дурацкие сердечки.

Мир Джемина в один миг переворачивается вверх тормашками. В голове его пробегают тысячи мыслей, но ни на одной из них он сосредоточиться не может: лишь панически быстро-быстро дышит и ругается себе под нос: «блятьблятьблять». Он беспомощно хватается за голову и пытается тут же придумать план отступления. Но какой тут план отступления может быть: скрыться, сбежать, убиться? Других вариантов Джемин не видит. Самый надежный — пропасть и никогда вновь не появляться. А чувства свои запихнуть куда подальше, даже если будет невыносимо больно — Джемин перетерпит, переболеет, а после жить станет легче. Или нет? Страшнее Джемину становится от вопроса, как давно Ли Джено раскусил его аферу. Только сейчас? Или когда учил кидать мяч? Или когда проводил до дома? Или с самого первого мига? Но об этом думать хочется в последнюю очередь. Поэтому Джемин почти подлетает к телефону, хватает его в руки, краем глаза успевая заметить злосчастное сообщение, оставленное без ответа, и первым же делом заносит Ли Джено в черный список, а следом и удаляет аккаунт. После то же самое судорожно проделывает и с личным профилем, чтобы уж точно и наверняка Джено никак не смог ему написывать, пока Джемин сам не будет к этому готов. А будет ли вообще? У него руки трясутся, а к щекам подступает жар. Что теперь ему, черт возьми, делать? Как жить? Как мириться с чувствами? После столь близкого общения Джено больше не кажется Джемину тем «самым горячим парнем из параллельного класса», а наоборот — кем-то намного более важным и значительным: настоящим — одним из немногих. А для Джемина и вовсе — единственным. Но теперь он все так просто разрушил, даже не дав шанса на какой-либо адекватный контакт. Джемину думается, что теперь его в лучшем случае размажут о стенку и высмеют; в худшем — прибьют в темной подворотне. От этих мыслей у Джемина леденеют внутренности, хотя он прекрасно понимает, что этого заслужил. Джемин, наверное, сошел с ума раз уж думал, что в конечном итоге все могло обернуться иначе. Потому что любая ложь однажды будет раскрыта — это лишь вопрос времени. ; Джемин находит выход — скорее временный, но сейчас он ему кажется самым удачным из тех, которые ему приходили в голову: притвориться, что заболел, и не посещать школу хотя бы неделю (а потом желательно еще неделю, а потом другую, и так можно до конца учебного года дотянуть при желании — осталось ведь не так уж и много времени: каких-то два с небольшим месяца). Все это — лишь бы не видеть Джено, лишь бы не пересекаться с ним взглядами, лишь бы не говорить обо всем произошедшем, не выслушивать оскорбительные тирады и не получать кулаками по лицу. Но это все меркнет с тем, сколь Джемину страшно за свое сердце, уже и так изрядно измученное всеми этими чувствами, граничащими с помешательством. Как же трудно порой быть подростком со всеми этими буйными гормонами, непонятными порой даже самому себе эмоциями и первыми влюбленностями. Джемину сложнее всего с влюбленностью, потому что она у него такая, что крышу сносит. Или у всех точно так же? Джемин рад хотя бы тому, что мать относится с пониманием: не задает лишних вопросов, не пытается разузнать, что случилось, а лишь тихонько говорит: «Поправляйся, дорогой», — и целует в макушку, как в детстве. Джемину думается, наверное, все через это проходили, и ему теперь тоже нужно пройти. Но почему это так невыносимо сложно? Типичный день Джемина теперь состоит из валяния в кровати в обнимку с Тобэном, просмотра незамысловатых сериалов (чтобы хоть немного отвлечься от своих дурацких мыслей) и самобичевания. В какой-то момент ему даже хочется начать вести дневник, чтобы все свои чувства записывать туда — говорят после становится легче. Но как-то эта идея вскоре отходит на второй план. Джемину пишет Ренджун: «Почему ты не в школе? Что-то случилось?». Джемин не отвечает. Джемин боится рассказать даже ему о случившемся, хотя Ренджун не осудит — он и так наверняка все прекрасно осознает: что происходит с его сердцем. Ренджун порой понимает Джемина слишком чутко. Может быть, Джемину стоило влюбиться в Ренджуна? Он сам смеется с собственных мыслей — глупых и безрассудных. Ренджун его хотя бы ценит. На день третий или четвертый Джено даже пытается ему позвонить, но Джемин в тот же миг шарахается от высветившегося имени на экране телефона и добавляет номер в черный список. Джемину страшно что-либо обсуждать с Джено даже по телефону. Ему страшно услышать то, каким может быть чужой голос, когда он зол или раздражен именно из-за Джемина, а не из-за неудачной игры, драки или чего-то еще. Это разобьет Джемина окончательно. Ему просто хочется дать шанс своему сердцу немного зажить — оно ведь у него одно и на всю жизнь. А влюбится он еще не раз и точно в кого-то не менее замечательного, чем Джено; но в это верится сейчас с трудом как бы Джемин не старался переубедить себя в обратном. А вдруг ему просто заложено природой любить Ли Джено. Тогда это будет самой большой шуткой в мире, потому что в ответ взаимной любви Джемину, вероятнее всего, не получить. ; Джемин сходит с ума, сидя дома, заново и заново прогоняя в голове произошедшие события и возможные последствия, и корит себя. Вскоре это становится настолько невыносимым, что ему хочется лезть на стены, кричать и рыдать в подушку. Джемину нужно найти другой способ решения всех своих проблем. Не голоданием и не игнором всех тревожных сообщений Ренджуна. Не отшельничеством в своей комнате и полнейшим безразличием ко всему окружающему. Эти методы лишь все ухудшают. Джемину нужно просто продолжать жить (или выживать?) так, будто ничего и не произошло, так, будто его сердце не ломится на куски от одной лишь мысли о Ли Джено, так, будто жизнь и правда продолжается, когда на самом деле она замерла ровно на том моменте, когда Джемин понял: «Я люблю Ли Джено». Как бы теперь он не старался, сдвигаться с мертвой точки она совсем не хочет. И это так чертовски сложно: вновь вставать с кровати, запихивать в себя силком еду, идти в холодный душ, чувствовать, что задыхаешься, и отправляться в школу с натянутым на лицо выражением безразличия. Потому что на деле в душе у Джемина не безразличие, а самый настоящий ураган немыслимых прежде эмоций, которые стоят комом в горле, звоном в ушах, слезами на веках. Но Джемин борется, заглушая этот ураган громкой музыкой в наушниках, записыванием бессмысленного конспекта пропущенной темы по физике в тетрадь и таблетками от головной боли. Так становится жить хоть чуточку проще. В школе его вовсе не встречают косыми взглядами или злобными ухмылками, как он того ожидал. Скорее не встречают вообще никак — как всегда. Джемин думает, значит, не рассказал никому. Хоть на этом спасибо. Он договорился встретиться с Ренджуном после уроков в парке возле школы, чтобы просто поговорить. Потому что тот действительно переживает, и Джемину хочется извиниться перед Ренджуном за то, что пропал вот так по-глупому даже без весточки и в добавок еще и игнорировал все его сообщения. Джемин уверен, что получит подзатыльник и уже привычное «дурак» вдогонку — это уже неизменная традиция. «Дурак» из уст Ренджуна это как отеческое «я тебя люблю» — просто он этого никогда не признает, потому что слишком стесняется. Но Джемину это и не нужно, потому что он и так все прекрасно знает. — Как ты? — спрашивает Ренджун вместо ожидаемого подзатыльника. Он выглядит каким-то нервным и взволнованным. — Нормально, — отвечает Джемин, все еще побаиваясь смотреть Ренджуну в глаза. Добавляет с измученной ухмылкой: — Если так вообще можно сказать. Тот смотрит на Джемина как-то жалобно и, кажется, сам переживает не меньше него. Ренджун приобнимает его за плечо и слегка потряхивает: — Все будет хорошо, — говорит тот. — Правда. Я знаю Джено: он точно не злится. Тем более если он с тобой общался все это время... Мне кажется, вы стали очень близки. — Ага, — отвечает на выдохе Джемин. Он готов поклясться, что вот-вот расплачется. — Только теперь я разрушил все, что было между нами. — Не говори глупостей, дурак, — отвечает Ренджун. — Все будет нормально, вот увидишь. Его слова успокаивают Джемина: он даже слегка улыбается. Ренджун и правда обладает какой-то магией, с помощью которой может одаривать счастьем Джемина. Это его всегда изумляло. — Хочешь поговорю с Джено? — спрашивает Ренджун. — Нет, — отвечает Джемин. — Спасибо. Я как-то сам. Ренджун приободрительно его трясет и опять произносит очень тепло: — Ты такой дурак, Джемин. — Да знаю я, — отвечает он и смеется, а следом за ним заливается смехом и Ренджун, сжимающий его в дружеских объятиях. ; Пара дней, полных забот, проходит для Джемина довольно незаметно. В какие-то моменты странные чувства, поселившиеся у него в груди, даже отходят на второй план или вовсе на миг забываются; хотя довольно вскоре они дают о себе знать: слезами в подушку, трясущимися непонятно от чего руками и полной отстраненностью от всего мира. Хорошо, что за эти несколько дней, ему не приходилось никоим образом пересекаться с Джено: ни в школьных коридорах (потому что Джемин почти не вылазит из кабинетов), ни на тренировках (потому что Джемин на них забил как раз из-за Джено). Наверняка, однако, ему все же придется когда-то с ним встретиться: не всю же жизнь теперь его избегать. Но Джемину этот момент хочется оттянуть на как можно больший срок (желательно, конечно, навсегда), но жизнь, как всегда, непредсказуема. И как бы Джемин не хотел с ним пересекаться, по воле судьбы он прямо как по наитию находит чужие-родные глаза среди толпы людей и встречается взглядом с Джено. И в тот же миг у Джемина по телу пробегается целое стадо мурашек, а после сердце заходится в невероятном темпе, почти что выскакивая из его груди. Джено сквозь толпу направляется к нему, а Джемин перепугано разворачивается и бежит что есть мочи, куда глаза глядят. Он даже назад не оглядывается, а только бежит, бежит, бежит — лишь бы не догнал. Останавливается он только, когда забегает в туалет (первый попавшийся по пути на второй этаж) и закрывается в кабинке, пытаясь задержать дыхание, чтобы не услышали и не увидели. Он так сидит почти с минуту, а после неровно выдыхает и упирается руками в голову. «Придурок, придурок, придурок!». Почему он пытается избежать неизбежного? Джемин сам не знает: то ли так сильно боится, то ли просто пытается забыть это все, как страшный сон. Спустя еще минут пять, когда наконец-то звенит звонок, Джемин осмеливается выйти из кабинки, а после осторожно выглядывает из-за двери, чтобы в коридоре не было Джено. Его, к счастью, там не оказывается, поэтому Джемин скорее бежит в кабинет, сверкая пятками. ; После уроков настроение у Джемина, откровенно говоря, паршивое. Он не поймет, хочет ли он сейчас себя убить или наоборот окружить самыми приятными вещами мира, чтобы все неприятные чувства наконец-то его покинули. Почему-то в голову приходит лишь одна дурная идея: напиться до бессознательности. Вот так, чтобы на следующий день даже ничего не помнить о предыдущем. Может, хоть так полегчает — в фильмах обычно помогает. Он-то сам никогда прежде и не пил ничего больше бутылки пива, но сейчас от безысходности Джемину хочется сделать что-то безрассудное. Куда уж там еще больше безрассудных поступков, но ему сейчас абсолютно безразлично. Джемин первым делом пишет Ренджуну, потому что тот точно сможет достать хоть какой-то выпивки, а после отправляется ровно к назначенному Ренджуном месту — его дому, в котором в это время еще никого нет и не будет до самой полуночи, потому что родители вечно задерживаются допоздна, порой даже забывая про своего ненаглядного сына. Когда же Джемин уже стоит под домом Ренджуна, переминаясь с ноги на ногу из-за неприятной весенней свежести, у него в голове возникают различные судорожные мысли о том, что случилось бы, поймай его сегодня Джено. О чем бы они говорили? Джемин начинает задумываться о своих ответах в таком случае. Он понимает, что не стал бы оправдываться, а просто смиренно молчал, выслушивая любые оскорбления или что там еще можно получить от Джено. Просто потому, что заслужил. В это время как раз приходит Ренджун: — Привет. В ответ приглушенное, как эхом: «Привет». Ренджун хлопает его по плечу, и спустя несколько минут они вдвоем оказываются в его квартире: просторной и светлой. Джемин бывал тут раза два от силы — и то на пару минут в присутствии ренджуновых родителей. — Проходи, — произносит Ренджун, а сам достает из рюкзака купленные (самостоятельно ли?) бутылки алкоголя. Джемин идет в гостиную и валится прямо на пол, опираясь спиной о мягкий диван. Ренджун в это время звенит стеклом, тащит рюмки из кухни и ставит рядом с Джемином прямо на пол. Он не спрашивает, что случилось: и так все понятно. Только наливает ему одну за другой в рюмку соджу. После выпитой половины первой бутылки мысли в голове Джемина немного плывут, и он тяжко вздыхает. — Мне так плохо, Ренджун, — говорит Джемин, запивает горькие слова таким же горьким на вкус соджу и кривится. — Я знаю. — Я правда дурак, что влюбился в Ли Джено? — Нет, Джемин, — отвечает Ренджун и сам залпом выпивает соджу из рюмки. — Это нормально. Картинка перед глазами начинает становиться нечеткой, когда Джемин допивает первую бутылку. Ренджун спрашивает, может, достаточно, а он отнекивается и говорит, что хочет еще. На самом деле его уже тошнит от этой горькой непонятной на вкус жидкости, которая обжигает ему внутренности, но с каждым разом она становится приятнее, греет, и постепенно с каждым глотком мысли о Ли Джено становятся не столь болезненным — они просто стоят в голове, но не ранят. — Может, я какой-то неправильный, — язык Джемина уже заплетается, — поломанный? Его вопрос какое-то время остается без ответа. — Ты абсолютно правильный и ни в коем случае не поломанный, хорошо? — отвечает Ренджун таким же заплетающимся языком. Джемин усмехается и по пути ко рту разливает половину содержимого стакана, еще ее часть так и не попадает ему вовнутрь, стекая по подбородку. Оставшиеся две капли на дне таки оказываются у него на языке. — С чего ты вообще взял, что Джено тебя ненавидит? Джемин как-то криво, болезненно улыбается и отвечает: — Я его обманывал, — горько. — Я ужасный человек. Ренджун поджимает губы и допивает соджу, оставшееся в бутылке прямо из горла. Джемин делает так же, но уже на третьем глотке давится и кашляет. Зато в голове каша, перед глазами — картинки из калейдоскопа, а руки и ноги будто сделаны из ваты. А еще у Джемина душа пускай и плачет, но как-то так, что ему на ее страдания становится абсолютно безразлично. Наконец, ему хоть немного безразлично. Джемин пытается подняться и в тот же миг, не успев даже встать на одну ногу, падает обратно и хихикает. Ренджун что-то говорит ему, а Джемин не разбирает. У него в груди настойчиво бьется сердце, и это единственное, что он слышит и чувствует в этот момент; а еще среди всего спектра неразличимых эмоций и ощущений Джемин понимает одну четкую, ясную, как божью заповедь, мысль: «Я люблю Джено. Готов отдать за него свою жизнь. Да что там жизнь — целый мир вместе с ней в придачу». И это выводит его из колеи: каким-то образом весь мир окрашивается в какие-то разительно печальные серые краски, и Джемину просто хочется рыдать, кричать, ломать, крушить — себя в первую очередь. Чтобы в пепел. Чтобы в труху. Чтобы в вечность. Джемину кажется, что он теряет сознание, но в следующий миг понимает, что Ренджун обливает его холодной водой. Она обжигает кожу и чуть приводит в себя. — Пора собираться, Джемин, — различает он с трудом речь Ренджуна. — Скоро придут родители. Я тебя проведу до дома. Джемин угукает и пытается кивнуть, но не выходит. Он даже не осознает, сколько времени прошло с того времени, как оказался в квартире с Ренджуном. Картинка перед глазами все еще плывет, а в голове полнейший сумбур из смешанных неуловимых мыслей. Ренджун помогает ему привстать, Джемин чуть не падает лицом прямо на пол, но успевает схватиться за чужую руку. Ренджуна и самого заметно так покачивает от выпитого алкоголя, но кое-как они вдвоем умудряются выйти из квартиры, даже успешно спуститься по ступенькам и тихонько, спотыкаясь и шатаясь, плестись до дома Джемина. — Как ты в таком виде пойдешь домой? — только приходит Ренджуну в голову. Джемину этот вопрос бьет в голову электрическим разрядом, а после из-за нахлынувшей усталости и безразличия он отправляет эту проблему на самотек и невнятно произносит: — Безразницыкакнибудьразберусь, — и на подкашивающихся ногах идет к своему подъезду, еле махая рукой Ренджуну со спины. На ступеньках в подъезде он вновь чуть не падает, но на этот раз хватается за перила и артистично, почти как акробат, неуклюже плюхается на ступеньки. Джемин тяжко выдыхает, опираясь о перила одной рукой и о стену другой, поднимается на ноги и ползет до своей квартиры. На пороге его встречает взгляд матери: сначала обеспокоенный, потом полный ярости, которая довольно скоро сменяется какой-то заботой. — Что случилось? — спрашивает она то ли требовательно, то ли милостливо. «Ли Джено случился». — Ничего, — отвечает Джемин и идет в свою комнату, не обращая внимания ни на расспросы матери, ни на крутящегося у ног Тобэна, ни на раскалывающееся в груди сердце. Кровать по-привычному мягко ловит джеминово обессиленное тело. Ему в этот момент кажется, что он готов провалиться в сон в любой момент, не замечая ни крики взволнованной матери, стоящей над ним, ни чувства, которые вроде бы уже не режут ему душу так больно, но все равно ранят. Джемину сейчас думается о том, что жизнь не так уж ужасна, если ее всю провести во сне. Однако довольно скоро, когда мать оставляет его наедине, а Тобэн тихонько сворачивается клубочком у него в ногах на кровати, ему в голову ударяет одна безумная идея — Джемин уже сбился со счету, сколько у него таковых было; но сейчас она кажется довольно адекватной и нормальной. Он берет телефон во все еще подрагивающие руки, несколько раз попадает мимо кнопок в попытке убрать нужный номер из черного списка, и с шестой попытки наконец-то звонит. Его сначала окружает тишина; затем — ритмичные гудки, напоминающие звуки больничных аппаратов; а после них он слышит этот чертов голос и почти что готов разрыдаться: — Джемин? Но успевает взять себя в свои собственные совсем нетрезвые руки и произнести первое, что ему приходит в его пустую голову: — Прости меня, — выходит почти наигранно с долгими-долгими паузами и невнятными словами. — Я тебя люблю. — Ты пьян? — слышится в ответ, и Джемину теперь хочется истерично рассмеяться. — Наверное. В ответ тишина. Джемин готов поклясться, что больше этой тишины его никогда ничего в жизни не пугало так же сильно. Еще секунда, и он точно начнет всхлипывать прямо в трубку. Еще одна секунда, и он пошлет Джено. Еще секунда, и он умрет прямо на месте. Но слышит в ответ еле различимое для его помутневшего сознания, но явно понятное для его разгоряченного сердца: — Я тебя тоже люблю, Джемин. А после звонок прекращается. И сердце джеминово в тот же миг перестает биться, потому что он и не поймет: померещилось ли ему это, или Джено действительно сказал то, что Джемин услышал. «Я тебя тоже люблю, Джемин». Больше похоже на злобную шутку его опьяневшего сознания, чем на реальность. Реальность, в которой – Джемин уверен наверняка – Джено никогда не полюбит его в ответ.