?! Почему ты ничего мне не сказал?! Почему не позволил помочь?! Я считал тебя братом, а ты меня — чужим?! Таким никчёмным, что проще врать и позволять себя ненавидеть, чем довериться?! Таким никчемным, как он ощущает себя сейчас. Даже с Цзинь Гуанъяо справиться — и то не сумел. Конечно же, всех снова спасают Вэй Усянь и Лань Ванцзи. Два героя. И Лань Сичэнь. Его Цзян Чэну по-человечески жалко. Узнать, что один названый брат предал и убил другого, а потом сразиться с превращёным в лютого мертвеца вторым и убить первого... Цзян Чэн, по крайней мере, не убивал Вэй Усяня своей рукой. Он бы тогда просто не смог жить, наверное. На Лань Сичэня страшно смотреть, он и сам выглядит как живой мертвец — хоть в гроб клади рядом с теми двумя. А Лань Ванцзи спас Цзинь Лина. И хотя Цзян Чэн всё еще терпеть его не может, но будет благодарен ему всю жизнь. Что ещё больше усложняет ситуацию. Цзян Чэн надеется, что эти двое уберутся в Облачные Глубины и наконец-то останутся там навсегда. И чёртов ходячий труп пусть заберут с собой. Это очень слабая надежда, особенно учитывая, что прежде она ни разу не оправдывалась, но, может быть, небеса проявят к нему хоть каплю милосердия? Пока адепты разбираются с бардаком в храме, Цзян Чэн отходит в сторону, под деревья. Рана в груди болит, не давая глубоко дышать. Ему нужно помедитировать, хотя бы немного. Хорошо, что шлюхин сын не проткнул лёгкое, но рана всё равно слишком глубокая. Он не сможет лететь на мече. — Глава клана Цзян? Цзян Юань прибыл вместе с остальными заклинателями, но остался в храме с Цзинь Лином. Цзян Чэн замечает у него на пальцах кровь — наверное, помогал раненым. — Что? — спрашивает он резче, чем хотел. Что-то ещё случилось с Цзинь Лином? — Глава клана Цзян, скажите… — мальчишка кусает губы, запинаясь, и Цзян Чэн настораживается. — Когда мы плыли домой, Призрачный генерал… то есть Вэнь Нин рассказал мне… Кажется, я кое-что вспомнил… Этому Призрачному генералу давно надо было вырвать язык! Цзян Юань выпрямляется и сжимает кулаки. — Скажите… из какого я клана? — С утра был Цзян, — бросает Цзян Чэн. Но Цзян Юань не отступает: — А с рождения? Цзян Чэн ведь знал, что это случится. Все тринадцать лет знал, что однажды Вэй Усянь вернётся и заберёт своё. У Цзян Чэна нет сил врать, но и сказать правду он не может. Пока она не произнесена, Цзян Юань всё ещё — может быть — хоть немного… — Глава клана Цзян… я — Вэнь? Если он знал, почему же сейчас так больно? Не доверяя собственному голосу, Цзян Чэн кивает, и Цзян Юань судорожно втягивает воздух. — Из тех, кого убили на горе Луаньцзан? Из этих… мертвецов? — Тебя спас Вэй Усянь, — коротко говорит Цзян Чэн. — Спрятал в старом дереве. Я нашёл тебя и забрал в Пристань Лотоса. Глаза Цзян Юаня расширяются — должно быть, вспомнил историю, которую Цзян Чэн рассказал ему в детстве. В другое время Цзян Чэн посмеялся бы, но сейчас ему кажется, что он никогда больше не сумеет засмеяться. — Они с Лань Ванцзи ушли совсем недавно, — говорит он, и от этих слов горчит во рту. — Чего стоишь? Иди, догоняй. Он будет рад. Можешь забыть, что ты ученик ордена Юньмэн Цзян, я тебя больше не держу. Но Цзян Юань не двигается с места. Он смотрит на Цзян Чэна так, словно тот его предал, а не благословил уйти к Вэй Усяню. — Вы же знали! — он почти кричит, а глаза — если Цзян Чэну не кажется — блестят от назревающих слёз. — Вы же сами принесли меня в Пристань Лотоса, вы знали с самого начала! Почему же прогоняете меня сейчас? Потому что я тоже узнал? Это нечестно! Цзян Чэн давится своим благословением. О чём он вообще говорит? — Кто тебя… — у него сводит горло, и он закашливается, чтобы скрыть это. — Разве ты не хочешь вернуться к нему? У Цзян Юаня подрагивают губы, совсем как в детстве. Странно, что Вэй Усянь не узнал его. Цзян Чэн вот всегда видит во взрослом Цзян Юане черты того малыша, которого принёс когда-то в Пристань Лотоса. — Зачем? И этот простой вопрос лишает Цзян Чэна дара речи. Он стоит и смотрит на Цзян Юаня, и не может вымолвить ни слова. Только сейчас он впервые понимает, что... Все эти годы он считал Цзян Юаня ребёнком Вэй Усяня и знал, что рано или поздно тот заберёт его обратно. Но Вэй Усянь заботился об А-Юане всего полтора года. А Цзян Чэн — тринадцать лет. Цзян Юань давно уже — его ребёнок. Цзян Чэн смотрит на Цзян Юаня, словно видит его впервые. Не Вэнь Юаня — Цзян Юаня из Пристани Лотоса. Из клана Цзян. Цзян Чэн столько лет думал, что скрывает правду от всего мира, но вот единственная правда, которая имеет значение. И Вэй Усянь на этот раз даже не собирался ничего у Цзян Чэна забирать. А если бы собирался — разве Цзян Чэн отдаст ему? — Вэй Усянь спас тебя, — сдержанно говорит он. — Дважды. Хотя бы поблагодари его за это. Цзян Юань кивает, глаза у него всё ещё блестят. Он бросает взгляд туда, где скрылись Вэй Усянь и Лань Ванцзи, но не трогается с места. — Цзинь Лину тоже надо рассказать, да? — неуверенно произносит он. Мнение Цзинь Лина о Вэнях им обоим прекрасно известно. — Он поймёт. Цзян Юань с сомнением кивает. Цзинь Лин знает его с детства, так что должен понять. Хотя… — Если не поймёт, — говорит Цзян Чэн, — скажи мне. Я с ним поговорю. Он совершенно не готов к тому, что Цзян Юань бросится к нему и крепко обнимет. Цзян Чэн уже забыл, как это — когда его обнимают, и забыл, как обнимать в ответ. Всё, на что его хватает — положить руки на плечи Цзян Юаню и слегка прижать к себе. И только тогда он замечает, что ладони обожжены. Ох, он представляет, как Цзинь Лин рассказывал Цзян Юаню про пожар. В красках. Или ещё расскажет. А Цзян Юань вдруг напрягается. — Глава клана Цзян, вы ранены?! Ну, началось. — Ничего серьёзного, — врёт он. — Но… Цзян Чэн берёт Цзян Юаня за плечи и отталкивает от себя, стараясь сделать это не грубо. — Я сказал, всё в порядке. Катись давай! Я тебя долго ждать не буду! Цзян Юань быстро окидывает его взглядом и, видимо, решает, что ничего серьёзного действительно нет. Быстро кивает и скрывается за воротами храма. Цзян Чэн раздражённо фыркает. Ну и молодёжь. Никакого воспитания, только и знают, что перечить старшим. Он отходит в сторону, выбрав место поровнее, и садится на землю. Вэй Усянь не успел уйти далеко, Цзян Юань скоро его догонит. Объяснится. Перетерпит приступ счастья от Вэй Усяня. И вернётся обратно. Если услышит, что Цзян Чэна на самом деле проткнули мечом, то вернётся очень быстро. В любом случае, у него есть немного времени помедитировать.