Всё, что твоё, останется с тобой

А-Юань не помнит, что было до того, как он проснулся в светлой комнате с высоким потолком и какая-то женщина поправила на нём одеяло, а потом погладила по голове, задержав на лбу прохладную ладонь. Он помнит только темноту, страх, что никто не придёт и не заберёт его из этой темноты, а затем и отчаяние — потому что никто не пришёл. Помнит, как хотелось пить, как было холодно и болело горло, и он тихо плакал, пока веки не слиплись от слёз, а сил едва хватало на то, чтобы всхлипывать. А потом кто-то взял его на руки, и стало тепло, запахло чем-то сладковатым, незнакомым, и немножко — дымом. Он закрыл глаза и заснул, а когда проснулся, темноты уже не было. Его мир начинается в большой спальне, залитой солнцем, где хватило бы места на шестерых, но постель всего одна. То и дело приходят две женщины, одна совсем старая, вторая молодая, приносят еду, обтирают его влажной тканью, рассказывают сказки, чтобы он поскорее засыпал. А-Юань слушает. Смотрит. Запоминает. Мир огромный и интересный. Когда А-Юань набирается сил, чтобы выйти из комнаты, за каждым поворотом ему открываются удивительные вещи: большое крыльцо с резными деревянными перилами, пруд с цветами и плоскими зелёными листьями, почти закрывшими воду. Молодая женщина оттаскивает его от пруда и ругает, потому что А-Юань хотел узнать, сможет ли он встать на эти листья. Её зовут Лю Мэй, а старую женщину — Лю Хао, но А-Юань зовёт её бабулей, потому что она совсем старая и добрая, а ещё ему кажется, что он помнит её, хотя и смутно. Лю Хао улыбается и гладит его по голове, руки у неё тёплые, пахнущие едой. А-Юань уже любит её. Ещё он находит большую площадку, где взрослые мужчины кричат и дерутся друг с другом. А-Юаню немного страшно, что они заметят его и побьют, но Лю Мэй тоже смотрит на них и хихикает, прикрыв лицо рукавом, и А-Юань перестаёт бояться. Если Лю Мэй не страшно, то и ему тоже. Потом Лю Мэй вдруг прекращает смеяться, хватает А-Юаня в охапку и утаскивает обратно в комнату. Глава ордена пришёл, шёпотом объясняет она. Глава будет сердиться, если увидит, что они подглядывают. А-Юань понимает: от главы ордена надо прятаться. Хотя даже не знает, кто это такой. В Пристани Лотоса, как называет это место Лю Мэй, множество дорожек, тропинок и коридоров, и А-Юань любит находить те, по которым ещё не ходил, чтобы они привели его в какое-нибудь новое место. Однажды он выходит к большой комнате, почти пустой. В ней гладкий деревянный пол, несколько низких столиков, узорчатые ширмы у боковых стен, а у дальней — А-Юань не сразу замечает — сидит человек в тёмном и что-то пишет. — Простите, глава клана Цзян, — испуганно шепчет Лю Мэй и тянется к А-Юаню, чтобы утащить его прочь. Так вот он какой, глава ордена. А-Юань с любопытством смотрит на человека в тёмном. Почему-то ему не страшно. Даже когда тот кричит на Лю Мэй и прогоняет её. А-Юань ждёт, что его тоже прогонят, но глава ордена ничего ему не говорит. Наверное, просто не замечает. А-Юань ведь маленький. Ширмы очень красивые, в других комнатах А-Юань таких не видел. Он разглядывает их, узнавая вырезанные из дерева фигуры: вот цветок лотоса, а вот птица, а вот дерево… Их так много, и все разные, до самых верхних А-Юань даже дотянуться не может. Потом ширма надоедает, и А-Юань начинает разглядывать главу ордена. Он совсем не старый, то есть старше Лю Мэй, наверное, но у него ещё нет ни бороды, ни морщин. Он копается в каких-то бумагах и недовольно кривится. А-Юаню кажется, что он уже был здесь когда-то. Или не здесь, но он смутно помнит большую комнату и человека в тёмном, который так же сидел и что-то делал. Помнит, как хорошо и спокойно ему тогда было. Он осторожно приближается к главе ордена. Тот не смотрит, и А-Юань, осмелев, подходит совсем близко. У главы красивая блестящая заколка, больше, чем у Лю Мэй. И одежда тоже красивая, А-Юань не знает, как называется этот цвет, но он не чёрный и не синий, а будто их смешали и ещё добавили красного. Осторожно, чтобы не привлекать внимания, А-Юань касается пальчиками края подола. Мягко. И пахнет приятно — сладковатым запахом, немножко знакомым. Хочется закрыть глаза, свернуться на полу и вдыхать, ни о чём больше не думая. Он просыпается в своей постели. На улице уже темно; в животе бурчит от голода, и А-Юань скорее бежит на кухню, где бабуля даёт ему миску каши, а Лю Мэй строго говорит, чтобы он не беспокоил больше главу ордена. Иначе глава рассердится и велит его наказать. А-Юань облизывает ложку и думает, что глава ордена не рассердился сегодня — так с чего бы ему сердиться в следующий раз? Так что он приходит в ту большую комнату снова, а потом ещё и ещё раз. Не часто, конечно, только когда Лю Мэй занята и не станет его искать. Глава ордена не смотрит на него — слишком занят своими делами. А-Юань прокрадывается ему за спину и сидит там тихо-тихо. Ему нравится смотреть, как глава шуршит бумагами, что-то пишет, быстро и резко водя кистью, как меняется выражение его лица, когда он читает. Иногда глава ордена говорит вслух. Сам себе, не оборачиваясь к А-Юаню. — Идиоты, — говорит он. — Как будто я лично встану и пойду искать этого клятого буйвола. Или: — Допустим, я отправлю туда двоих. Если это гули. А если нет? Три часа на мече. Ещё три обратно. Если Ван Чжоу вылетит на рассвете, успеет вернуться до заката. Пусть сам решит, кого взять с собой. Да? А-Юань не понимает и половины из того, что он говорит, но всё равно жадно слушает. Однажды он едва не попадается. Он слышит голос Лю Мэй, зовущей его, и этот голос приближается. А-Юань невольно замирает, съёживаясь, — Лю Мэй будет ругать его, если застанет здесь. Но в тот момент, когда её тень падает на порог, глава ордена вдруг подаётся в сторону и облокачивается о стол, закрывая собой А-Юаня. — Хватит орать, — недовольно говорит он. — Никуда этот ребёнок не денется. Займись своими делами. Лю Мэй торопливо извиняется и убегает — А-Юань слышит быстро стихающие шаги. Глава ордена возвращается на своё место и продолжает писать, так и не взглянув на него. А-Юань зажимает ладошкой рот, чтобы не засмеяться. Он счастлив: от того, что глава ордена заметил его, что не выдал Лю Мэй, что А-Юаню на самом деле можно здесь сидеть. И когда в следующий раз глава ордена бурчит что-то про недоумков, которым везде мерещатся злые духи, А-Юань знает, что разговаривает он вовсе не с собой. А-Юань боится темноты. Когда вечером Лю Мэй уносит светильник, оставляя его одного, А-Юань сжимается в комочек под одеялом и не может заснуть от страха. Темнота обступает его, холодная и пустая; А-Юаню кажется, что она никогда не рассеется, никто не придёт к нему больше, он навсегда останется один. — Всё хорошо, малыш, — успокаивает его Лю Мэй, заглянувшая посреди ночи и увидевшая, как он беззвучно плачет, накрывшись одеялом с головой. — Чего ты боишься? Здесь же никого нет. А-Юань знает, что никого нет. Это и страшит его больше всего. В Пристани Лотоса нет других детей его возраста. «Так получилось», — говорит Лю Мэй, и лицо её становится грустным. А-Юань не удивлён, он привык, что вокруг только взрослые. У него есть Лю Мэй, которая всегда готова играть в догонялки или бросать камешки в пруд — кто дальше. У бабули можно сидеть на коленях, слушая сказки, наставник Цзян Шичжэн учит его письму и рассказывает, как устроен мир вокруг. Наставник очень умный и уже старый, его голова наполовину белая. Говорят, он какой-то дальний родственник главы ордена, но они совсем не похожи. А-Юаню нравится учиться. Он старательно вырисовывает иероглифы, радуясь, когда линии получаются ровными и красивыми и наставник хвалит его. Иногда ему хочется похвастать своими умениями главе ордена, но тому, наверное, неинтересно. Так проходит год, затем другой. А-Юань играет, учится, открывает для себя новые места — Пристань Лотоса больше, чем он думал, а за её пределами ещё немало интересного и неизведанного. Лю Мэй уже не следит за каждым его шагом, но всегда готова поиграть и подурачиться вместе. Взрослые мужчины, которых он видел на тренировочном поле, адепты ордена Юньмэн Цзян, вовсе не против, чтобы он смотрел, они треплют его по голове и обещают, что однажды ему тоже разрешат тренироваться с мечом. Один из них, Мин Юй, высокий молодой парень, учит А-Юаня плавать в озере и катает его и Лю Мэй на лодке среди лотосов. Лю Мэй закрывается от него рукавом, хихикает и говорит смешным высоким голосом. А-Юань продолжает приходить в Главный зал — он уже знает, как называется та большая комната, — хотя и не слишком часто. Теперь он берёт с собой книгу и тихо читает, сидя в углу. Глава ордена по-прежнему не смотрит на него и разговаривает вслух. Когда в зал заходят другие взрослые, они с любопытством косятся на А-Юаня, но тоже ничего не говорят. Однажды глава ордена впервые обращает на него внимание. — Ты умеешь делать чай? — спрашивает он. А-Юань едва не роняет книгу от неожиданности. Смотрит на главу и не знает, что ответить. — Н-нет? Тот раздражённо хмурится. — Скажи Лю Мэй, чтобы научила. Хоть какая-то польза будет. Спустя несколько дней А-Юань расставляет на столике чайный набор. Тяжёлый чайник ему приходится поднимать обеими руками. Глава ордена берёт чашку не глядя, отпивает — А-Юань замирает, ожидая. — Хорошо. И это единственная похвала, которую слышит А-Юань. Самое большее, что он получает в следующие разы, — короткий кивок. Но ему достаточно. Мин Юй приносит откуда-то маленький лук — не игрушечный, настоящий, словно сделанный специально для А-Юаня. Вечерами, когда на тренировочном поле никого нет, они вдвоём стреляют по мишеням. Это вовсе не так легко, как думал А-Юань, глядя на взрослых лучников. Натягивать тетиву трудно, руки устают, но он упрямо продолжает посылать стрелы в мишень. Или, вернее, в сторону мишени, потому что даже попасть в деревянный щит у него пока не получается. Мин Юй говорит, что умение приходит с повторением. Если А-Юань отступит сейчас, как же он управится со взрослым луком, который и больше, и тяжелее? Но А-Юань не собирается отступать, ему нравится. Он старается приходить на поле каждый вечер, даже когда Мин Юя нет, и выпускать не меньше двух десятков стрел. Иногда ему удаётся попасть совсем близко к центру мишени, и он чувствует такую гордость, словно поразил врага в самое сердце. Однажды он станет самым метким воином Пристани Лотоса. Ну, может быть, после Мин Юя. Так, как Мин Юй, никто не стреляет. В один из таких вечеров его застаёт глава ордена. У него были гости, это А-Юань знает потому, что Лю Мэй велела ему держаться подальше от Главного зала и покоев главы. И на этот раз она была так серьёзна, что А-Юань послушался, хотя его и снедало любопытство. Он сидел в библиотеке, а затем, когда Лю Мэй разрешила выйти, взял свой лук и отправился на тренировочное поле. Главу ордена он замечает не сразу — только слышит, что кто-то подошёл, но всё его внимание сосредоточено на мишени, и он сперва выпускает стрелу, промахнувшись на ладонь от края деревянного щита, а потом только оборачивается. Глава стоит, глядя на него сверху вниз. Ничего не говорит, и А-Юань тянется за следующей стрелой. Он очень надеется, что в этот раз не промахнётся. — Локоть ниже, — произносит глава ордена. — И плечо назад. А-Юань отводит плечо. — Да не это. Глава подходит сзади и кладёт руки поверх рук А-Юаня, исправляя стойку. Тепло и едва уловимый запах благовоний от его одежд вдруг воскрешают в памяти А-Юаня почти забытое воспоминание. Стрела с глухим стуком вонзается у самого центра мишени. — Совсем другое дело. Но А-Юаню уже не до стрел и не до мишени. Он стискивает лук вспотевшими ладонями, сердце стучит, как после долгого бега. — Глава клана Цзян, — говорит он, впервые обращаясь первым. — Глава клана Цзян, скажите, откуда я взялся? Здесь, в Пристани Лотоса? Глава выпрямляется и смотрит на А-Юаня, слегка покачиваясь. Лицо у него… странное. Как будто это он задал вопрос и ждёт ответ. — На высокой горе, — начинает он низким голосом, каким Лю Мэй иногда рассказывает страшные истории, — стоит тёмный-тёмный лес. В этом лесу растёт большое дерево, а в дереве — глубокое тёмное дупло. Если будешь себя плохо вести… Он делает паузу и резко наклоняется: — Отнесу тебя обратно и оставлю в том дупле! Наверное, он хочет напугать А-Юаня. Но тот не боится — он наконец понимает. Вот что это была за темнота! Он каким-то образом оказался в дупле дерева, в тёмном и страшном лесу, и не мог выбраться. И это глава ордена забрал его оттуда, забрал и принёс в Пристань Лотоса. Вот откуда он помнит этот запах, вот почему рядом с главой ему так спокойно, хотя тот делает вид, что не замечает его, а иногда может и прикрикнуть. Это всё неважно, потому что А-Юань живёт в Пристани Лотоса — а возможно, и вообще живёт — благодаря ему. Потрясённый своим открытием, он не знает, что сказать, и ещё долго стоит, сжимая лук, даже после того, как глава ордена уходит. Ему хочется сделать что-то в ответ, как-то отплатить главе… но он не знает, как. И не знает, захочет ли тот принять его благодарность. Глава ведь ничего не говорил, А-Юань сам догадался. Может быть, однажды А-Юань вырастет и придумает что-нибудь подходящее. Цзян Юаню десять лет, когда он знакомится с Цзинь Лином. В Пристань Лотоса приплывают гости из Ланьлина. Цзян Юаню удаётся издалека подсмотреть, как заклинатели в сияющих золотом халатах сходят на причал, а глава ордена лично встречает их. Цзян Юаню не нравится жёлтый цвет. Пусть золото означает богатство, но глава в строгих лиловых одеждах выглядит гораздо внушительнее. Цзян Юань сидит у пруда, кидая камушки в лягушек. Не для того, чтобы убить, конечно. Просто забавно смотреть, как они упрыгивают в воду, а потом всплывают и снова принимаются квакать. Тогда к нему и подходит мальчик в золотых одеждах с вышитым на груди белым пионом. Он младше Цзян Юаня на несколько лет, но смотрит высокомерно, словно это он тут хозяин, а Цзян Юань непонятно откуда взялся. — Ты кто такой? — спрашивает он. Цзян Юаня задел бы этот тон, будь мальчик ровесником, но слышать подобное от малыша смешно. — Я Цзян Юань. Мальчик задирает нос ещё выше. — А я Цзинь Лин. Будущий глава ордена Ланьлин Цзинь. И глава клана Цзян — мой дядя. Это звучит так гордо, что Цзян Юань не сдерживается и фыркает. Цзинь Лин возмущённо топает ногой. — Не смей смеяться! Я пожалуюсь дяде, и он прикажет твоим родителям выпороть тебя. — А у меня нет родителей, — говорит Цзян Юань. Он не видит в этом ничего особенного — много у кого нет родителей, хотя бы одного, а то и обоих. У Лю Мэй только бабуля, у Мин Юя — мать. Но Цзинь Лин смотрит на него с сочувствием. — У меня тоже, — говорит он. — Их убил Вэй Усянь. А твоих? Цзян Юань слышал эту историю. Обрывками, но слышал. Вэй Усянь был когда-то шисюном главы ордена и жил в Пристани Лотоса, в семье предыдущего главы. А потом, когда на них напали Вэни, убили предыдущего главу и всех, кто защищал Пристань, Вэй Усянь встал на тёмный путь, чтобы отомстить. Но тьма поглотила его, и он убил сестру нынешнего главы ордена и её мужа, и ещё многих заклинателей. Потом погиб и сам — то ли глава убил его, то ли разорвали лютые мертвецы, которыми Вэй Усянь управлял, Цзян Юань так и не понял. Но при главе вспоминать про Вэй Усяня было нельзя. Все говорили, что глава его ненавидит. И соглашались, что это правильно, но как-то не очень уверенно. Бабуля один раз и вовсе сказала: «Бедные мальчики», — когда вспоминала, как возвращалась в Пристань Лотоса после Вэней. Лю Мэй и Цзян Юань сделали вид, что не услышали. — Моих убили Вэни. Ему так говорили: что его родные погибли во время Низвержения солнца. А значит, они сражались против ордена Цишань Вэнь и пали в бою. Цзян Юань гордится ими, хотя, конечно, лучше бы они остались живы. — Вэни были грязными псами, не зря их вырезали под корень, — кивает Цзинь Лин, явно повторяя за кем-то из взрослых. Цзян Юань с ним, в общем, согласен. Он слышал, как зверски расправились Вэни с предыдущим главой ордена — родным отцом нынешнего — и его супругой, как залили Пристань Лотоса кровью её защитников. Если их за это перебили, то и поделом. Цзинь Лин мнётся, не зная, что ещё сказать. Цзян Юань выручает его: — Ты впервые в Пристани Лотоса? Цзинь Лин кивает. — Хочешь, я тебе всё здесь покажу? Он ведёт Цзинь Лина на дальний причал, на тренировочное поле, к своей любимой беседке над озером. Тот осматривается вокруг с делано равнодушным видом и всё время говорит: «А в башне Золотого Карпа дорожки гораздо шире и посыпаны белым песком», «А в башне Золотого Карпа сейчас цветут пионы, вот такие, — и тычет пальцем в узор на груди. — Это особый сорт — «Сияние среди снегов», такого больше нигде нет». «А в башне Золотого Карпа…» Цзян Юаню уже хочется стукнуть его, но он говорит себе, что Цзинь Лин маленький и глупый. Пристань Лотоса лучше любой башни, это любому ясно. Они свешиваются через перила беседки, наблюдая за рыбами («А в башне Золотого Карпа живут огромные карпы, с руку длиной!»), спорят, кто увидит самую большую. Цзян Юань на всякий случай придерживает Цзинь Лина за пояс. Он уже готов предложить идти дальше, когда на мостках раздаются шаги, и они видят приближающегося главу ордена. Цзян Юань поспешно вскакивает, Цзинь Лин — за ним, споткнувшись и едва не упав. Цзян Юань с ужасом понимает, что, во-первых, нарушил запрет попадаться на глаза гостям, а во-вторых — обращался с племянником главы без малейшего почтения, будто тот — простой мальчишка, такой же, как он сам. Он невольно отступает на шаг и опускает голову, надеясь, что его вид выражает достаточное раскаяние. Глава ордена смотрит на них странным тяжёлым взглядом. — Цзинь Лин, — говорит он. — Тебя все ищут. Изволь сообщать, куда уходишь. Цзинь Лин потупляется, щёки его вспыхивают. — Да, дядя. — Возвращайся в Главный зал. Цзян Юань… — Прошу простить меня, глава клана Цзян. — Когда они уедут, придёшь ко мне. — Слушаюсь, глава клана Цзян. Остаток дня он сидит на дальнем причале и мается ожиданием. Ему уже случалось получать наказание за мелкие проступки и шалости, за то, что отвлекался на уроках, но впервые он провинился перед самим главой ордена. Что с ним сделают? Высекут? Отправят выполнять какую-нибудь грязную работу? Ведь не выгонят же из Пристани Лотоса? Больше всего Цзян Юань боится гнева главы и что отныне нельзя будет сидеть в Главном зале, пока тот работает. Пусть уж лучше высекут. Когда лодки с ланьлиньцами отчаливают, он ещё недолго медлит, провожая их взглядом, а затем тащится к Главному залу. Глава ордена сидит на своём обычном месте, подперев рукой голову. Он один — ну, хотя бы свидетелей выволочки не будет, уже счастье. Когда Цзян Юань останавливается в дверях, глава подзывает его взмахом руки. — Сделай чай. Цзян Юань насыпает в чайник листья, заливает горячей водой. Он столько раз проделывал это, что даже смятение на душе не мешает сделать всё правильно. Налив чай в маленькую чашку, он пододвигает её главе ордена. — Себе тоже налей. Это неожиданно. Цзян Юань с удивлением смотрит на главу, но послушно ставит на столик вторую чашку. — Значит, ты познакомился с А-Лином. Цзян Юань склоняется к полу. — Прошу у главы ордена прощения. Я нарушил ваше распоряжение. — Выпрямись, — сухо говорит тот. Чашка вращается в его пальцах с тихим шорохом. — Что ты о нём думаешь? Этот вопрос застаёт Цзян Юаня врасплох. Цзинь Лин ему понравился. Но его высокомерие ужасно. Но он племянник главы ордена. Но глава терпеть не может ложь и лесть. Не то чтобы Цзян Юань собирался лгать. — У него доброе сердце, — говорит он, вспоминая, как переменился Цзинь Лин, узнав, что Цзян Юань тоже сирота. — И он очень гордится своим орденом. Глава презрительно хмыкает. — Цзини! Живут так, словно солнце им в зад… только на них светит. Цзян Юань благоразумно прячет улыбку. Глава ордена ещё немного молчит, допивая чай. — Цзинь Лин будет приезжать в Пристань Лотоса, — говорит он, когда Цзян Юань вновь наполняет его чашку. — Я хочу, чтобы вы подружились. Кто-то должен сбить с него спесь, чтобы не вырос вторым павлином. Цзян Юань едва не расплёскивает чай. — Н-но он же… Ваш племянник? Будущий глава великого ордена, в то время как Цзян Юань — простой ученик? Цзян Юаню придётся подчиняться ему во всём? Он осознаёт своё место, но что это за дружба такая? Если глава ордена хочет, чтобы Цзян Юань прислуживал его племяннику, так бы и сказал, он ведь не против, он понимает… — Посмотри на меня, — приказывает глава, и Цзян Юань подчиняется. — Ты адепт великого ордена Юньмэн Цзян. Может, Ланьлин Цзинь и богаче, но это не делает их лучше нас. А в том, что Цзинь Лин будущий глава ордена, нет его заслуги. Так что, если будет относиться к тебе недостаточно уважительно, разрешаю дать ему подзатыльник. — Но он же ваш племянник! Глава усмехается. — Потому и разрешаю. В Юньмэн Цзян никогда не заискивали перед теми, у кого одежды богаче. Когда я был мальчишкой, мать нас… — он осекается. — Но если будете хулиганить — тебя накажут как старшего. Это понятно? — Да, глава клана Цзян. Цзинь Лин приезжает в начале лета. Ему не по себе в незнакомом месте, и от этого он ещё выше задирает нос. Цзян Юань не обижается — ему смешно, когда ребёнок на несколько лет младше пытается смотреть на него сверху вниз. Хотя и раздражает, конечно. Но чем дальше, тем чаще Цзинь Лин ведёт себя как обычный мальчишка, и они целые дни проводят вместе — наставник Цзян даже позволяет Цзинь Лину слушать его уроки, предупредив, что выгонит, если он будет отвлекать Цзян Юаня. После занятий они бегут на реку, где Цзян Юань учит Цзинь Лина плавать (для него, выросшего на воде, удивительно узнать, что кто-то ни разу в жизни не плавал в реке или озере), валяются на тёплых песчаных отмелях, ловят раков и вытаскивают со дна съедобные ракушки. Цзян Юань и не думал прежде, что дружить с кем-то — так здорово. Единственный раз он использует то самое разрешение главы ордена, когда Цзинь Лину не нравятся приготовленные бабулей сладкие пирожки и он небрежно кидает надкусанный обратно на стол, но промахивается, и пирожок падает на пол. — Так нельзя, — говорит Цзян Юань. — Подними. Цзинь Лин презрительно отмахивается. — Вот ещё. Есть слуги, пускай убирают. Цзян Юань без лишних раздумий хлопает его ладонью по затылку, и Цзинь Лин возмущённо вскрикивает: — Ты чего?! — Подними еду, — строго говорит Цзян Юань. — И извинись перед бабулей. — Ты не имеешь права меня бить! Я скажу дяде! — Глава ордена накажет тебя за то, что не уважаешь старших. И это он мне разрешил, между прочим. Цзинь Лин дуется, но поднимает пирожок и бормочет извинения. Бабуля его прощает, конечно. Глава ордена ни о чём не узнаёт. Впрочем, несмотря на угрозы нажаловаться, Цзян Юань быстро замечает, что на самом деле Цзинь Лин побаивается дядю. Наверное, потому что у главы ордена постоянно недовольное лицо и он часто кричит. Цзян Юань привык, а вот Цзинь Лин съёживается каждый раз, когда случается попасть под горячую руку, и долго потом ходит обиженный. Цзян Юань думает: неужели в Ланьлин Цзинь его никогда не ругали? А потом понимает: Цзинь Лин почти не рассказывает, что за люди окружают его там, дома. Только о башне Золотого Карпа, о старших членах ордена, о богатстве и роскоши — последнее уже набило Цзян Юаню оскомину. Но он до сих пор не знает ничего о друзьях Цзинь Лина, о самых близких родственниках, с которыми тот рос. Лишь немного о младшем дяде, и то Цзян Юань так и не понял, хороший это человек или нет. По рассказам Цзинь Лина выходит, что хороший, но остаётся ощущение, будто тот о чём-то умалчивает, и это что-то — плохое. Цзян Юань уверен: если бы он оказался на месте Цзинь Лина, то рассказывал бы обо всех. И о бабуле, и о Лю Мэй, которая год назад вышла замуж за Мин Юя и теперь нянчит дочку (Цзян Юань иногда укачивает её, пока Лю Мэй прислуживает гостям: Мин Сяолин забавная и даже милая, если не плачет). А Цзинь Лин даже на вопросы отвечает так, будто это неважно. Или будто у него нет друзей и близких. Но этого ведь не может быть, он будущий глава ордена, с ним наверняка все хотят подружиться, несмотря даже на его высокомерие. И пусть Цзинь Лин сирота, но кто-то ведь растил его, играл с ним, заботился? Неужели одни слуги? Когда Цзинь Лин уезжает, Цзян Юаню по-настоящему жаль с ним расставаться. Они начинают переписываться — то есть Цзян Юань пишет сам, а за Цзинь Лина кто-то из взрослых, потому что Цзинь Лин знает пока слишком мало иероглифов и почерк в письмах слишком аккуратный. Цзинь Лин всегда пишет так, словно у него куча интересных дел и он лишь случайно вспомнил о Цзян Юане. Тот отвечает обстоятельно, рассказывает обо всём происходящем в Пристани Лотоса: от постройки новых лодок до появления речных гулей (молодые адепты, отряженные их ловить, так увлечённо рассказывали о своих подвигах, что через несколько дней десяток гулей превратился едва ли не в сотню). Письма он отдаёт главе ордена, не зная, дойдут ли они до Цзинь Лина обычным путём — вдруг в башне Золотого Карпа решат, что молодому наследнику не стоит общаться с каким-то простым учеником из другого ордена? Писать и получать письма тоже здорово. В следующий раз Цзинь Лин приезжает летом. Он заметно подрос и теперь совсем ненамного ниже Цзян Юаня. У него появился собственный лук, очень красивый, и колчан для стрел с золотым тиснением. И хотя учиться стрельбе он начал совсем недавно, в цель попадает гораздо метче, чем Цзян Юань в его возрасте. Цзян Юань так и говорит, ему не жалко. И Цзинь Лин ещё долго ходит гордый, как павлин. Иногда Цзян Юань замечает, как Цзинь Лин смотрит на него. Так внимательно, словно хочет разглядеть что-то на лице. Цзян Юань старается не обращать внимания, но однажды всё-таки спрашивает: — Что там такое? Цзинь Лин краснеет. — Ничего. — У меня что-то не так? — Цзян Юань трогает лицо — брови на месте, грязи тоже вроде нет, он с утра умывался. Странно. Потом он замечает другое: чаще всего Цзинь Лин так смотрит на него, когда рядом глава ордена. Может быть, он решил, что они родственники? Только почему стесняется сказать? В конце концов он не выдерживает и спрашивает прямо. Цзинь Лин пытается увильнуть, но Цзян Юань пользуется тем, что старше и сильнее, и припирает его к стенке в буквальном смысле. — Да что ты так смотришь, в самом деле? — Ну… вы… — мнётся Цзинь Лин. — Вы с дядей не похожи вообще. — Конечно, мы не похожи. Мы если и родственники, то совсем-совсем дальние. Ты что, даже своих родичей с этой стороны не знаешь? Он носит фамилию Цзян, но знает, что это может быть не настоящая его фамилия. Когда глава ордена принёс его в Пристань Лотоса, то сообщил только имя, а Цзяном он стал… ну, потому что глава так решил. Уже потом. Может, и имя было не его вовсе. Цзинь Лин закатывает глаза. — Я не об этом! Просто говорят… ну, ты знаешь. — Что говорят? — Ну, что дядя. Что ты… Ты же знаешь, как бывает. — Как бывает? — не отстаёт Цзян Юань. — Что у мужчин бывают дети не от жён! — выпаливает Цзинь Лин. Его лицо уже полыхает, как маков цвет. — Ты что, не знаешь, откуда дети берутся? — Знаю, конечно, — оскорблённо говорит Цзян Юань. Он уже почти взрослый, разумеется, он знает о всяком таком. — При чём здесь это? И тут он наконец понимает, о чём пытается сказать Цзинь Лин. — Что-о?! Ты спятил?! — А что такого? — огрызается тот. — Так бывает! Я же не говорю, что не буду с тобой дружить из-за этого. — Он понижает голос: — Мой младший дядя вообще родился от дурной женщины, его дедушка только после войны признал, когда он стал героем. А с тобой дядя Цзян обращается так, словно ты ему родич, а не просто кто-то там. Все это видят. — Неправда, — неуверенно возражает Цзян Юань. — Он просто… просто добрый. И никак он со мной по-особенному не обращается, он меня обычно не замечает вообще. Цзинь Лин хмыкает — совсем так же, как его дядя, когда слышит какую-то глупость. — Ага, как же. Да он со мной меньше разговаривает, чем с тобой. Наставник Цзян сказал, что он и в детстве за тобой присматривал. — Да ничего такого не было, не выдумывай! Он меня просто не прогонял… зачем ты вообще об этом наставника Цзяна спрашивал?! — А он не мне говорил. Я подслушал. — Всё это выдумки, — настойчиво повторяет Цзян Юань. — Понял? Забудь и не смей никому такое говорить. Если дойдёт до главы ордена, он знаешь, как рассердится. — Ага, — бормочет Цзинь Лин, но как-то так… словно это всё равно не поможет. Цзян Юань вспоминает все любопытные взгляды, все странные слова и оговорки, которым до сих пор не придавал значения, и они складываются в неприглядную картину. Не один Цзинь Лин подозревает это… эту чушь. Кажется, другие тоже. Это глупо, глупо и мерзко. Цзян Юань не верит, что кому-то хватило совести придумать подобное. Глава клана Цзян не стал бы бросать своего ребёнка, а потом врать, что не знал о нём. На такое только совсем низкий человек способен. Но, возражает ему внутренний голос, он позволил тебе расти в Пристани Лотоса, хотя мог отдать в любую семью. И он действительно не относится так ни к кому другому из адептов. Может быть, он не знал, что мать Цзян Юаня понесла от него? Может быть, она была замужем? Нет, нет, спутаться с замужней женщиной — ещё хуже. Глава ордена не стал бы. Он вообще к женщинам равнодушен, бабуля с Лю Мэй не раз сплетничали, что в его возрасте у других уже и жёны, и наложницы, и дети подрастают, а глава всё один, даже свах не принимает. Может быть, потому и один, что когда-то… Цзян Юань гонит эти мысли прочь. Он не хочет думать о главе ордена дурное лишь потому, что кому-то что-то показалось. Ему лучше забыть о разговоре с Цзинь Лином и других тоже не слушать, если кто-то осмелится повторить. Но где-то глубоко внутри он страстно желает, чтобы это оказалось правдой. Чтобы глава ордена действительно был его отцом. Ему не нужно признание, не нужно какое-то новое положение в ордене. Но если бы глава сказал ему, только ему, Цзян Юань сумел бы сохранить эту тайну. Ему было бы достаточно просто знать. Как он был бы счастлив тогда. Теперь он и сам всякий раз, встречая главу ордена, невольно ищет в его лице черты, схожие с собственными. И думает: а если правда? А если нет? Иногда ему неловко смотреть главе ордена в глаза. Иногда кажется, что и тому — тоже. Ведь если эти слухи ходили по Пристани Лотоса, наверняка глава уже слышал их. Он дожидается отъезда Цзинь Лина — не хватало давать тому ещё один повод для сплетен — и однажды, когда глава ордена заканчивает писать письма и собирается уйти из Главного зала, наконец решается спросить: — Глава клана Цзян, кто мои родители? Он не может спрашивать прямо, чтобы не оскорбить подозрением. Но если глава ордена пожелает рассказать, то вот он, подходящий момент. Но глава даже не меняется в лице. — Они умерли, — говорит он. — Ты же знаешь. Цзян Юань молча кланяется в ответ. Все верно, чего он ожидал? Что глава ордена скажет: «Это я твой отец»? Сам придумал, сам разочаровался. Как маленький. Он разворачивается, чтобы уйти, но внезапно из-за спины звучит: — Стой. Цзян Юань замирает. Сердце у него в груди заходится частым боем: неужели всё-таки не придумал, неужели сейчас… Глава ордена кладёт руку ему на плечо, смотрит сверху вниз. Он высокий. Цзян Юань надеется, что когда-нибудь тоже вырастет таким. — Ты — ребёнок моего близкого человека, — говорит глава ордена. — Этот человек умер дурной смертью, и если кто-то узнает — ты можешь навлечь на себя беду. Пусть все считают, что ты не помнишь твоих родителей. Незачем тревожить их прах. Ты понял? Цзян Юань медленно кивает. Это больше, чем он знал о своей семье всю жизнь. Если он сын кого-то близкого главе ордена, тогда понятно, почему тот его спас. И почему не отдал кому-то чужому. Любой благородный человек на его месте поступил бы так же. И всё-таки — не отец… Нечего было и мечтать. Уже потом, оставшись один, он обдумывает слова главы ордена. Близкий человек — кто это мог быть? Друг? Соратник? И что за дурная смерть, почему об его отце лучше не вспоминать? Если он погиб на войне, разве он не был героем? Неужели он был предателем? Нет, тогда глава сказал бы про дурную судьбу или что-то в этом роде. А что, если его отца уже мёртвым поднял Вэй Усянь и заставил сражаться против своего же ордена? Вот это действительно дурная смерть, о которой не захочешь вспоминать. Может статься, у них с Цзинь Лином больше общего, чем они думали. На следующий год Цзинь Лин привозит с собой пушистого большелапого щенка. Щенка зовут Феей, ужасное имя, но Цзинь Лину оно нравится. И главе ордена тоже. Глава иногда бывает… странным. Фея бегает за ними по пятам, басовито лает и валяется на спине, умильно выпрашивая ласку. Все её обожают. Даже глава ордена втайне подбрасывает ей кусочки мяса со своего стола, а один раз Цзян Юань и Цзинь Лин застают его стоящим на коленях возле растянувшейся на полу Феи и обеими руками чешущим её пушистое пузо. Только страх перед гневом главы позволяет им сперва сбежать, зажимая рты ладонями, а потом уже расхохотаться. Это самое счастливое лето в жизни Цзян Юаня.