Солнечный камень

От автора: в этой заявке меня привлекла «мотивация»: слишком многое можно объяснить «авторским произволом», когда есть необходимость «устыдить» или «влюбить» хозяина в раба. А именно — прописать такое общество, когда один герой, считающий себя человеком, гражданином, богатым и титулованным, вдруг обращает внимание на другого человека — раба, который во все исторические времена человеком-то не считался. Однако раб и господин — это как два разных берега, никогда не пересекающиеся. Во всех культурах, где предполагается рабство, отношения с рабом не изменяли «статус» господина. Если свободный как-то пытался узаконить такие любовные отношения, то сам становился рабом. Дети рабов оставались рабами. За действия раба отвечал его господин, а не сам раб. Если в чужой гостиной вам не понравилось, как стоит стул, то претензии будут не к стулу, а к его хозяину. А если подаренный стул внешне перетянули атласом, а изнутри он порченный и трухлявый, то претензии по качеству опять же не к стулу, а к тому, кто подарил. И в мотивации действий героя (сравнить себя со стулом) должно быть заложено нечто, что позволило ему увидеть именно в этом стуле те качества, которых у него нет, или которые его волнуют, или раздражают. Не позавидовать, а заглянуть в зеркало.

***

Очередной алый закат очередного душного дня. Сколько прошло их мимо, и сколько будет еще впереди? Ничего не менялось: медленно над горой поднималось солнце, проникая лучами через решетчатые ставни, и заливало светом внутренние покои. Он просыпался, каждый раз со страхом прислушиваясь к ответам собственного тела. Трогал колокольчик, призывая к себе слуг. Принимал пищу в постели, обложенный мягкими подушками, затем заставлял себя подняться, взять в руки палку и, поддерживаемый под локти с двух сторон и еле передвигая ноги, выходил во внутренний двор, где уже ждал его паланкин, четверо носильщиков и еще четверо стражников, чтобы отнести в город. Дорога утомляла: хотя и была обсажена высокими тополями, что создавали тень, но к ее концу, если не было ветра, плотная белоснежная ткань нагревалась. А после городских ворот к запахам пота, пыльных подушек и горячего песка добавлялись затхлые миазмы улиц: в подземную городскую клоаку выливали и гнилую требуху, и сосуды с мочой, и прочие нечистоты, которыми кишел город, в ожидании очистительного дождя. Долгожданная прохлада царила только под сводами здания городского совета, увенчанными двойным рядом массивных колонн. Мартина заносили внутрь прямо в паланкине, высота потолка позволяла это сделать, а потом бережно усаживали на невысокую кушетку. Наместник. В этом краю его должность звучала значительно и предполагала немалые выгоды, если бы для самого Мартина не являлась почётной ссылкой и откупной наградой за жизнь нынешнего императора. Эймарих не мог обойти вниманием юного воина, спасшего в бою его знамя и уберегшего от ран: окружение восприняло бы этот жест положительно, поскольку новый император представлял себя щедрым и обладающим хорошей памятью. Для самого же Мартина Вальсавия, которого с трудом вернули к жизни, дальняя поездка в провинцию показалась дорогой в подземный мир, где терзают не только тела, но и души. Два шрама от лезвия меча пересекающие лицо, как-то неправильно сросшиеся переломы бедра и костей ниже колена — сделали из него беспомощного калеку, способного лишь передвигаться с помощью палки или слуг, а не располагать к себе дружеским общением или поражать всех умением держаться в седле и виртуозно обращаться с мечом и копьём. За последнее было больше всего обидно — честь рода укреплялась воинским искусством. Теперь же Мартин был для своей семьи, оставшейся в столице, наследником, обреченным умереть и не оставить потомства. Слава светлым богам, наградившим мать Мартина плодовитостью — было еще кому продолжить древний и почитаемый род Вальсавия. Начинались праздники местных богов плодородия, и Мартин недовольно морщился, каждый раз вспоминая: провинциальная знать отмечала эти дни, перемещаясь из дома в дом, пока не иссякала щедрость очередного хозяина, а наместника приглашали присоединиться к пиршеству — больше из вежливости, чем от чистого сердца. Однако, если отказать всем из-за болезни, то это было бы воспринято как слабость власти императора. Все эти люди, мнящие себя высшим обществом, по своей сути оказывались просителями у дверей Мартина. Поэтому наместник согласился принять приглашение сегодняшним вечером, но с условием, что никто не станет докучать своими просьбами. Сепий Леонидас славился приверженностью идеям различных мудрецов о том, что жизнь человека состоит из утонченных наслаждений и дается один раз, чтобы на себе испробовать их все. Также он привечал на вилле поэтов, музыкантов, да и сам этой весной сочинил пьесу в подражание столичным театрам, в которой собирался представить все собранные местные сплетни и, возможно, прославиться. Мартина ближе к вечеру доставили в паланкине в поместье Сепия и как почетного гостя расположили на кушетке в одном из розариев в саду. С этого места прекрасно обозревался помост, где будет происходить спектакль, окруженный многочисленными кушетками для отдыха гостей. Сейчас на возвышении стояло пустовавшее кресло для самого хозяина, который с чашей вина, окруженный слугами и рабами, встречал гостей и проверял: достаточно ли освещен сад лампадами и факелами, чтобы в сгустившихся сумерках никто не почувствовал себя забытым. Отведенное место Мартину понравилось: густые ветви и занавеси создавали над ним купол, защищая от чужих глаз и избавляя от громких вскриков и приветствий, которыми одаривали друг друга приглашенные. Мартину даже показалось, что боль, навечно поселившаяся в калечной ноге, оставила его, подчиняясь звучанию лютни и тонкому, почти детскому, голоску, певшему в некотором удалении о дивных садах. Но в это же время к сердцу подступили мрачные мысли, что никогда больше, не удастся стремительно встать, проследовать в свет, окружить себя восторженным вниманием девушек, получить от них сплетенный венок, обнять тайно за тонкий стан, чуть прижимая к себе, вдохнуть запах мелиссы или вербены, которым прелестницы умащивают свои тела, почувствовать огонь, распаляющийся в чреслах. Полученное увечье никоим образом не повлияло на мужскую силу, и Мартин платил деньги проституткам, не желая связывать себя с неопытными рабынями, но такое удовлетворение казалось чем-то искусственным, наигранным, нежеланным. Самому двигаться было тяжело и больно, поэтому все отпущенные часы превращались в пытку, терзавшую тело и член, а хотелось, чтобы чувство шло изнутри, от сердца. Чтобы всё вернулось и было таким, как раньше — весёлым, хмельным и исполненным удовольствия. — Вам какого подлить вина бордосского или лигурийского? Розового или белого? Или господин предпочитает смешать оба и сделать вкус сладким? — покой Мартина оказался грубо нарушенным появлением хозяйского раба — юноши с волосами, гладко зачесанными назад и заплетенными в косу. Он будто специально встал против света, и Мартин разглядел только блеснувшие белки глаз и белый хитон. — С чего ты решил, что мне не хватает вина? — Мартин кивнул в сторону стоящего на низком столике кувшина, от которого он по чуть-чуть плескал в кубок. Пить много не хотелось — сразу бы возник вопрос, где бы отлить. Нога вновь отозвалась зудящей болью на поднимающееся раздражение. Раб опустился на колени, чтобы придвинуться ближе, и теперь Мартин увидел, что юноша улыбается. Весело, задорно, на все оба ряда белых зубов. И он показался ему слишком красивым, утонченным, изнеженным, чтобы быть простым рабом, предназначенным для работы в доме, а не для услаждения хозяев в спальне. — Я хотел бы услужить вам, — томным голосом отозвался юноша. — Вы же почетный гость, и должны чувствовать себя самым желанным, — он кивнул в сторону помоста, вокруг которого уже веселились гости, — господин Сепий приготовил для всех развлечения и очень надеется, что его творение будет по достоинству оценено. — Поди прочь! — выдавил из себя Мартин, пытаясь волевым усилием перебороть боль в ноге. — Неужели вы не хотите присоединиться к остальным гостям? — казалось, раб его не услышал. — Пожалуйста! Мы скоро начнем! Так какого вина вам принести? — Мартин еле сдержал себя, чтобы не смахнуть ладонью эту проклятую улыбку прочь с лица назойливого раба. «Этот Сепий совсем распустил своих слуг! Обнаглел. Считает себя великим поэтом! Я бы и половину медной монеты не заплатил за его сочиненьице, которое он всем предлагает». Мартину внезапно захотелось позвать своих слуг и отбыть домой. — Я принесу оба, а вы выберете, — раб продолжил говорить, медленно поднялся и вышел из беседки. Мартин внезапно увидел, что назойливый раб подволакивает за собой левую ногу. Как раз ту же, что сейчас нещадно разболелась. Наместник счел это открытие очередной насмешкой, дерзкой шуткой и наглостью рабов Сепия. Вина Мартин так и не дождался, долго лежал, представляя, как заставит раба ползти к ложу на коленях, пригибаясь к земле, и задницей кверху, и позовет Сепия, чтобы тот увидел, и скажет, что в следующий раз согласен лицезреть новоявленного поэта на своём пороге только в такой позе. Разве не для подобного развлечения Сепию нужен красивый раб в доме? Поза как раз подойдёт.