Солнечный камень

Приятные размышления о мести были прерваны звуками труб, представление началось. Запел хор. Снедаемый любопытством Мартин взялся за палку и привстал с ложа, чтобы всё хорошенько разглядеть. Актерами были рабы Сепия. Смотрелись они удивительно — в дорогих одеждах и с рабскими ошейниками. В столице империи театр принадлежал свободным: слова должны произноситься чётко, чтобы в каждом уголке огромного атриума их можно было понять, а хор не должен походить на нестройное пение морских сирен в брачный период, когда один басит, а другой — подвизгивает. Представление породило у Мартина улыбку — многие из высоких гостей узнали себя и своих знакомых, теперь вместе веселились и смеялись над шутками. Даже появление того самого назойливого раба в белых одеждах и алом плаще, с чёрной краской на лице, отметившей шрамы, сильно хромающего и представляющего сейчас наместника — самого Мартина, показалось комичным. Мартин увидел себя со стороны: жесты, мимика, казалось, многое повторено, даже наигранные боль и несчастье, когда приходилось «наместнику» перебираться с одного края сцены до другого, выглядели искренними. «Смотри Мартин, — язвительно шептал голос внутри, — как ты жалок! Каким немощным видят тебя все эти люди, пресмыкающиеся перед тобой, а за спиной воспевающие лишь внешнюю красоту. Что им твои подвиги? Что им твои философы? Ты — еле передвигающий ноги калека! И будешь таким до конца жизни. Даже красота ничтожного раба сейчас ценится выше, и снизошла до того, чтобы отразить твоё уродство, точно в зеркале». Мартин постарался привстать с места. Это ему удалось. Он оперся на палку, стиснув зубы, распрямился. «Я — Мартин Вальсавий, наместник императора. Его доверенное лицо. Я тот, кто спас знамя. И я — сильнее тебя, боль моя! Ты — мой единственный враг, которого осталось победить». Мартин с трудом, но сделал несколько шагов вперед, сначала неуверенно, но затем будто поплыл в пьянящем и оглушающем шуме одобрительных возгласов и хлопков. Представление закончилось. Мартин остановился посредине толпы, будто и незамеченным, прислушиваясь к выкрикам, раздававшимся с разных сторон. Матрона Эржибет отчаянно торговалась за рабыню, сыгравшую роль её основной соперницы — матроны Алкесты Алкивидис, удачно в молодости обставившей Эржибет и женившей на себе Алкивидиса. Этот славный муж давно умер, но обе матроны историю эту не забыли. Алкеста, наоборот, пыталась выкупить «саму себя», чтобы не отдать рабыню буйным фантазиям Эржибет. Остальные гости, которые узнали себя в актёрах, тоже интересовались ценой у Сепия Леонидаса. Мартин отошел чуть в тень, обходя помост, не сводя глаз с того самого раба, что играл наместника. Уж он то точно не собирается тратить деньги на это развлечение! Хороший Сепий придумал повод, чтобы продать своих рабов подороже. Мартин уже собирался было потихоньку выбраться к тому месту у входа на виллу, где гости оставляли свои паланкины и повозки, как вдруг неожиданно услышал разговор: — Как тебе наместник? — Хорош! Я уже договорился с Сепием, что он отдаст его мне сегодняшней ночью. Хочешь присоединиться? — Ха-ха-ха, — загоготал один из собеседников, держась за живот, — я был бы не прочь хорошенько вдуть наместнику. Мартин хотел было возмутиться, как тут до него дошел истинный смысл сказанного. Двое мужчин говорили не о нём, а о том рабе, который воплотил образ самого Мартина во время представления. «Как же так? Проклятый Сепий! Теперь любой из этих аристократишек будет платить тебе за услуги шлюхи и представлять меня на месте раба?». Лицо полыхнуло от накатившей злости. «Я его убью, Сепий! Я не позволю!». Удовлетворенные торгами и представлением гости начали расходиться. Мартин беспомощно на них оглянулся, представляя, какой хаос творится сейчас перед входом в дом. Он вернулся к своему месту, плеснул в чашу вина и жадно выпил залпом, пытаясь остудить зарвавшийся разум, который не хотел успокаиваться. Будь наместник в более спокойном состоянии, он бы ужаснулся, взглянув на то, сколько передвижений он сейчас совершил, помогая себе лишь палкой. И никогда бы не поверил, если бы ему рассказали. Уже порядком остывший Мартин, попробовал вспомнить законы: во сколько ему обойдется убийство раба, потому что Сепий, без сомнения, заломит цену в десятикратном размере, стоит только спросить. Наместник не носил при себе оружия, но у его охранников оно было. Оставалось лишь решить: сделать всё самому или отправить опытных воинов. Мартин, сильно хромая, пересёк границу сада, и почти на выходе столкнулся с тем самым рабом. Он всё еще был в той же одежде, что и на представлении, такой же, что была на Мартине и сейчас, вот только с двух сторон его обжимали две рабыни из хора и вид у этой троицы был очень радостным. — Вам понравилось представление? — раб даже не потрудился сделать и шага в сторону, чтобы освободить путь. — Не правда ли, Сепий Леонидас очень талантливый поэт? — Он тоже будет иметь тебя сегодня в зад? — угрожающе нахмурился Мартин и с удовлетворением заметил страх, промелькнувший в глазах раба. Улыбка же оставалась, будто приклеенная, а вот этот темный вихрь во взгляде — был хорошо знаком наместнику. Жертва его боялась. Отражение, которое он сегодня приговорил к смерти. — Как пожелает мой господин, — выдавил из себя раб, продолжая пристально разглядывать наместника. «Вот значит, как! Они тут всё специально подстроили, чтобы меня унизить, и продолжать унижать, пока в этом рабе дыру насквозь не просверлят». — Зови своего господина! — приказал Мартин. Раб, так и не выходя из роли, подволакивая за собой ногу, отправился куда-то в темноту внутреннего двора виллы. Рабыни предпочли исчезнуть, разбежавшись в разные стороны. У входа визгливо переругивались матроны Эржибет и Алкеста. Мартин остался в одиночестве и пожалел, что так и не дошел до своих воинов и не взял хотя бы короткий клинок. Убить неугодного раба, скрывшись в темноте ночи, представлялось очень удобным. Наконец под сводами галереи внутреннего двора появился свет факелов, и Сепий Леонидас с благожелательной улыбкой на устах, очень похожей на ту, что наместник наблюдал тут повсеместно на лицах присутствующих, выплыл из-за колоннады, окруженный слугами. Раб, переодетый уже в простую длинную тунику, понуро склонив голову, плёлся за управляющим. Наместник бы его и не разглядел за спинами других, если бы Сепий не приказал рабу выйти вперед. — Уважаемый Мартин Вальсавий, господин наместник, — начал Сепий, как будто ничего страшного и не случилось. — Я за своих рабов в ответе, и если они проявляют неуважение к гостям, то будут наказаны вдвойне. Я вам обещаю, — Сепий приложил пухлую руку, унизанную кольцами, к груди, намекая на искренность своих слов. — Прикажи своему рабу встать на колени, — потребовал Мартин, и когда всё было исполнено, спокойно произнёс:  — А теперь убей его! — Простите, — запричитал Сепий, — я не могу. Он слишком ценный. — Не сможешь? — угрожающе усмехнулся Мартин. — А может, мне самому его убить? А тебя завтра поволочь с петлёй на шее по всем улицам за государственную измену? — Помилуйте, — Сепий заметно побледнел, хотя света сейчас было явно недостаточно, и сложил руки в молитвенном жесте, — какую измену? — Найду — какую, — зло пообещал Мартин. — Небось уже представил под кого эту кобылку подложишь, и сколько денег поимеешь. Зачем раба переодел? В моём платье подороже смог бы продать. — Господин наместник, я не… о боги! — видно Сепий смекнул, что раба уже никто не сможет тронуть после гневной отповеди наместника императора, а если кто попытается, то будет казнен. — Забирайте себе! И делайте, что хотите — бейте, режьте, убивайте. Я его дарю! В знак моей большой дружбы и глубокой почтительности к вам.