Брачный контракт.

Я лежал с закрытыми глазами, пытаясь понять что мне вообще теперь делать. Изуку дома и это, блять, охуительно, но избавиться от чего-то гложущего не получилось с ее приездом. Не потому что она неправильная. Потому что она сломанная. По-страшному сломанная. А еще потому что она со мной за весь день ни разу не заговорила. Она в принципе не издавала никаких даже самых малейших звуков. Ничего. И я даже догадывался, что это из-за этой сволочи, что наверняка звонил ей «поздравлять» с выпиской. Спасибо, папаша, блять. Вроде бы она была в больнице. И она должна была высыпаться, но почему-то меня не отпускало чувство, что ей ебано не только физически. Что залегшие под глазами тени — что-то гораздо более тяжелое, чем просто «не хочется спать». Пока вечером в машине по дороге домой она задремала, я изредка переводил взгляд с дороги на ее лицо. Брови иногда сводились на переносице, челюсти сжимались. Все эти действия вызывали во мне что-то неприятное. Сквозящее беспокойство. Оно ударяет каким-то электрическим разрядом в сердцевину Метки, заставляя теперь уже самому сжать собственные челюсти от зуда, что теперь уже проходит далеко не только поясницу. Моя спина теперь похожа на минное поле. Метка доходит почти до лопаток, струясь как паутиной ростками мяты. Вообще-то, я бы хуй на это клал, если бы не постоянный зуд или из-за ее отсутствия, или от беспокойства. Сначала курить я стал больше. Доза никотина увеличилась с одной сигареты до трех просто из-за собственной нервозности. Дерьмоволосый смотрел как-то по-сочувственному. Возможно, потому что как раз таки курил больше, возможно, потому что я слишком часто проверял телефон. Иногда Деку мне звонила, потому что я звонить как-то не решался. Не потому что ссыкотно. Просто мне не хотелось звонить не вовремя. У нее были определенные процедуры, время проведения которых по расписанию мне, блять, к сожалению, не оглашались, хотя я чуть ли не наорал на врача из-за этого. Терпеть не могу, когда все идет в разрез с моими нуждами. Изуку говорила дико слабо. Я не знаю с чем это было связано, но по телефону ее голос передавался даже не устало. Мне казалось он звучит как-то по затравленному мертво. Как будто я разговариваю не с живым человеком, которому 20 лет, а с почти трупом, которому под 80. Каждый день сразу после того, как я навещал Деку я сразу шел в кабинет к врачу, из которого я, блять, как мне казалось, выбивал то, что по факту ей может навредить. Мне всегда казалось, что врачи должны, сука, сами говорить рекомендации о том, как нужно обращаться с пациентом и во время пребывания в больнице, и после его выписки, но этот тип просто выводил меня из себя. Он говорил как-будто нехотя, с едва заметным пренебрежением к своему делу, чем вызывал у меня отвращения. Это его, блять, работа. Я не прошу его, сука, гореть своим делом. Я желаю только того, чтоб этот уебок добротно выполнял свою работу. А то, как безразлично он говорит о том, что нужно делать и не делать с человеком с определенным диагнозом — просто отвратительно. Потом мне через Денки дали номер, по ее словам, гения медицины. Я в это не верил, да мне в принципе было и не нужно, мне, блять, просто хотелось получить ебаные рекомендации того, что нужно будет после выписки. И вот этому от Денки я был пиздец как благодарен, потому что эта, блять, как ее там… Хатсуме написала мне целый, блять, чек-лист рациона, диеты, ухода, хуй знает чего еще и именно из этого списка я узнал очень интересную вещь. Мне нельзя курить. Точнее конкретно этого там было не написано, там было сказано именно про то, что курить нельзя ей. Но из-за скормленных мне буклетов о вреде курения от матери я знал, что пассивное курение тоже вполне так пошатывает здоровье, поэтому мне, блять, не принципиально. А еще, что ей нельзя перегреваться или переохлаждаться, что нужно отказаться от тяжелого физического труда и эмоционального перенапряжения. Из-за последнего после свадьбы, а может даже и, надеюсь, раньше, мы оборвем все связи с ее отцом, потому что с таким уебком ей дальше водиться не следует. Что нужно перейти на нецелый рабочий день, — чему, я был, блять, пиздец как рад, — и спать по 8-9 часов, поэтому Деку, блять, обязана спать много по ее меркам. Мясо нужно почти исключить из рациона. При этом перейти на рыбу и растительную пищу. За это я не особо то волновался, потому что Деку что угодно может превратить в кулинарный шедевр по моему мнению, поэтому потерять мясо я не боялся. Это произошло за дня два до выписки. Я выбросил абсолютно все пачки сигарет. И пустые, и наполненные на половину. Оставил только одну стальную зажигалку, подаренную когда-то то ли на 18, то ли на 20 лет отцом. Вообще-то, именно ей я и поджег все пачки. Наверное, очень хуевая идея, но какой-то части меня ударило в голову, что я хочу посмотреть на пепел. Абсолютно ебнутое желание. Но смотреть на огонь почему-то было приятно. Возможно, я просто еще больше ебнулся. Я подрываюсь с места, как только слышу, что что-то разбивается в соседней комнате. Вот хуй знает что у нее в голове сейчас творится. Дверь открывается чуть поскрипывая, я смотрю на пиздец какую «охуительную» картину. Деку стоит в одном каком-то почти детском нижнем белье, — я вижу рисунок кроличьего хвоста, — смотря на разбитое, теперь уже, зеркало в два часа блядской ночи. Спина с белым отливом шрамов от бляшки ремня еще раз как будто сигналит о том, что ее отец тот еще уебок. И вот как будто мне, блять, не страшно за ее состояние. Как будто я, сука, не накручиваю себя с самого начала этого дерьма. Как будто я и правда с ее появлением в моей жизни остался тем же. Только вот нихуя. Я подхожу нарочито медленно. Не потому что мне наплевать или что-то вроде этого. Просто в медленных движениях проще спрятать нервозность. — Покажи руки. — брови сводятся на переносице. Мне, блять, правда ее не хватало. Но то, как она себя ведет с самой выписки меня пиздец как пугает. Она послушно, но как-то нехотя поднимает руки, я беру ее за запястья, осматривая костяшки пальцев. Била правой, поэтому покраснели и слегка кровоточат от осколков они именно на правой руке. Она на меня даже не смотрит. Ее взгляд утыкается куда-то в пол, и Деку как-будто в каком-то вакууме. Как-будто там, где она находиться нет даже ее самой. Какая-то странная уебищная пустота, где есть место всем и никому одновременно. Мне, блять, страшно, что она наложит на себя руки в один момент пока меня не будет дома. Потому что шрамы на левом запястье как-то странно отрезвляют, напоминая, что это вполне возможно. Учитывая еще, что, скорее всего, что это был ни черта не юношеский максимализм. Что-то мне щекочет сознание о том, что это тоже был тот нервный срыв после Киришимы. Неприятно так щекочет. Хочется чихнуть даже от этого, да блять ком в горле мешает. «Ты не должен злиться на кого-то близкого из-за меня». Конечно, блять. Все другим, себе ничего. Что за мантра такая уебищная. Меня бесит это. Терпеть неуважение с какой-то стороны, от человека, который раньше был тебе дорог и при этом закрывать на это глаза. Я так, сука, не могу. Это как самый мощный раздражитель. Даде и почему «кто-то близкий» в твоем понимании — это все, кроме тебя самой. Друзья друзьями, но я, в отличие от тебя, пренебрежение в твою сторону терпеть, блять, не собираюсь. — Что за хуйня? Ты себе ноги не разъебала стеклом?.. — Мой голос при ней как-то уже автоматически перестает быть таким грубым, как со всеми остальными. она смотрит, блять, куда-то в сторону. Как будто меня здесь нет. Как будто существует в этой ее комнате все, кроме кого-то, кто сюда зайдет. Деку чуть ведет головой, якобы говоря «нет». Я сглатываю от раздражения. — Что, блять, произошло?.. Я хочу, чтоб она на меня посмотрела. Но при этом, я хочу чтоб она это сделала сама. Поэтому я жду через напряженное молчание. Слушаю, как она дышит. Вообще-то, делает она это через раз, а потом переводит на меня какой-то до жути затравленный взгляд заплаканных глаз. Первое, что она произносит при мне за этот день: - Я… — она сглатывает, голос гнусавит от прошедших слез, а потом поднимается и сипит от подступающих. — Я выгляжу так… Уродливо. И я, блять, даже не знаю как на это реагировать. Говорить о том, что я на нее дрочу — очень сомнительный и при этом отвратительный комплимент, который так даже трудно назвать. К тому же, это пиздец как тупо и не в тему, но я, блять, просто не умею делать комплименты нормальными. Из-за приема гормональных препаратов она и правда поправилась. Но блять. Это нихуя не сыграло на ее привлекательности для меня. Поэтому мой мозг вообще не собирается переваривать это, даже не считая за информацию. — Дура ты… — голос звучит как-то неправильно. Слишком низко и слишком спокойно. Блять. Даже по-отвратительному ласково, если это вообще можно так назвать. — Самая настоящая. Она как-то слабо обвивает меня руками, утыкаясь носом в грудь. И тут же вновь всхлипывает. — Как тебе вообще этот бред в голову пришел?.. — она пытается, вроде как, чуть сильнее ко мне прижаться, но я чувствую, что у нее абсолютно нет сил. Поэтому вместо нее это делаю я одной рукой, другой медленно проводя рукой по спине. В данный момент вообще не имеет значения в чем она. Будь она даже голой, я бы попросту не посмел бы подумать о чем-то по-отвратительному пошлом. — Просто… — она сжимает пальцами футболку на спине, мне приходится немного стиснуть зубы, чтоб подозрительно не выдыхать из-за того, что она коснулась Метки. Через одежду это ощущается не так остро, но на меня действует и такое. — У меня появились растяжки из-за этого. — Блять. Растяжки и растяжки. Что в этом такого отвратительного?.. — я утыкаюсь носом ей в макушку. Она все еще неприятно пахнет больницей, но просто от того, что я могу так сделать мне от этого не так противно. — Ну… — Что «ну»?.. Это нормально. Абсолютно. — она вновь странно всхлипывает, а потом смотрит на меня мокрыми глазами. — Быть неидеальным — нормально. То, что в тебе есть какая-то странная, по-твоему мнению, еботня — нормально. И это не мешает тебе выглядеть охуенно. — Угу, конечно. А сам вон каким красивым уродился. Легко говорить. — Я хмыкаю и начинаю ухмыляться. — О, так меня считают, — я не успеваю договорить, как меня пихают в бок. — Не придуривайся, ты сам прекрасно знаешь, что очень симпатичный. — она надувает губы и с ее покрасневшими глазами я даже нахожу это милым. Но, блять, не когда она плачет, а после. — Да, блять. У меня глаза красные. Уродился блять, называется. У меня эта ебучая радужка полностью пропускает свет и из-за этого подсвечивая сосудов выходит эта хуйня. Но из-за этого я к ебаному свету восприимчив. Глаза болят пиздец из-за ебаного освещения. Именно в такие моменты Деку выглядит странно. Она как-будто замирает, чтоб услышать абсолютно всю информацию, что я ей хочу донести, и это как-то даже… Льстит. Но после этого, она вновь становится какой-то… Блять. — Но… Растяжки — э… — Я начинаю раздражаться этой хуйне. Это, блять, неважно. Просто, блять, не имеет значения. — Это другое, да-да. — я говорю это, чуть сжимая челюсти со сквозящим сарказмом. — И ничего, что, как мне сообщили, ты явилась туда не просто с переутомлением, но и недовесом. Конечно, блять. Изуку смотрит так, словно слышит об этом первый раз в жизни. Чуть хмурится, но ее глаза все еще на мокром месте. — Растяжки — абсолютно нормально. Ожоги — заебись. Какая-то странная еботня на твоем теле, на которую ты не можешь воздействовать, но она тебе не вредит — просто охуительно. Хватит говорить себе отвратительные вещи, которые к тебе не относятся. И идем, блять, спать. В пизду все эти проблемы. Пол третьего ночи, а тебе спать не меньше 8 часов. — Что?.. — Ты мне даже возразить, блять, не посмеешь. Я тебя все 8 часов возле себя держать буду, потому что эта твоя хуйня в 3 часа, милая моя, называется «подремала». Все, скажи «до свидания» своей кровати, здесь полно стекла и ты не умеешь спать не под контролем, как я понимаю.