Брачный контракт.

От белизны больничного кабинета мне слепит глаза. А может не слепит. Я не вижу. И для меня это, вообще-то, не новость. Ха, неудивительно, что обострение все же случилось. В одном глазу слепое пятно, в другом все плывет. Я вижу только мыльный белый потолок, даже не пытаясь встать. В этом нет смысла, я слишком устала от всего, что происходит со мной. Я не хочу ничего чувствовать. Я не хочу ничего брать во внимание. Я не хочу ничего ощущать. Я просто не хочу существовать. Мне хочется только прикрыть глаза и исчезнуть. Чтоб меня никто не знал. Чтоб никому из-за меня не было плохо. Чтоб меня просто не было никогда и нигде. Так же, наверное, решатся проблемы?.. Или это проблемы образованы мной?.. Значит ли это, что если бы меня не было, то их бы не было тоже?.. Стоит ли вспоминать эффект бабочки или лучше просто ни о чем не думать?.. Стоит ли вообще продолжать функционировать как человек, если сейчас я лежу на больничной койке, не в состоянии поднять голову. Хотя мне и не хочется. Мне уже ничего не хочется. Хотя нет, кое-какое желание осталось, но на него нет сил. Стоит ли вообще жить, если жизнь циклична и этот идеальный ноль закручивается в восьмерку?.. За ней следует девятка или бесконечность?.. А если сначала девять, а потом бесконечность, значит ли, что созвучие «девяти» и «беды» прямо говорит о том, что страдание, по факту своему является вечным. Тем, из-за чего ты все еще дышишь. Значит ли это, что смерть означает облегчение?.. У меня нет сил моргать. Я просто вновь закрываю глаза, стараясь абстрагироваться от всего происходящего. От назойливых мыслей о смерти. Желания плакать. От страха снова потеряться в себе. От страха, что без Бакуго уже все идет по кругу. Я как личное несчастье. Смешно, что если восьмерку разделить на два, то получится четыре. «Смерть». Значит ли это, что если умру я, то с Бакуго ничего не случится?.. Что он не попадет под это ментальное землятресение из-за моего присутствия рядом?.. Что все беды закончатся по щелчку его пальцев, поджигая одной искрой все проблемы?.. Очень страшные мысли. Но в данный момент мне они кажутся такими правильными. Если у меня нет сил, то в чем смысл что-то пытаться чувствовать. Клеймо «семейного разочарования» было поставлено на мне еще в детстве. Даже не так. Мне кажется, что как только я появилась на свет, отец посмотрел на меня и решил, что я никуда не гожусь. И я оспаривать это не пыталась. Себе дороже, вообще-то. В воспитании отца преобладал «кнут», а от «пряника» подавались лишь крошки. Мне кажется, что он именно не достоин Метки. Дело не в том, что ему не до любви. Дело в том, что он на обычное сострадание то не способен. А по мне люди, которые на это не способны должны лечиться. А когда ты вырастаешь с этим человеком рядом, постоянно у него под боком, ничего не чувствуя от него кроме пренебрежения — очень сложно стать счастливым. Еще сложнее, когда это обрушивается не только на тебя, но и на тех, кто тебе действительно важен. Особенно, когда ты вырываешься, вроде бы, из этой странной клетки «воспитания» без прав забрать того, за кого переживаешь. Сейчас я слушаю по громкой связи то, как он еще раз говорит мне о том, какое я «разочарование». Мой голос даже не дрожит, хотя я чувствую, как неприятно скользят слезы к подбородку, стекая после этого по шее, от чего я неприятно морщусь. — Нет, пап, мне не жалко денег на похороны мамы, но… — меня прерывают. Очень громко. Очень неприятно. Трубка передает его раздраженный голос чуть гнусаво. Я не вижу, пап. Я, черт возьми, не вижу. Так почему я не могу использовать те деньги, что были на именно моем вкладе, в который именно я добавляла деньги на свое лечение с того, как мне поставили этот диагноз. Мне вновь говорят что-то про то, что я паразит. Что я неблагодарная. Что все изначальные проблемы завязаны на мне, ведь если бы 4 года назад я не связалась с каким-то олухом первого обострения рассеянного склероза у меня бы не было. И ничего, что это обострение случилось после того, как он мне объяснил мне не очень гуманным способом что именно я делала. «Потому что по-хорошему ты не понимаешь». Да, спасибо, пап, что те деньги, что я копила на случай этого обострения с 18 лет ты просто снял, обнуляя мой счет. И теперь мне либо брать у кого-то в долг, либо брать кредит на это, при том, что первый взнос я обозначить не смогу, потому что пролежу здесь минимум месяц. Да, пап, мне стало лучше от того, что ты орешь на меня в трубку. Да, пап, мне абсолютно не сложно сейчас дышать, хотя я сдерживаю всхлипы именно за счет того, что не дышу. Да, пап, я тоже тебя очень люблю. Как будто я не понимаю, что именно из-за тебя у нее не выдержало сердце. Да, пап, твои деньги — это деньги, прежде всего, фирмы. И ты, конечно, не тратишь их на вино в ресторанах со своими любовницами с самого объявления о помолвке с моей мамой. Да, пап, только я виновата в том, что у меня повышенная восприимчивость к стрессу, и я могу из-за этого в один момент лишиться чувствительности в какой-либо конечности. Основным проблемным местом всегда были глаза. В прошлый раз у меня было примерно то же самое, только расплывалось меньше. В этот раз, скорее всего, после лечения нужно будет идти к глазному, выбирать очки или линзы. Потому что в этот раз все гораздо серьезнее, как я понимаю. Вообще-то очки мне были нужны еще с первого обострения. Но папа сказал, что раз пока видеть могу, значит и без них обойтись смогу. Иногда глаза болели очень сильно. Говорить, вообще-то, сложно. Еще один симптом, если это вообще можно так назвать. Вообще-то, я вообще рада, что я глотать и хоть как-то говорить могу, хоть речь какая-то… затрудненная. Я ничего не чувствую в теле. Только голова пульсирует болью, пока я выслушиваю очередную тираду отца по телефону. Мне даже хочется засмеяться на очередном «позор семьи», но как-то не выходит. Я просто мученически долго, но тихо выдыхаю. Успокоиться даже от этого не получается. У меня правда не выдерживают нервы, когда звонок заканчивается даже без прощания. Мне правда хочется смеяться от всего этого дерьма, что происходит вокруг меня. Но я правда не могу. Вместо смеха выходят какие-то хрипы от того, что еще чуть-чуть и я начну по-настоящему задыхаться. Я слабо кашляю от невозможности выдохнуть. Я все еще не вижу, но при этом размытые силуэты акварельными пятнами взаимодействуют со мной, поэтому когда в мою макушку утыкается чей-то нос, я понимаю кто это. — Какой твой отец уебок все же… — от того что меня пока очень неуверенно, будто спрашивая разрешения, обнимают мне совсем немного легче, но из-за этого я и не выдерживаю. Я случайно всхлипываю, прижимаясь как можно ближе, обвивая его руками в ответ, просто потому что мне, черт возьми, плохо. Катсуки рядом. От этого мне почему-то сложнее держаться. Я не знаю от чего это зависит. Почему именно так. Почему именно при нем я всегда настолько слабая. Это даже переваливает за «слишком. Это за гранью. Это неправильно. Но Бакуго разрешает. Не знаю с какими мотивами, но разрешает. Пальцы сжимают ткань выданного ему халата. — Я так… Я скучала. — голос какой-то слишком хриплый и севший. Мне неприятно слышать его самой, но Бакуго прижимает меня крепче. Я поворачиваю голову так, что теперь я слышу размеренный стук его сердца, прикрывая глаза. — Я волновался. — он говорит это шепотом, как будто это самая сокровенная тайна. Еще одна в нашей копилке. Которую мы никогда и никому не раскроем. Вообще-то от его слов меня захлестывает вина. Она как будто пшикает мне в глаза перцовым баллончиком, он чего я шмыгаю носом, стараясь сдержать очередной всхлип. — Прости… — я поджимаю губы, чуть склоняя голову вниз, на что он просто как-то фыркает, чуть отстраняясь, но тут же как будто передумывая, наоборот прижимает меня еще ближе. — Ты не должна извиняться за непредвиденные обстоятельства. Никто из нас не знал, что так будет. — Но… — Никаких «но». Ты не виновата в том, что тебе плохо. Это не обсуждается. — я так не думаю. Это лишь снова образовало ком в моем горле, беспомощно всхлипывая, шепча про то, как я устала. — Ты… Первый раз был после расставания с Дерьмоволосым?.. — В большей степени да. — мой голос какой-то слишком ломанный, мне не хочется говорить из-за того, что я это слышу. Я тут же начинаю чувствовать что-то очень негативное со стороны Бакуго, поэтому дергаю его за халат. — Не делай так. — Что я, блять, сделал?! — она выдыхает это раздраженно, но негромко. — Ты злишься. При чем не на меня. А это неправильно. —он хмурится, я это чувствую на каком-то ментальном уровне. Что-то вроде «с хуя ли?..» на языке Бакуго. — Ты не должен злиться на прошлое. Ты не должен злиться на кого-то близкого из-за меня. Ты не должен… — Пусть говорить сначала научится, чтоб я «не должен» был. — он перебивает. Я слушаю, как в груди у него ускоряется ритм, а сам он начинает чаще дышать. — Дело не в прошлом, а в том, что умеет случайно сказать что-то оскорбляющее, когда даже не имеет это в виду. Прошлое это… Побочка. Для меня не открытие, что он сначала делает, а потом думает, а после этого еще и страдать умудряется. Сколько раз из-за его Денки заставлял меня с ним в бар ходить. Мне вновь хочется посмеяться, но вновь ничего не выходит. — У тебя можно взять в долг?.. — Думать об этом, блять, не смей. Я заплачу за лечение. — Но… — Опять твои эти «но». Я тебе задолжал за то, что ты меня кормишь. Нихуя не знаю, оплата за это на мне. У пар же есть «семейный бюджет». Вот и у нас он будет. Считай, что идет из него. Я очень долго молчу. Потому что чувство вины не дает говорить. Мне правда кажется, что если бы я сейчас по щелчку пальцев исчезла, то было бы в разы лучше. — Знаешь… — я сглатываю, но ком из горла никуда не девается. В носу щиплет. Сдержаться вновь не удается. Я снова утыкаюсь носом в грудь Катсуки. — Я хочу умереть во сне… — Тебя по губам ударить?.. — я вспоминаю такую же реплику, которую произносила в тот вечер с поцелуем. Хочется ответить его же репликой. «Смотря как собираешься ударить». Но на это нет сил, и я просто закрываю глаза. — Как хочешь. Из головы это все равно не достать… Я вздрагиваю, когда сухие губы прикасаются к моему лбу. — Не думай о таком. Это просьба.