Брачный контракт.

— В каком смысле ты не ешь?.. — Изуку хмурится и выпячивает нижнюю губу, вновь выглядит ребенком, но это не ощущается чем-то инфантильным, — и меня правда пугает, что я нахожу это пиздец каким очаровательным — когда я просто мельком хотел пожаловаться, что мне кусок в горло, блять, не лезет. Не только из-за того, что я переживаю, — о чем я совершенно точно, сука, не скажу, — но и из-за того, что уже как две недели с ее нахождения в больнице я наловчился только разбивать яица так, чтоб желток, блять, не рвался, превращая яичницу в омлет без молока. Хотя у меня до сих пор какая-то хуйня с тем, что я не замечаю как роняю маленькие части скорлупы, которая потом ощущается, когда я уже сажусь есть. Она постоянно пригорает. При этом масло стреляет как из пулемета. Домашний, блять, терроризм просто. Если, блять, напрямую и коротко, то я с готовкой на «вы». Да что уж там, сука, на «вы», но матом, вот как у меня с этой кулинарией Деку блядски отвратительно пахнет больницей на каком-то физическом уровне. На нем же расположены синяки под глазами и отметины от капельниц. Хотя ощущение от этого, как будто они от подогретого порошка в чайной ложке и уколов в вены. Что-то по-неприятному пошлое и уличное. Такое, что разбираться не хочется. От этой стороны исходит какая-то усталость от происходящего. Физическая. Эта Деку не пахнет Деку. Она не ощущается настоящей. Это как целлофановый пакет, что еще чуть-чуть и порвется. Но ментальный запах перебивает физический. На ментальном уровне Деку пахнет кислинкой зеленых яблок, смешанных с мятой. Кислота чуть отдает в лимон, хотя ест она апельсины и эта переработка цитрусовых кажется мне достаточно странной. Но она как-то расслабляет. Это как-будто очередной напиток из ее «оздоравливающих» рецептов. Деку ощущается бархатом кожи и ощущением стягивания ее от слез. Они звучат как биение звонкого хрусталя или как падение фарфоровой куклы. Это что-то оглушающе звонкое и неприятное не по звуку, а по действию. Она так же покрывается паутиной трещин, что проходит, как будто, по россыпи на щеках. Она отражается в венах около глаз и над ними, на запястьях и ладонях, синевой завлекая взгляд, связывая тебя своим аристократическим очарованием. Эта сеть откликается и в лопнутых капиллярах в глазах. Мне кажется, что это какие-то запретные приемы. На меня так воздействовать было нельзя, но Мидория Изуку это та, чье незнание и правда спасет ее от ответственности. Хотя во всей этой очаровательной ментальной Деку есть два больших недостатка. Первый достаточно простой. Она не дома. Без нее апельсиновые ароматические палочки пахнут как-то по противному кисло, отдавая в нос горечью от цедры. Мята слишком холодная, она ощущается не травами в чае, а лишь морозом от пустого дома. Джаз играет одиноко, без чего-то слишком важного для него, чтоб этого не замечать. Тишина без Деку не наполняется, а просто издает какой-то противный звон в ушах, что не утихает даже ночью. Без Деку все в доме слишком пресное. Оно плещется водой и разлетается каплями по зеркалу, оставляя на нем отвратительные разводы. Без Деку все слишком однозначно, и жить в такой пустоте уже даже не «не скучно». Это неприятно. Второй более неприятный. Деку пахнет смертью. Это, конечно, по началу скрывает запах напитка из яблок, мяты и лимона, но когда кислота оседает на языке, то появляется такой противный запашок сладкой гнили. В этот момент мне кажется, в яблоке появляются черви, а на лимоне становится видна плесень. Во взгляде у нее вновь мелькает какая-то дикая мертвечина. Теперь она прослеживается даже с проявлением эмоций. Ее взгляд как-то смягчается, он становится каким-то по-странному неуверенным, и только после его появления на ее лице, через секунд 5, она произносит как-то деланно осторожно. Как-будто вообще сомневается стоит ли говорить такому человеку как я. — Когда меня выпишут, — она поджимает губы, а ее пальцы сжимают одеяло так, что кожа растягивается до слишком ярких вен для тыльной стороны руки. Она переводит взгляд на какую-то по-отвратительному яркую для белого ткань, что как-будто начинает разъедать глаза, отражая свет от больничных ламп. Мне кажется, что в ее выражении лица пробегает слишком отчетливое «это не надо было даже начинать говорить», но я, блять, хочу узнать, что она хочет после выписки. — Говори. Если мне это не понравится, то я просто откажу. — «церемониться — не мое», хочется добавить мне, но в этом нет необходимости. Она знает. — Мы могли бы вместе что-нибудь приготовить… — я сглатываю. Я не знаю почему на меня так действует это предложение. Но мне теперь кажется, что я, блять, только и буду ждать этого. Смех выходит каким-то хриплым. Изуку вздрагивает и лишь ниже опускает голову, уже вновь начиная говорить начало ее излюбленного «прости». — Если ты готова ебаться с таким дегенератом в этом деле как я, то а хули нет то. Навыки выживания везде пригодятся. Может я даже научусь различать что свежее, а то недавно взял просроченное молоко. Ее лицо резко становится слишком обеспокоенным и я честно не понимаю ее вечной паники по этому поводу. — Ты не отравился?.. Живот не крутит?.. Может к врачу сходишь?.. — по любому поводу. Если дело доходит до чего-либо связанного со здоровьем, — чаще всего не ее — то на любого человека обрушится шквал этих вопросов. — Могу ради твоего успокоения сходить, но вообще-то желудок у меня не переставал функционировать из-за одного глотка скисшего молока. — она сразу как-то выдыхает. — Экономия экономией, а допивать просрочку это долбоебизм. Ее губы искривляются в какой-то ломанной улыбке. Не сказать, что меня это устраивает, но по сравнению с прошлыми нашими встречами здесь это явный прогресс. Если так подумать, я же вообще не помню, а может даже не знаю как она смеется. Максимум какие-то усмешки. Но это же абсолютно не то. В смехе Мидории Изуку, я, блять, просто уверен, слышатся отголоски того самого джаза. В нем наверняка есть что-то от заварки чая или зажжения ароматических палочек. Он отдает апельсиновой цедрой и морозом мяты. Мне кажется это смех Деку. Вообще, с каждым, блять, днем я все больше понимаю, что мои фетиши ограничиваются просто Мидорией Изуку. Мне все больше не хватает прикосновений и это уже что-то очень странное. Дело даже уже не совсем в них. Дело в том, что вообще-то в самом начале знакомства с Деку я представить не мог ее как объекта чьего-то сексуального влечения. Я, блять, даже не думал в эту сторону. Мне было откровенно плевать на Мидорию Изуку и все, что с ней связано, когда мне было 18. Мне 21, у меня ее Метка и эрекция на просто представление ее заплаканного возбужденного лица. Второе слово здесь главнее первого, потому что от того, что она просто плачет у меня не встанет. Метка тогда просто отзовется диким зудом и заставит меня скривиться от неприятных ощущений. Это одна из тех вещей, что является чуть ли не самой лучшей из того, что ты вообще представлял, но лучше бы ты этого не делал. Потому что образ слишком отпечатывается в голове. Я всегда умел себя сдерживать в этом плане, но самого факта того, что я, блять, до сих пор помню кружева около застежки ее лифчика это не отменяет. Стоит только представить припухлые губы от поцелуев, тяжелое дыхание и вздымающуюся грудь. Расширенные зрачки, из-за которых почти не видно серо-зеленой радужки. Прилипшие ко лбу волосы от пота. Вьющиеся волосы на подушке. Багровые следы на шее. Пальцы, сжимающие ткань простыни. И прикосновения. Их много. Гораздо больше, чем сейчас. Кожа к коже. Ощущение близости на абсолютно новом уровне. Во рту пересыхает. Я громко сглатываю, стоя на очередном светофоре. Та в пизду даже секс. Не эта хуйня основная. Иногда я стал ловить себя на мысли, что уже не против журналистов, Дерьмоволосого или еще кого бы то ни было, если это дает шанс поцелуя. Потому что Изуку Мидория целуется, хоть и не особо умело, но чертовски сладко. Пора уже признать, что я хочу нормальных отношений, а не этой около фиктивной хуйни, где разрешение «нарушать личное пространство» в настолько приятном плане разрешено только при папарацци. Блять. А еще стоит признать, что я ебнулся на своей будущей жене.