Большая игра Никифорова

— Чё такой недовольный? — Не привык быть пассажиром, – поморщился Отабек. Юра вытянулся на заднем сидении, сложив свои худющие ноги на колени Алтыну. Тот буднично устроил на них руки, иногда не то поглаживая, не то массируя. Спереди хмыкнул Никифоров – наблюдал за ними в зеркало, старый извращенец. — Хрен ли тебе весело? – раздражённо поинтересовался Плисецкий. Он заёрзал, отчего на секунду лицо Отабека стало крайне сложным, и он с трудом выдохнул. — Пощади своего рыцаря, он заслужил, – продолжил бесить экс-король одиночного мужского. — Ой, бля, тебя не спросили. Беке норм, – уверенно сообщил Юра, но, взглянув на розовеющего Отабека, осёкся: – Бек, мне ноги убрать? Отабек стиснул зубы и чуть заметно мотнул головой. Мэднесс пережил достойно – эти нечаянные касания и подавно переживёт. Всего-то каких-то два часа до загородного дома Никифорова. — Забавные вы, ребятки, – улыбнулся Виктор и подмигнул в отражении. — Завались, – хрипло и неуверенно отозвался Юра, кося на молчаливого спутника. Дорога будет долгой. *** — Вы с ним...? – Никифоров выразительно станцевал бровями. В его руках мелькал нож, и помидоры-огурцы летели в миску, как у заправского повара. Кацудон оказался из рук вон домохозяином, хотя, казалось бы, стереотипная феминность располагала. Поэтому на кухне царил единственный и неповторимый. Плисецкий не понимал, хрена ли он поплёлся за ним в столовую, но поплёлся же. Ноют старые ниточки, вшитые под кожу, неслучившиеся воспоминания и схлопнувшиеся ожидания. С Витей тошно, сложно, он бесит нереально, но его компания всегда привлекает. Юра, конечно, поехал в основном ради возможности побыть подольше с лучшим другом вдали от папарацци. Резиденция Кацуки-Никифоровых была крепостью с нулевой толерантностью к дронам и любым журналистским или фанатским ухищрениям, спасибо самонаводящейся пневматике, пугачам и паранойе владельца. Особенно паранойе владельца. Далеко не все друзья знали адрес, и совершенно никто не мог найти дорогу без сопровождающих. И всё же что-то шептало Плисецкому на ухо, с противным таким присвистыванием, пришипливанием, что не последнюю роль играл приглас-сивш-ший. Недавно откатавший свой ну-теперь-уж-точно-последний сезон Виктор оставался тем ещё заветным призом. Юра мог в тысячный раз отрицать, что он заинтересован в расположении старшего товарища по группе, но втайне гордился своим пребыванием в круге приближённых к его величеству. Тьфу. — Бля, Вить, не всё сводится к потрахушкам, как у вас со свининой, – Юра закатил глаза. — Не всё, – согласился Виктор, изящно откидывая мельтешащую перед глазами прядь, – но многое. Пока он не был пьян, весь мир он считал своей сценой и каждую минуту – звёздной. Отсюда – ужимки, взмахи ресниц, искусственная приветливость, улыбчивость, аристократичность и изящество. А вот стоило Витеньке накачаться – начиналась типичная “Ирония судьбы”. И заключалась она в том, что король российского и мирового катка становился неуправляемым синим механиком с СТО, который и матерился соответственно, и лез ко всем без разбора, и о манерах не слышал. Да и нёс всё как на духу – друзьям лучше в этот момент поберечь своё самоуважение, а Виктору поберечь бы репутацию, но куда там. Юра задавался вопросом, какой он с Кацудоном, но в полной изоляции их ни разу не видел. — Мы вообще-то друзья, – пробормотал Плисецкий как-то запоздало и угрюмо, опустив голову. Никифоров отложил нож в сторону и, опершись на столешницу обеими ладонями, заглянул Юре в лицо. — Ты сам в это веришь? — А? – подросток моргнул несколько раз. — Отабек не просто так с тобой дружить вздумал. — Не у всех есть план с многоходовочкой, – Юра вытолкнул Виктору в лицо смешок с горьким привкусом. Ну давай, Никифоров, твоё представление о личном пространстве ещё никогда не было таким условным. Может, это тебе хочется не только дружить с молоденькими мальчиками? Юра дёрнулся намеренно-случайно, столкнулся с ним носом. Нос как нос, даром что многократного чемпиона мира. Сверкнул зелёными глазами – ну, что скажешь? Виктор усмехнулся, как когда-то на набережной, когда Плисецкий надрывно сообщил, что Никифоров навсегда мёртв с этим его золотым кольцом и серебряным мальчиком. А золотой мальчик – вот же он, с поставленной тобой хореографией на этом ссаном Агапе, с этим ворохом из эмоций, первых взрослых побед и первых откровений, с "Будем дружить?", звучащим, как клятва. А может, это клятва и была. Виктор отодвинулся, утешительно похлопал Юру по плечу. — Многоходовочки есть у всех, милый. Просто у кого-то они держатся на детских мечтах, а у кого-то – на продуманных тактических решениях. — А у кого-то – на белочке после банкета, – выплюнул Юра и, скинув его руку с плеча, вылетел из помещения. *** Знаете, как жжётся йод или марганцовка на ранке? А чешется место, куда цапнула подлая комариха? Девочек бить не очень-то, но комарихи – очень уж твари. Марганцовкой для Юры выступал его обожаемый казахский друг. Его брательник, бро, брателло, друган, би-эф-эф*, биг Би, Бек, Бекчанский, Бека и – ёбаныйжетынахуй – кажется, первый, в кого он по-настоящему влюбился. Не вот это вот всё про плакатики на стене, помеченные звёздочкой сообщения в whatsapp, про "люблю образ" и вздохи бессонными ночами в побеленный поколение назад потолок съёмной квартиры (хотя это немножко тоже). А как-то сразу с намёком на зрелость. Потому что попробуй с Беком не сразу и не в зрелость – серьёзному покер-фейсу позавидует спецназ, холодному расчёту – ФСБ, и ну вот вообще не до забав и метаний, даже если тебе шестнадцать, а на аватарке ты в кошачьих ушках. Спасительно увозя Юрия Плисецкого в барселонский закат, Отбек Алтын не оставил тому выбора: я судьба твоя, пять лет ждал, а теперь ставлю перед фактом – мы теперь вместе. Для затравки – в качестве лучших друзей. Распробуешь – дальше сам смотри. Марганцовка щиплет, но лечит раны. Внезапно доставшееся благо, неожиданный подарок судьбы, которая обычно только в иронию и обидки. А сраный комариный укус – это Виктор Никифоров. Точнее, Виктор Кацуки-Никифоров. Интересно, думал Юра, последовательность фамилий отражает позицию в постели или по жизни? Укусили давно, а зудит потом долго, раздираешь до крови, пытаешься достать из-под кожи, а нихрена не выходит. Надо ждать. Во саду ли, в огороде на ротанговых шезлонгах возлежали хозяева дома. Отабек заприметил куст зелёной смородины и со стойкостью разведчика под пытками поглощал её по одной. — Друг мой, – свешиваясь с шезлонга, обратился к нему Виктор, – ей ещё недели две как дозревать. Ты уверен, что сейчас – пора? — Через две недели нас здесь не будет, балда, – фыркнул Плисецкий, который к другу решил присоединиться из любопытства. — Если ещё не вызрела, не страшно, – спокойно отозвался Алтын, – страшно не попробовать или опоздать. — Ну пробуйте, пробуйте, а то и правда не успеете, – Виктор хохотнул и что-то зашептал на ухо Юри, опасно перевешивая один край своего ложа. Юре эти шепотки страшно не понравились. Сквозил подтекст, а это, блин, только их дело. Выискалась сваха, его не спросили. Он набрал полную горсть ягоды и громогласно сообщил: — Ща у меня глаза будут, что у твоего Кацудона. — Почему это моего Юри, а не твоего Отабека? — Потому что у Бека глаза больше. И охуеннее. И глубже. И теплее. И веки такие прикольные, всегда хочется их потрогать, потом спрошу. На "твоего" он предпочёл не реагировать, только покосился на Алтына, который не выразил недовольства (довольства, правда, тоже, человек-кремень). Выдохнув, как перед во́дочкой, закинулся кислючей смородиной. Кондиция у неё была, как из анекдота про "а почему белая, если чёрная? да потому что зелёная". Свело зубы, язык и мозг, вся жизнь промелькнула перед глазами, столица помахала из-за холмов и маты вплелись в ткань реальности, как там и были. — Что, Юрочка, так ли уж лучше недозревшее? – противно осклабился Никифоров. Юра с трудом проглотил комок чистейшей кислоты и просипел: — Это у нас только Кацуки любитель перезревшего. Названный закрутил головой на звук своего имени и непонимающе посмотрел на супруга. — Ох, это грубо, милый, – скривился Виктор. Если Отабек был силён в покер-фейсах, то Юра – в похер- и пошёл-на-хуй-фейсах. Одарив одним из них Никифорова, юный фигурист поглубже зарылся в куст в поисках пальцев Алтына и – ну а вдруг – более спелых ягод. Нашёл первые, и вот уже укусы почти перестали зудеть, прижжённые марганцовкой.