Большая игра Никифорова

— Какого х... – Плисецкий осекся, подавился паром и закашлялся. Было отвратительной идеей в принципе поехать в это царство порока и разврата, и совсем идиотией – согласиться пойти в баню. Он-то надеялся на наличие здравого смысла, ну хотя бы отголосков, а получил наличие литра пива и по стакану коньяка на каждого. То, что Юре ещё даже не семнадцать, бывалому Никифорову было по барабану. Во-первых, он сам глушил свою печаль израненной творческой натуры лет с четырнадцати, во-вторых, уже наблюдал возлияния младшего товарища. А потому счёл вопросы – пить или не пить подрастающему поколению – неуместными. И приличия тоже. Не удосужившись накинуть на себя полотенце, мировая звезда встретил гостей, светя всем чем только мог. — Я предупреждал, – прошептал пунцовеющий Кацуки. Его супругу чувство стыда не отсыпали, приходилось краснеть за двоих. — Какой же ты, Юрка, дрыщ, – весело выдал хозяин, оценивающим взглядом окидывая пришедших. — Какой же ты, Виктор, мудак, – процедил Юра, плотнее подтыкая полотенце, и подумал, что хуже уже некуда. — Юрий просто растёт, – заметил японец, забираясь на огромные полати и поджимая ноги. Какая гигантомания укусила Виктора, когда он согласовывал проект этой бани, не помнил даже он сам. Русская душа требовала ррразмаха! Единственный раз подобную нелепицу Юра видел в Коломенском, на школьной экскурсии. Он тогда подумал, что найди такую баню инопланетяне после гибели человеческой цивилизации, решили бы, что все люди были великанами. Никифоров явно работал на эту гипотезу. — Хоромина, – смешно окая, произнёс Отабек и устроился поближе к камням, от которых валил пар. — Херовина это, а не хоромина, – закатил глаза Юра и подсел неподалёку. Он старался не смотреть на голого Никифорова, пока тот вручал присутствующим стаканы и явно наслаждался собой. Даже, блин, не за что взглядом зацепиться – либо веники изучай, либо свои побитые тренировками ноги – но что он там не видел, – либо отабекову бицуху рядом. Через полтора стакана пива бицуху он изучал уже не только взглядом, но и пальцами. — Ну офигеть, Бек, – он завистливо присвистнул. – Долго качал? — Не, – отозвался друг, – месяца два. — Не хочешь тату набить? – прихлёбывая пиво, Юра начал выводить на коже Отабека что-то, подозрительно похожее на "Ю + О" и глупо хихикать. Хорошо, никто не видел. Никифоров в другом углу пихнул Юри локтём с такой силой, что тот почти свалился с полки. — Я зимой буду рукав бить. — Ого, – пальцы на секунду замерли, а потом по горячей коже Отабека заскользила уже целая ладонь – видимо, площадь охвата изменилась вместе с полученной информацией, олицетворяя будущий рукав. Алтын почувствовал, как по животу пробегает судорога, и поспешил предупредительно перехватить пятерню Плисецкого. Тот мутным взглядом упёрся в их руки. — У тебя запястье, как два моих. — Раздашься ещё. — Не хочу, – сморщил нос Юра, – лучше и дальше феем. А то вон как эти, – он кивнул на парочку. – Уже не гнутся нифига. — Позвольте! – взметнул палец вверх Никифоров и снова чуть было не травмировал своего благоверного – на этот раз, в глаз. – На то нам и не шестнадцать. Но для своих лет мы ещё ого-го! Правда, сладкий, я ого-го? – и полез к тому под полотенце. — Успокойся, пожалуйста, – ласково зашипел на него Юри. — Пьющий муж – горе в семье, – изрёк Плисецкий и потянулся за коньяком. Алтын вздохнул. Что-то подсказывало ему, что у ледяного тигра много общего с королём льда. *** Витя напился в дрова. Поленница вышла такая, что весь Ледовый сгорел бы нахуй. Сам Юра был уверен, что его состояние ближе к "трезв как стёклышко". Вот только Бек на него косил больно опасливо и то и дело подавал руку, когда они дружно поплелись за хозяином к бассейну во дворе. А он что, он отказываться не станет – отабековы ладони горячие, немножко в мозолях от тренажёров, но это даже приятно, когда их обводишь подушечками пальцев. — Бомбочко-ой, – взвыл Виктор, вырвался из рук перепуганного Кацуки и кульком повалился в бассейн, забрызгав всех скучковавшихся вокруг. — Я сейчас, – коротко сообщил Отабек и нырнул вслед за ним. Юра был слишком размазан и слишком устал реагировать на Никифорова, чтобы волноваться. Он сел на край бассейна, покрытый чёрной гранитной плиткой, и уставился в одну точку. Юри пометался какое-то время по периметру, но, убедившись, что муж спасён и водружён на шезлонг, обмяк. — Ка́тарсис, – непонятно кому сказал Юра. Кацуки печально посмотрел на него и вздохнул, опускаясь рядом. Через минуту к ним подплыл Отабек. "Русал, ёпта, – подумал Юра. – Так и оставайся – мокрый и суперсексуальный. Только, бля, у русалов и хуя-то нет, как они только размножаются?" — Объект стабилизирован, – сообщил Отабек. — Я не нуждаюсь в няньках! – возопили из шезлонга. — Я устал за ним следить, – стыдливо и шёпотом сообщил Кацуки. — Он до тебя как-то жил, – попытался внести рациональность казах. — Хуёво он жил, – подал голос Юра. – Ебал гусей и мозг окружающим. — Гусей? – непонимающе повторил японец. — А, забей, – махнул рукой Плисецкий и чуть не повалился в бассейн, благо, Отабек придержал за бёдра. "Так и держи", – послал телепатический приказ Юра. То ли отабековы локаторы его поймали, то ли Алтыну очень не хотелось нырять за вторым русским подряд, но он и не думал отпускать. Из шезлонга засвистели, как в глупых мультиках из 90-х, когда какой-нибудь волк радовался, глядя на пышнотелую дамочку. Сейчас за такое в мире светит красная карточка и всеобщее порицание, но они мало того что в России, так ещё и на даче Никифорова. — Чё свистишь, старпёр? Я те посвис...тю, – морщина на лбу у Юры сигнализировала о тяжёлом процессе словообразования. — Герой Казахстана, ты осторожнее, у нас за это сажают, – захрюкал Никифоров. — У нас тоже, – бесстрастно отозвался Отабек и не только не убрал руки с бледных бёдер, но даже стиснул их сильнее, почувствовав, как те сползают в сторону бассейна. — Пусти, Бек, мне надо. — Не надо, Юр, вода холодная. — После бани – самое оно. — Пусти ребёнка, он хочет охладиться! – подпел Виктор. — Кто это ещё ребёнок?! – Плисецкий подался вперёд, потрясая кулаком, и всё-таки не удержался даже стараниями верного друга – свалился на него и в бассейн. Полотенце, естественно, развязалось и кануло на дно. Когда несчастный осознал всю глубину проблемы, он уже отчаянно цеплялся за отабековы плечи и прижимался к нему всем телом. К нему, который тоже уже какое-то время находился в том же состоянии. Только сейчас до Юры дошло, почему тот не вылезал, а дрейфовал в прохладной воде. — Никифоров, с-сука, ты за это ответишь, – начиная мелко стучать зубами, пригрозил ледяной тигр. Лишь бы и правда не стать ледяным. В ответ послышалось радостное улюлюканье. — Юри-сан, ты не мог бы... – Отабек жестом подозвал японца, перехватив подростка поперёк грудной клетки и стараясь если и прижиматься, то бочком, – принести нам по халату какому-нибудь? И Виктору тоже захвати. Юри засуетился и скрылся в доме. Трезвость возвращалась к Плисецкому с каждым градусом, покидающим замерзающую тушку. — Ну пиздец, – продрожал он всем телом и шмыгнул носом. — Выбирайся, я подсажу. "И засажу", – срифмовал в своей голове подросток. Он с сомнением покосился на бортик, потом на Отабека и сглотнул, представив, как тот выпихивает его на сушу под зад. Ну уж нет, такой шикарный вид он оставит для другого случая. — Я сам. Бек пожал плечами – дело твоё. — И отвернись. Бровь Отабека поползла вверх. Про бледный Юркин зад он хоть и думал, но меньше, чем о том, что тот простудится и выйдет из строя. — Ты серьёзно? — Ну а чё, – раздражённо рыкнул Юра. — Юрочка, чего ты стесняешься? – загоготал Никифоров. – Я с тобой сколько лет в раздевалках и душевых провёл. — Эксгибиционист херов. Только из-за тебя свой отдельный душ откупал бы. — Потому что себя нужно люби-ить. — Любить и выёбываться – разные вещи, чтоб ты знал, – Юра подплыл к борту и, кряхтя, выкарабкался, стараясь не думать, отвернулся Отабек или нет. – И скажи спасибо, что у тебя теперь есть кому тебя любить, пока ты выёбываешься. Потому что ты невыносим. — Ты прав, – внезапно тихо ответил Виктор и враз погрустнел. Тот, кто его любил, как раз показался у бассейна с махровым комком в руках. Выдав халаты страждущим, он сгрёб притихшего супруга в охапку и повёл его спать. Перед тем, как скрыться в доме, он долго извинялся перед Отабеком и показал им, где чайник. Юра завернулся в омерзительно розовый кокон, пропахший викторовой туалетной водой, подозрительно напоминавшей девический Gucci Bloom. Какое-то время он отпаивался чаем на веранде, дожидаясь убежавшего переодеваться в своё Отабека. Оставаться в еле сходящемся на нём коротеньком халате в сердечко тот почему-то желанием не горел. Хотя мило же, чё. *** Проговорили часа три взахлёб. Без Никифоровых, родственников, тренеров и всяких там. Даже Юра осип столько болтать, и страшно представить, что творилось с молчаливым Отабеком. Все эти скайпы ваши – херня, сахарозаменитель, ни потрогать, ни мимические морщинки в уголках медовых глаз рассмотреть. А Бек красивый до умопомрачения. "Ебанутый ты, Плисецкий. Amantes amentes*, ёпта", – думал русский фей, выпадая из реальности, проваливаясь в петли на ткани из мыслефраз, которыми оплёл его бархатный отабеков тембр. В какой-то момент Алтын замолчал и, звонко шлёпнув Юрия по дерзко выглядывающей из-под розовой полы коленке, ушёл с веранды во двор. Подросток понял, что ничего не понял – прохлопал ушами своими, розовеющими похлеще поросячьего одеяния на нём. Через минуту разглядывания остывающей в чашке жижи он решил последовать за другом. Открыл дверь, а там – красота. И не только смоляная ночь с запахом влажной травы, остывшей земли и листвы, что забирается в лёгкие, чтобы пробудить в человеке что-то давно забытое, что-то, чего он, дитя урбана, и не знал в этой жизни. Красиво стоял и его красивый Бек: закинул назад голову, позволяя ночному холоду забраться себе за шиворот, плечи свои подкачанные развёл – ещё чуть-чуть и полетит, замер, как в античную статую превратился. Античную статую с раскосыми глазами. "Расисты эти античные, ведь ни одного казаха не вылепили", – раздосадованно подумал Юра и навернулся через кроксы, брошенные хозяином дома в неположенном месте. — Блять, Никифоров, – выругался русский фей, отряхивая колени. Только после этого он смог поднять голову наверх, повторяя очертания застывшей фигуры друга. — Ох... – зелёные глаза расширились, – ...уеть. Небо состояло из одних только звёзд: большие, маленькие, мерцающие, переливающиеся – они вплетались в плотную чёрную поверхность небосвода, образуя причудливые фигуры, часть из которых была знакома. Дачи у Плисецких долгое время не было, но в летних спортивных лагерях, где Юра бывал каждое лето, иногда учили различать созвездия. Вернувшись в Москву, Юра с вокзала вываливал на деда всё самое интересное, и среди рассказов непременно были восторженные, с придыханием, о звёздах. Прошло больше десяти лет, а он стоит, затаив дыхание, как прежде поражённый их красотой и величием. — Сука, как охеренно, пиздец, – язык не слушался, казалось, произнесёшь хоть звук – и вспугнутые звёзды разлетятся, уплывут по Млечному Пути. Отабек улыбнулся уголком губ. Красноречия он и не ожидал, а Юрин мат сейчас звучал так искренне и эмоционально, что пусть его – передавал ровно то что нужно. Он посмотрел на ошеломлённого подростка: голова откинута назад, подбородок задран, оголяя длинную белоснежную шею, мягко очерченный кадык, губы раскрыты в изумлении, пушистые бесцветные ресницы дрожат, но он не моргает. Чистая порнография и невинность в одном флаконе, имя которому – Юрий Плисецкий. — Юрка, замёрзнешь. Юра отмер на звук своего имени и резко понял, что не просто холодно, а трындецки холодно. Но красиво-о. Сделал шаг к Алтыну и, не спрашивая, бесцеремонно, по-собственнически сунул руки под его куртку, прижался изо всех сил. Бек обнял в ответ, осторожно пристроил щеку на светлых вихрах и ненадолго прикрыл глаза, чувствуя, как тонкие холодные пальцы на его рёбрах отогреваются и мелко подрагивают. — А у вас Млечный Путь хорошо виден? – пробубнил Юра Отабеку в шею. — Я по-твоему в деревне живу или в Австралии? – тот хмыкнул. — Ну мало ли, – Плисецкий завозился, завертел головой, защекотал ресницами по носу Алтына. — Как и везде, виден за городом, я иногда выезжаю на мотоцикле. Только называется он у нас по-другому. — Ну ясен пень, по-казахски. — Не, смысл другой. Молока там нет. Юра недоверчиво сощурился. — Ну и какой? — Кус Жолы – Птичий путь. — Вполне себе с молоком. — Почему? – опешил казах. Почти двадцать лет как казахский знает, а тут нате, русский фигурист новый смысл откопал. — Ну "птичье молоко" же. Так что "Птичий", "Млечный", всё туда же, – Юра пожал плечами. Бек расхохотался, сжал его так, что рёбра захрустели. Юра тоже расфыркался, заулыбался. Хорошо, когда другу весело от твоих шуток. — А ещё что у вас там вместо православненького, знакомого? – любопытство кошку сгубило, а Юрия Плисецкого – не дождётесь. — Ну-у, – Отабек задумался, поднял взгляд от зелёных тёплых звёзд-глазищ к далёким, холодным. – Полярная звезда у нас – Темир Казык, Железный Кол. Считалось, что вокруг этого кола вращаются все остальные звезды и созвездия. — Очень символически. — И очень фаллически, – внезапно выдал Бек. Юра неверяще на него уставился – кто ты и куда ты дел Отабека? Тонкий лёд – шутить про фаллические символы, когда подозрительно крепко обнимаешься с лучшим другом посреди звёздной ночи. И ведь почти не пил же, ну. — Пошли спать, поздно уже, – Бек на взгляд не среагировал, только медленно выпустил Юру из объятий, но тут же перехватил за руку повыше запястья и потянул за собой в дом. За спинами осталась волшебная ночь и космическое Птичье молоко. На освещённую веранду успели налететь глупые насекомые – мотыли бились о лампу в слепом обожании. Ярко-оранжевая нить, вся в завитках, просвечивала их белёсые крылья, как рентген, обжигая с каждым разом всё больше. Ведомый Отабеком в мрак дома, Юра подумал, что он тоже сейчас пойдёт за его светом и сгорит к хренам – хоть от лампочки Ильича, хоть во взрыве сверхновой на границе звёздной дороги, проложенной в небе. Сошлись бы только все символические и не очень колы, ну пожалуйста, а.