дурацкие сердечки.

Джемин встает, когда солнце настойчиво гладит своими лучами его веки, заливает комнату весенним теплым светом, от которого душа должна отправляться в пляс — у Джемина она скорее измученно вздыхает. Даже сквозь сон он чувствует себя побитым и измученным. Джемин приоткрывает веки и первым делом щурится от сильной боли в висках, которая молоточками стучит ему по черепной коробке. Ему хочется выть и стонать от жутко неприятного чувства сухости во рту и от головной боли. Но больше ему хочется выть от все еще настойчиво ноющего чувства в груди. Джемин укрывается одеялом с головой, но легче не становится, сон не накрывает его снова, боль не проходит, чувства тоже. Почему же, черт возьми, в жизни все не происходит легко — по одному лишь желанию? Как жаль, что Джемин не может ничего поделать ни с тем, что он чувствует, ни с тем, от чего страдает. Поэтому он скидывает слишком теплое одеяло, которое его душит, и подскакивает на кровати, в тот же миг сожалея о содеянном, потому что чувствует, как трещит по швам от резкой боли его голова. Кажется, уже полдень: будить его не стали. На тумбочке рядом стоит стакан с водой и какие-то таблетки — Джемин без сомнений глотает и таблетку, и заливает в себя стакан воды в надежде, что полегчает. Но разве то, что происходит в душе, лечится обычными таблетками? В квартире тишина. Джемин встает на ноги и в ту же секунду почти летит на пол, но успевает кое-как удержать равновесие и схватиться за тумбочку, чтобы не рухнуть. Он медленно плетется в сторону ванной, открывает кран, и шум воды немилосердно бьет по ушам. Он умывается ледяной водой, и, кажется, становится чуточку легче. Джемин упирается в бортик раковины руками и смотрит в зеркало на себя: даже выглядит он паршиво, а что уж тут говорить о том, что он чувствует. Он умывается еще раз и ровно в этот самый момент в его и без того измученную голову приходят отрывистые воспоминания прошлого дня: звон стекла, «Ты абсолютно правильный, Джемин», строгий взгляд матери, престранный разговор… «Я тебя тоже люблю, Джемин». «Подождите, что?». Джемина будто шарахает током, потому что поток мыслей путается в одну мешанину, но среди всей кучи неразборчивых воспоминаний он ловит одно жутко важное и скорее похожее на выдумку: «Я тебя тоже люблю, Джемин». Это так похоже на воспоминание из сна или просто последствия всего алкоголя, который Джемин залил в себя прошлым вечером. Но это «люблю» назойливо крутится в голове. А кто это сказал? Ренджун? Джемин пугается. Мать? Джемина слегка отпускает. Или… страшно даже подумать — Джено? Джемина начинает крупно трусить. Или это все просто причудилось? Он идет все еще на подкашивающихся ногах в комнату и прокручивает это заевшее в голове: «Я тебя тоже люблю, Джемин. Я тебя тоже люблю, Джемин. ЯтебятожелюблюДжемин. ЯтебятожелюблюДжеминЯтебятожелюблюДжеминЯтебятожелюблюДжемин». Да что же, черт возьми, Джемин делает не так со своей жизнью? Почему ищет все эти сложности и тонет в собственных чувствах, когда просто должен радоваться жизни? ; — Люблю ли я Джено? — задает сам себе вполне очевидный вопрос Джемин, лежа на кровати в одиночестве и сгрызая оставшиеся ногти на руках из-за нервов. После недолгих раздумий он приходит к неутешительному выводу, который был известен с самого начала, но непонятен для Джемина до недавнего момента: — Конечно люблю, что за вопросы? Признаться самому себе почему-то оказывается и одновременно жутко сложно, и необычайно легко: это простая истина, которая все время была на поверхности, но которую Джемин настойчиво не видел у себя под носом в надежде, что все его чувства — лишь моментальный порыв подросткового сердца. Как оказалось в итоге — вовсе не моментальный; кроме того, еще и жутко болезненный. Джемину вновь хочется зарыться в кучу подушек, завернуться в одеяло, как в кокон, и никогда вновь не вылезать из своего уютного, теплого и безопасного убежища, в котором его не достанет ни Ли Джено, ни боль в груди, ни слезы, накатывающие на глаза. Но разве так можно продолжать? ; — Ренджун-а, что произошло позавчера? — взволнованно спрашивает Джемин во время перемены в школе. — Ну, когда мы… — Бухали? — беспристрастно заканчивает неуверенную фразу Джемина Ренджун. Тот хмурится от такого некрасивого слова, но все же кивает — Ренджун еле заметно ухмыляется. — Ничего особенного: тебя дико разнесло, и ты еле доплел до дома, — наигранно задумчиво рассказывает он, — ах, ну да, как я мог забыть о том, что ты полвечера рассказывал о том, что Джено тебя ненавидит, а ты его любишь. Джемин цыкает, мол «Тише, придурок, вдруг кто услышит?». — А я никому случайно в любви не признавался? — тише, почти по-партизански, шепчет Джемин. — Или мне? Ренджун приподнимает брови в удивлении и почти сразу заливается смехом — Джемин закатывает глаза, цокая языком. — Эй, я же серьезно, — хмурится он, ожидая, пока Ренджун перестанет надрывать живот от хохота. — Нет, никому не признавался, — говорит тот наконец-то в ответ. — И тебе никто — по крайней мере при мне. «Значит, все-таки сон?». Джемин как-то разочарованно выдыхает, хотя вроде бы должен делать это с облегчением, — его гнетет какое-то странное чувство, будто бы он один-единственный во всем мире не понимает, что происходит. Может быть, Джемин действительно один-единственный, кто не может справиться со своими чувствами и проблемами? Ренджун вновь ухмыляется — чуть заметнее — и косо смотрит в сторону Джемина. — Ты правда не хочешь с ним поговорить? — почти заговорчески. — Может, обсудили бы все, и тогда тебе бы было спокойнее. Джемин смотрит себе под ноги и уже даже не знает: может, и правда было бы спокойнее. — Мало ли что да как может обернуться, верно? — добавляет Ренджун, и Джемин хмурясь взглядывает на него. — В жизни всякое случается. Действительно, всякое. Джемину думается, что с ним может обернуться только что-нибудь плохое. ; Но дальше бояться становится невыносимо. Джемин убивается мыслями о Джено, о том самом заевшем в голове старой виниловой пластинкой «я тебя тоже люблю, Джемин» и о возможной перспективе его сердца — разбитого на крошечные осколки. Поэтому на уроке, выглядывая за окно и видя в очередной раз Джено, пробегающего по школьному двору, Джемин уверенно решает, что пришло время — нужно поговорить. Он грызет кончик карандаша, чувствуя во рту привкус грифеля, воображая его встречу с Джено лицом к лицу. Пускай даже если после этой встречи его хрупкое и без того побитое сердце будет раскрошено в пыль. Должно стать чуть легче: Джемин устал прятаться в своем коконе из страхов и вечной опаски. За окном расцветают несколько вишневых деревьев, отливающих розовым золотом в лучах выглядывающего из-за облаков солнца. Джемин ловит взглядом опадающие лепестки и думает о том, что было бы замечательно, если бы он мог просто поцеловать Джено под одним из них, а потом рассмеяться и смущенно отвести взгляд. Джемин еле заметно фыркает себе под нос из-за приторно-сладких мыслей и вновь утыкается в тетрадь, задумываясь о том, что он скажет Джено, когда увидит его. А что он вообще может ему сказать? Извини? Я тебя люблю? Может быть, забудем про это все и останемся друзьями? Ударишь или лучше разобьешь мне сердце? Тогда, может, лучше убьешь? Среди каракулей в углу тетради, оставленных карандашом, Джемин различает только: «Ли Джено. Ненавижу. Люблю. Дурак». ; Уверенность Джемина пропадает ровно в тот момент, когда бьет по ушам школьный звонок. Сонный Джемин пугается пронзительного скрипучего воя и слегка подпрыгивает за партой. Все ребята собираются и уходят из кабинета, следом уходит учитель, а Джемин даже не замечает, как проходит около получаса, пока он заторможено, почти медитативно, смотрит в окно: солнце уже постепенно прячется за горизонтом, школьный двор пустеет, и вся школа становится неживой — Джемин тоже немного неживой. В реальный мир он возвращается лишь в тот момент, когда в кабинет заходит уборщица и почти неслышно раскладывает свои принадлежности, чтобы привести в порядок помещение после долгого дня. Она негромко хмыкает, и Джемин наконец-то отрывается от окна, тихонько извиняется, собирая свои вещи в рюкзак, еще раз просит прощения, когда топчется по только вымытому полу, и сбегает из кабинета. Он медленно плетется по лестнице, окончательно потеряв все остатки своей уверенности, и утомленно вздыхает. «Ну почему же я такой?». Одинокие школьные коридоры провожают Джемина немым холодом. Последние лучи солнца, проникающие сквозь пыльные окна, окутывают стены апельсиновыми пожарами. Джемин слегка щурится, когда солнце бьет ему прямо в глаза, и безуспешно прикрывает лицо ладонями — все равно светит. Даже сквозь ладони. Джемин, беспечно смотря себе под ноги, выходит из школы, протяжно вздыхая, — странный день. Но еще более странным он становится в тот момент, когда его через несколько секунд хватают за руку и тянут в сторону. Джемин только и успевает, что споткнуться на ровном месте, ухватиться за чужую ладонь и поддаться движению. Он в последний момент ловит другой рукой почти соскочившую с плеча лямку рюкзака и быстрым шагом плетется следом. Его взгляд цепляется за чужое лицо, изученное почти до каждой детали; до острых скул и родинок: одной под глазом и другой — еле заметной — на кончике носа. Джемин точно знает их расположение, даже видя чужой затылок. Джемин думает о том, что вот так и пришел его конец в лице Джено. Вообще, это было предсказуемо. Сколько можно было еще ждать и оттягивать неминуемое? Джемину хочется закричать, отдернуть ладонь, затормозить и побежать в другом направлении, но он лишь бессильно поспевает за Джено. Джемин в воображении уже рисует страшные картины того, как тот бьет его кулаками, говорит что-то оскорбительное и плюет в его упавшее несопротивляющееся тело где-нибудь за углом школы — он ведь заслужил этого после всего, что так бездумно наделал. Останавливаются они лишь на заднем дворе под одним из пышно цветущих вишневых деревьев — по соображениям Джемина остаться умирать прямо тут было бы замечательно. Распластаться на холодном асфальте одной кашей из непонятных эмоций, хрипло кричать о своих чувствах и плеваться сладким сиропом. Интересно, люди так умирают? Джемин — запыхавшийся и немного испуганный; Джено — непоколебимо тихий и немного хмурый (пускай Джемин даже не взглядывает на него, но все равно ощущает на своей коже серьезный взгляд). Джено чего-то ждет: то ли извинений, то ли оправданий, то ли чего еще. Может, Джемину просто стоит упасть на колени и молить о прощении. Может, Джемину лучше убежать, пока не поздно. Может, Джемину нужно смиренно ждать своего наказания. Но пока он молчит и боится даже посмотреть в лицо Джено: он не хочет там видеть ни злобы, ни разочарования, поэтому предпочитает не видеть вообще ничего — только свои поношенные кеды и серый асфальт, усыпанный беловато-розовыми лепестками, напоминающими снег недавно прошедшей зимы. Кто бы мог подумать в тот самый день, когда Джемин увидел Джено именно в этом заснеженном дворе, когда ему пришла та роковая идея, когда он с энтузиазмом прибежал домой и начал осуществлять свой злополучный план, что все обернется вот так глупо? Наверное, все бы подумали, но только не Джемин. Джемин краем глаз замечает, что Джено сегодня наконец-то в куртке, пускай и легкой, но все же согретый ее теплом. Почему-то Джемин даже сейчас думает о здоровье Джено, а не о своем — это так странно. Молчание затягивается, и Джемину уже хочется, чтобы все это закончилось: чтобы либо его сердце, либо его лицо было разбито — может быть, даже и то, и другое. Ему кажется, что так станет легче хотя бы ненадолго, потому что чувства притупятся, а сам Джемин превратится в апатичный сгусток энергии, блуждающий по дому, городу и школьным коридорам. Наверное, тогда Джено немного забудется. Или все же нет? — Так и будешь молчать или все же что-нибудь скажешь, или может, выбьешь из меня все живое? — почти злобно произносит Джемин, чтобы не выдать всю стонущую нежность в груди, которая рвет его на куски. Джемин безвольно стоит и ждет действий: он готов к любым последствиям собственного бездумного поведения. Джемин готов принять тяжелый удар кулаком куда-нить под дых или в лицо, и Джено будет полностью прав — Джемин прикрывает глаза, чтобы не видеть и постараться не чувствовать лишь затем, чтобы следом услышать: — Ты правда дурак, да? — и это бьет по джеминовому сердцу лепестками первоцветов. Он приподнимает взгляд с земли и пересекается с Джено глазами: в них он не видит ни злобы, ни раздражения, ни ненависти — это еще более обескураживающе. У Джемина в сознании вертится один вопрос: «Что происходит?». Он, честно говоря, вообще уже ничего не понимает: ни происходящих с ним событий, ни Джено, ни самого себя. — Ты не… — Джемин не договаривает, потому что и сам не знает, что «не»: не ненавидишь, не ударишь, не поцелуешь? — Я все знаю, — вновь бьет под дых, заставляя Джемина задохнуться. Между ними повисает тишина — немного беспокойная и натянутая струной, готовой вот-вот лопнуть с громким протяжным звоном. Джено ничего не делает: не замахивается, не говорит оскорбительных слов, не делает больно: он не делает ничего из того, что Джемин воображал по пути сюда. «Подожди, откуда знаешь?». Джемин получает ответ на свой вопрос почти сразу: — Мне все рассказал Ренджун, — произносит Джено, а у Джемина внутри что-то екает, и тормозит в попытках осмыслить сказанное. В каком смысле Ренджун? Тот самый Ренджун, который его самый близкий друг, который должен его оберегать и защищать, который… — Только ты на него не злись — он ведь о тебе беспокоится. «Если бы беспокоился, то ничего бы не рассказывал!», — оглушительно громко кричит Джемин, но лишь только у себя в голове. В ответ Джено он лишь кивает, все еще не осознавая всего, что с ним происходит: весь его мир за последние пару месяцев изменился так, как не менялся за все годы его пускай еще и относительно короткой, но довольно насыщенной жизни. Джемину хочется биться головой о стену и проклинать себя за все содеянные глупости, одновременно вымаливая прощения — даже непонятно у кого. — Так значит ты все это время знал? — скорее риторически спрашивает Джемин, пытаясь уложить на полочках своего сознания новую информацию. — Знаешь, было не так уж сложно догадаться самому по всем тем дурацким сердечкам, — Джено усмехается, а джеминово сердце вновь останавливается — уже в который раз за день. — Они милые. «Это было вовсе не мило, а чертовски отвратительно», — думает про себя Джемин, отвечая Джено мимолетным отчаянным взглядом. Хоть он и не хочет выдавать никаких своих чувств или переживаний, но они сами по себе проявляются в каждом его слове и жесте. В то же время в голове Джемина одномоментно пролетает единственная точная мысль, которую Джемин отвергал все время до этого момента: «А может, я хотел, чтобы ты заметил». — Я ждал, пока ты сам мне скажешь, — Джено говорит почти обиженно, а Джемин снова молчит, прогоняя неозвученную фразу в голове: «А как я тебе должен был об этом, черт возьми, рассказать?». Ему думается, что вот сейчас Джено скажет, что им лучше вообще не общаться больше никогда и даже не пересекаться, будто бы они друг друга не знают, и в жизнях друг друга вовсе не присутствуют и никогда не присутствовали. Но вместо ожидаемого он получает: — Мне ведь, если честно, не было дела до той девчонки с фотографий, кем бы она ни была. Джемин задерживает дыхание. — Мне был интересен только ты. Джемин неровно выдыхает и поднимает взгляд на Джено: он не знает, что чувствовать, как реагировать, что ответить. Потому что эти слова звучат, как признание. В каждом слове Джено Джемин ищет какой-то подвох — одну огромную оскорбительную шутку — но, как бы старательно не выискивал, не находит: ни в единой фразе, ни в едином движении или даже выражении лица. У Джено лицо покрыто слегка различимым румянцем, и сам Джемин вновь бессознательно им любуется, будто загипнотизированный. — Ты ведь не помнишь ту ночь, когда мне звонил, да? — совсем несмело произносит Джено. Джемин вновь тормозит, хмурится, пытаясь припомнить, но ничего не выходит. — Нет, — отвечает он спустя несколько мгновений, даже если и имеет смутные предположения — просто Джемин не хочет себе давать ложных надежд. Джено делает пару шагов ближе к нему, но Джемин пятится назад то ли от страха, то ли от смущения. — Ты сказал, что любишь меня, — говорит Джено, смотря Джемину прямо в глаза. С его губ эти слова слетают так легко и мягко, что у Джемина по коже пробегает табун мурашек. Отчего-то его сердце начинает биться быстро-быстро и совсем неспокойно. — Так вот, знаешь, я, наверное, к тебе испытываю, то есть чувствую или, кажется… Джено путается в словах и запинается, когда вновь встречается с джеминовым взглядом. Он видит в глазах Джено привычно искрящиеся звездочки и что-то знакомое, но все еще с трудом различимое. — В общем, я тебя тоже люблю, Джемин, — и выходит это так искренне, что весь Джемин замирает, чувствуя, как у него останавливается сердце, а на лице появляется какая-то глупая улыбка. «Я тебя тоже люблю, Джемин». У него вырывается тихий неловкий смешок. В этот момент Джемину хочется выбить всю дурь из Ренджуна и в то же время ему хочется благодарить его до самой смерти. Джено вновь делает шаг вперед навстречу Джемину — на этот раз он не ступает назад, только смущенно отводит взгляд в сторону. На землю опадают лепестки цветущей вишни, словно снег лишь недавно прошедшей зимы. Но они только подобны ее отголоскам, потому что сейчас в душе у Джемина впервые за долгое время самая настоящая, пышущая жизнью, весна, которая не сравнится ни с одним другим чувством на земле. Джено неуверенно касается руки Джемина кончиками пальцев, побаиваясь, что тот может отдернуть руку; но Джемин лишь протягивает свою ладонь навстречу, переплетая пальцы Джено со своими. Его ладонь теплая-теплая, как последние лучи вечернего солнца, мягко касающиеся открытых участков кожи, — Джемину становится как-то спокойно и легко на душе. Он так отвык от этого чувства, что теперь ему кажется, что он парит над землей, разлетаясь лепестками весенних цветов под дуновением легкого ветерка — совсем не холодного и не обжигающего морозом. — Может, поцелуемся? — звучит от Джено немного неловко, Джемин несдержанно смущенно хихикает, кивая головой и глядя на Джено — такого же смущенного и улыбчивого. Они нетерпеливо приближаются друг к другу и в последний момент, уже прикрыв глаза, стукаются носами, чуточку робея. Джено в тот же миг заливисто смеется, а Джемин следом за ним, думая о том, что они вдвоем такие дураки. Все у них вышло так глупо: с надуманными сложностями и бедами, беспричинными страданиями и ненужными драмами — Джемину кажется, что так бывает у всех, и он не ошибается. На своих губах он чувствует обветренные, но жутко мягкие, губы Джено. Сквозь поцелуй — немного неаккуратный, смазанный и неумелый — он ощущает улыбку Джено. Джемин осторожно держится за его руку кончиками пальцев, чтобы ни в коем случае не упустить и не потерять этот самый момент, даже если он окажется обычным сном. — Я тоже тебя люблю, — шепотом в теплые губы Джено произносит Джемин. Никак Джемин не думал в тот момент, когда Джено тащил его за рукав, о том, что тот будет мазать ему по губам легкими поцелуями и признаваться в любви. Как же иногда интересно все-таки оборачивается судьба, и это удивительно, потому что Джемин и подумать не мог лишь совсем недавно, что будет целоваться, держась за руку, с Джено под цветущей вишней и думать о том, какие они вдвоем дурачки, а после прогуливаться до дома и робко поглядывать друг на друга, о чем-то тихонько хихикая. Джемин находит в этом что-то волшебное.