Идиотка

       Солнце, только начинающее появляться из-за горизонта, едва заметным оранжевым цветом освещало комнату Дженни. Лучи проходили сквозь макушки достающих до второго этажа деревьев, отображая на стенах помещения их тени. Девушка неподвижно лежала на кровати, уставившись на дверь. Из щелей бил искусственно созданный свет, а через тонкий древесный материал хорошо доносились нервные крики матери. Доставила же глупая Ким много проблем, оказывается.        — Это просто невероятно! Она помяла всё крыло и бампер — теперь это всё полностью под замену. — Прикусив губу, Дженни, зажмурившись, сползла ещё ниже, уже собираясь закрыть уши от стыда. — Нет, это ещё пустяки. Машину починить не столько проблем, сколько договориться с этим мотоциклистом, будь он… Хотя уже успел, видимо, делов натворить, раз Дженни ему попалась на дороге.        Девушка не знала, куда себя деть. Ей постоянно казалось, что все люди уже успели промыть ей кости, узнавая об этой новости из разных газет и журналов. Стены как будто с каждой секундой сужались, и Ким даже наоборот хотелось распластаться между ними, наконец, избавляясь от такой ужасной вещи как «совесть». В голове уже битый час эхом раздавался один душетрепещущий и самый важный вопрос: «зачем?».        Миссис Ким привезла дочь домой недавно. После того, как она провела операцию и вставила кость ноги и коленную чашечку парня обратно, перевела его в отдельную палату, и скорее пошла выяснять подробности аварии, конечно же, узнавая про самочувствие дочери. Дженни, истерично заикаясь, поведала всё, наверное, в тысячный раз прося прощение. А когда женщина увидела последствия: окровавленные сидения, помятый металл автомобиля, разгневалась на Дженни, называя ту идиоткой. Она, конечно же, довезла уставшую дочь домой, молча и думая обо всём произошедшем. Но зареклась, что разгребать все делишки Ким младшей будет только после того, как несчастный придет в сознание. Миссис была поражена поведением Дженни и обескуражена. В первые же дни переезда совершить такое, что не могла сделать всю свою жизнь.        — Да, полиция уже выехала на то место… Что? Она вменяема. Просто дура, раз села за руль без прав. Ох, ты не представляешь, какая это нервотрепка. Они зафиксируют случай столкновения, но если этот парень собирается подавать заявление, я думаю, придется ему всё возмещать… Ну, в любом случае нам придётся ему оплатить ремонт мотоцикла. Я, почему-то верю, что вина Дженни в этом случае.        Девушка от стыда залезла под плед и укусила палец, со всех сил смыкая веки до боли. Она старалась не думать об этом. Не думать о нём, о том, как волновалась мама. Всё было прекрасно, пока Дженни не решила сесть за руль и поиграть в гонки, не зная даже как переключиться на спортивный режим. Перемотай время вспять, девушка бы лучше осталась дома, закрывая свою дверь на замок, и заматывая себя как психбольную. Иначе даже она стала считать себя очень (можно протягивать первую гласную бесконечно, но это всё равно не покажет «насколько») непредсказуемой.        Вскоре опухшая от слез Дженни заснула, хотя бы на несколько часов забывая про съедающее чувство стыда. Но даже во сне «он» добрался до неё, обвиняя во всех грехах, называя разными матерными словами и не принимая слова прощения. В конце сновидения, Ким просто взяла нож и воткнула его в спину назойливого мотоциклиста, а потом резко проснулась, ударяясь головой о край тумбочки, стоящей рядом с кроватью. Вот же... Видимо, они стоили друг друга, раз столько проблем доставили даже во сне. Для Ким же это было знаком. Нужно будет очень хорошо попыхтеть и потратить гору нервишек, чтобы уговорить подлеца отказаться от подачи заявления. А девушке там светит срок, как минимум, условный, за предумышленное причинение вреда, за вождение без прав. Отлично.        Круговорот. Девушка снова вернулась в то же угнетающее и безнадёжное состояние, что и до аварии, как будто её снова лишили чего-то, что уже стало частью её жизни. Утро. Квартира пустая. Мама, видимо, поспешила на работу, либо к блондину, раз в семь часов утра уже ушла. Ключей, нигде не оказалось, и это даже немного обидело Ким, но ненадолго. Её теперь всю жизнь надо будет держать подальше от свободных машин. И фиг она вам сдаст теперь на права с таким «досье» и страхом вождения.        Ополоснув лицо ледяной водой, Дженни взглянула в зеркало и прикусила губу, расстроенно подмечая ужасный внешний вид.        — Дура! — Шикнула она, отстраняясь от зеркала, но потом резко остановилась, вздыхая и смотря в пустоту. — Дура-дура-дура-дура!        Тело девушки начало дергаться в странных конвульсиях, отрываясь от пола. Дженни будто хотела скинуть с себя хотя бы каплю такого надоедающего, противного чувства — «стыд». Она остановилась, чувствуя убавление сил и стала восстанавливать прерывистое дыхание. В голове одни вопросы, никаких посторонних мыслей, кроме размышлений об аварии. «Что же теперь будет?». «Что нужно делать?». Понимала, какая угроза возникла для семейного бюджета, для нервов, для безупречного поступления. Да и отец с матерью, видимо, не смогут больше доверять своей дочери как прежде. Пару проступков, и даже у родителей будут сомнения насчёт своих детей.        Заправив спадающие на лицо волосы, девушка направилась на кухню, где, заглянув в стоящую на плите сковороду, заметила омлет в качестве завтрака. С того вечера даже крошки в рот не положила, не говоря уже о нормальной еде. По тарелке благополучно скользит нож, разрезая блюдо на несколько частей. Еда — лишь звено в цепи того, что нужно девушке для полного внутреннего спокойствия. Утолив голод, Ким вздохнула, понимая, что щепотка облегчения, всё же, появилась. Наверное, будь перед ней алкоголь, казалось бы тогда всё таким безмятежным, таким простым и до ужаса бесячим, что хоть уезжай в другую страну — не уезжай, плевать на испорченные мотоцикл и машину будет.        Хлопок двери. Лохматая и возбужденная Миссис Ким. Она устремилась на кухню, увидев из приоткрытой двери затылок дочери. Женщина не спала столько, что не то, что второе дыхание появилось, уже, скорее двадцать пятое или сороковое.        — Дженни, — крик, девушка выпрямила спину, испуганно поворачиваясь на голос матери, — поехали, живо, он пришёл в сознание. Я уже поговорила с ним, попросила прощения за тебя, — женщина нервно усмехнулась, наливая в бокал воды из графина, — а он, знаешь что? — Дженни кивнула, даже не предполагая. — Он послал меня, хотя этот заморыш в сыновья мне годится. Нет, это надо же? Нагрубить тому, кто ему ногу вправил, да ещё вдобавок взрослой женщине. Гад, я его в казарму переведу. Будет вместо отдельной палаты сухой паёк делить с семерыми психами.        Ким не отрывала взгляд от матери и смущённо сжимала губы. Сон оказался вещим. Пора точить ножи.        — Чего расселась? — Женщина громко поставила стакан на столешницу и поправила свой больничный халат, в котором бегала вот уже сутки. — Система Ниппеля, чёрт возьми, — она усмехнулась, — давай, вставай, поехали! Живо! Сама с этим чокнутым будешь разбираться.        Женщина пошла на выход, оставляя дочь на кухне. И вроде бы, она не так злится. И вроде бы, она даже слишком раззадорена. Но Дженни, конечно, радовал этот факт, правда, слова совсем никак не укладывались. Неужели? Так сложно будет уговорить этого противного не подавать заявление? Он так обижен? Придётся отдавать все оставшиеся сбережения девушки, заработанные летними сменами официантки в кафе, на чёртов байк. Как говорил её отец: «транспорт для смертников».        — Иду, — слышно только для себя прошептала девушки и, сжав кулаки, направилась за матерью, уже готовясь получить по лицу лещом, ощутить вылитое на голову ведро помоев и услышать новые матерные слова…

***

       Жаркий летний день. Больница, только открывшаяся после реставрации стала выглядеть куда лучше слова «презентабельно». Здание имело теперь пандусы у каждых ступенек, новые вентиляционные ходы, и, конечно же, то, чего больше всего ждали и пациенты, и посетители: новые балконы с довольно красивым видом на недавно застроенный спальный район. Мотоциклист, как раз, находился на одном из таких балконов, решая освежить голову после возвращения из наркоза. Блондин, с гипсом на ноге и с перебинтованной головой выглядел человеком без возраста. Медсёстры боялись подойти к нему, назвав дедушкой, ну или ребёнком, пока тот бессовестно курил, смахивая пепел вниз. Прямо над сидящими у стены на лавочке пенсионерами.        — Прошу прощения, — низкого роста девушка коснулась плеча блондина, стараясь как можно деликатнее указать на правила поведения в общественном месте, — здесь нельзя курить, к тому же это очень вредно для здоровья.        Парень замер, оборачиваясь. Он сощурил глаза и криво улыбнулся. Жаль, что сидит на коляске, иначе бы выглядел не как парализованный, не так жалко.        — Вау, спасибо. Держи в курсе, — сигарета вновь зажата между искусанными губами блондина. Лёгкие втягивают дым. Медсестра опять осталась позади. Она сморщилась, когда вдохнула испорченный табаком воздух.        — Нет, вы, наверное, не поняли. У нас вообще нельзя курить. Разве ваш лечащий врач не сказал вам, что во время восстановления после травмы запрещено употреблять что-либо.        — Ой, да брось, я же тебе тут не травку курю, — грубо прервал девушку блондин и с расслабленно повернулся к ней лицом, — если я начну всё-таки тот самый, спрятанный у меня под подушкой в палате бурбон, я обязательно позову тебя, чтобы ещё раз услышать про то, как всё это вредно. Вредно жить, сестра, а не курить. Угостить тебя сигареткой?        Девушка выпучила от удивления глаза и не знала, что ответить. Она приоткрыла рот в немом вопросе, пока парень ухмыльнулся и повернулся, стряхивая большое количество пепла вниз. Такой бессовестный, такой невоспитанный. Как он вообще смеет на «ты» к ней обращаться?        — У вас в палате алкоголь? Вы что, совсем? Я буду вынуждена его забрать.        — Да расслабься ты, нет у меня ничего там, — очередная затяжка и голос парня начал повышать тон. Бесит эта назойливая муха, — а может и есть. Нет, всё-таки не позову, когда открою бутылку, больно много болтаешь.        Сигарета уже успела дотлеть до фильтра и блондин, не задумываясь, кинул бычок вниз, уловив едва слышный хлопок двери. Он громко рассмеялся, а потом заохал от боли, хватаясь за перевязанную часть головы.        — Поверила…        Парень обернулся назад, проверяя отсутствие ещё кого-либо на этом балкончике. Ветер вдруг подул навстречу больному, расслабляя участки кожи, которые стягивались, чтобы закрыть полученные ранее раны. Он прикрыл глаза, улавливая каждое дуновение и действительно расслабился. Никотин и свежий воздух действительно привели его в умиротворённое состояние. Блондин, сам по себе, имеет достаточно скверный характер, не говоря уже о полученных в юности во дворе вредных привычках, принципах и бранных словах. Прямолинейный, жёсткий, да к тому же и одиночка. Больница — не его место, тут слишком шумно, да и с докторами, как правило, нужно разговаривать вежливо. И на это парень тоже плевал, уже успевая отослать травматолога куда подальше.        — Ну вот, — блондин сплюнул в сторону, открывая глаза. Снова вспомнил её. Снова вспомнил аварию, разбитый телефон и мотоцикл. До чёртиков обидно за то, что именно он стал жертвой неопытной автоледи.        Когда блондин думает, то его лицо принимает такой вид, будто в голове роятся мысли вселенского масштаба: глаза превращаются в две чёрные изогнутые полоски, губы сжимаются в ниточку, а ноздри чуть расширяются. И так, как раз таки и было. Парень внезапно задумался, смотря в пустоту. Вдруг за спиной дверь издаёт скрип и он снова громко усмехается, видимо, подумав, что зашла медсестра:        — Что, накрылись сегодняшние посиделки с девочками после работы? — Блондин поворачивается и с каждым последующим словом говорит всё тише. Лицо серьёзное, проявились скулы, а руки схватились за подлокотники, — это прикол что ли такой: вспомнишь говно вот и оно?        В дверях стояла не менее радостная брюнетка и, сложив руки на груди, смело осматривала пострадавшего. Противный и нисколько не заслуживший извинений. Девушка была рада, что этот парень на данный момент имеет возможностей меньше, чем она. Они сверлили друг друга взглядом, пока один из них не заговорил:        — Пойдем-ка, я тебя покатаю…