Повелители бури

Глава 4 (14). Грань тёплая, грань холодная

— ...выданную форму запрещено снимать и заменять на иную, так как это идентификатор вас как участников состязания. Диктор из рупоров глаголит внушительно, серьёзно, со спортивным азартом — сам невольно пропитываешься. На этих словах Андрей так и чувствует устремлённые на него пылающие взгляды, но нахально улыбается и практически выставляет напоказ ноги, закидывая одну на другую. Он, конечно, в форме, да только сапоги проигнорировал. Вместо них — белые кроссовки, едва не плавящиеся от нескрываемого гнева в очах прочих Хозяев. Всего их около двадцати, да и те, по сделанным выводам, их топа лучших. Видимо, кто угодно участвовать не может. Ника подсказывает мысленно, что тут есть не только именные Оружия — видимо, на всех не напаслись. На катану, закреплённую в золотистых ножнах за спиной Андрея, косятся с подозрением: их Оружия, видимо, не могут взять в толк, откуда взялось сие чудо, которое по чутью не получается охарактеризовать. «Вот вам и будет сюрприз», — хмыкает про себя Андрей. В нём знакомо искрит увлечённость. Ника пересмеивается, практически ощутимо виляя хвостом перед началом гонок. Ждут в полутёмном коридоре, выходят по одному. Снаружи, видимо, дают номер и представляют перед публикой; это чем-то напоминает олимпийские соревнования, и Вознесенский старается припомнить, каково у него было в школе с эстафетами. Вроде бы неплохо. В любом случае, главное — эффектно появиться. «Сальтуху сделаешь?» — ехидничает Ника. «Арену расколешь?» — ехидничает в ответ Андрей. Оба остаются довольны и следят за развитием событий: по очереди конкуренты выходят, но всё равно удаётся их тщательно разглядеть. Мысли разные, но возможно обобщить: «У каждого из них свой стиль, и нам придётся попотеть». Когда Марк сказал, что участвуют лучшие Хозяева Круга, Андрей не воспринял это всерьёз, а теперь дошло наконец-то — Марк же не умеет шутить. И тут действительно лучшие. Оружия разные, где-то даже по нескольку — видимо, безымянные. Вдруг взглядом находится знакомое лицо: Виктор Алейро, тот самый притащивший их в Круг, рассматривает край Никиной рукояти. Андрей здоровается с мужчиной за руку. — Смотрю, вы наравне с остальными участниками, — вежливо говорит Виктор. Все речи тут ведутся на английском, и у Виктора виднеется лёгкий акцент. Впрочем, если правильно Вознесенский расспросил, этот Хозяин из Канады, а никак не стран СНГ, хотя имя приятно к тому располагает. — Мы вас ещё поразим, — скачет вверх уголок рта, Андрей чуть щурится, стараясь не выдавать слишком много азарта. От Виктора, тем не менее, не укрывается, и он кивает с полной серьёзностью: — Надеюсь на то. Алина назвала его достойным человеком. «У него именные, — замечает Ника с любопытством. — Только их... ну, как бы одно. Но два». Замешкавшийся Андрей переводит взгляд на кобуру на боевом костюме Виктора. Два кольта, идентичные с виду; Алейро будто готовился к вопросу и предвещает его ровным голосом: — «Зеркало спасения» Баал. — Человеческие формы тоже две? — всё-таки не может Андрей уняться. — Да. — И как вы их различаете? Ба и Ал? — Кай и Герда. — Виктор пожимает плечами. — Это по-прежнему одно Оружие. — При здешнем неласковом отношении к Оружиям как к существам, я думал, им не дают человеческие имена. — Не дают. — Тёмные, коньячного оттенка глаза скользят по окружению, точно рикошетом отвечая на всё недовольство в свою сторону, а голос звучит с повышение жёсткости: — Но на подобное запретов нет. «Кажется, он получше остальных здесь будет», — решает про себя Андрей. Ника с ним согласна, чуть ли не мурлычет в барабанную перепонку. Если вскрыть Хозяина в момент призыва, обнаружится ли что-нибудь в его теле? Какое-то изменение нервной системы? Ведь в одном мозге, по сути, на промежуток времени обитают два сознания, возможно, радикально разные. Подобное больше похоже на психическое заболевание, чем на нелепую детскую сказку. С психическими заболеваниями у Андрея свои счёты, и он отбрасывает мешающие размышления. Нет уж. Не сейчас. — Знаете, что меня больше всего настораживает? — вслух протягивает он. — Что с вашей точки зрения я потенциально опасен. Однако, несмотря на это, меня приглашают участвовать в традиционном состязании ваших Хозяев. Вы ведь не знаете, чего от меня ждать. И всё же решаете проверять на практике. А если моё драгоценное Оружие обладает способностью воспламенять лес и сожжёт к чертям ваши горы? — Вы удивительно прямолинейны, — Виктор щурится. Хотя непосредственной неприязни с его стороны не ощущается, он явно осторожничает и дальше черты не заходит. Держит себя в постоянном тонусе. Этим немного напоминает Марка, Андрей аж симпатией проникается: с какой стороны ни посмотри, Виктор похож на благочестивого дворянина, умеющего не только по мишеням палить, и с ним можно по-человечески словами перекинуться. Остальные участники рассматривают Вознесенского порой не то что с угрозой, а скорее в недоумении. Им, выходцам известных семей, невдомёк, почему рядом болтается ноунейм без роду и племени. — Судя по тому, что вы меня не одёргиваете, не слишком вас это раздражает. — Андрей позволяет себе краткий взмах ладонью. Как и ожидалось, добрая половина не вышедших на арену Хозяев тут же дёргается к своим Оружиям. Не доверяют. Более того, получили краткую сводку, в которой наверняка говорится о потенциальной опасности некоего Хозяина недобезымянного Оружия-катаны. — В таком случае позволю себе ещё дерзость. Вы ведь не из их числа, верно? — Он небрежно кивает в сторону подтянутых, блестящих лоском лиц, и на русском договаривает: — Из буржуев. Виктор вскидывает белёсые брови. Он не блондин и не альбинос, ближе к платине, но так как коротко стрижен, темнота теряется и больше похожа на плавленное серебро. Панибратство им не разрешалось, но уж лучше так, чем скучать в очереди на представление. — Я поднялся до титула Советника сам, — признаёт тот без какой-либо эмоциональной окраски. Озвучивает факт, который явно не скрывается. Штрихкод поперёк лба. — Выходец из простой семьи. — Не знатный вельможа. — Теперь Андрей уже улыбается: слегка, завуалированно, чтобы никого другого не коснулся жест приветливости. — Значит, вашему суждению доверять безопаснее, чем прочим важным персонам. Виктор вдруг переходит на русский и внятно, глядя ему в глаза, выговаривает: — На вашем месте я был бы настороже даже в безопасности. Мы не причиним вреда гостю. Но врагу — без колебаний. «Не то чтобы я понимала, что вы балякаете, — отзывается Ника с сомнением, — но он, кажись, намекает, что нам нельзя представляться как враги. И вообще перечить, что ли? И что, ходить на задних лапках, как дрессированные псинки?» К истине она близка, однако в этот раз Андрею приходится взвешивать всё заранее. Сначала проверять толщину льда, прежде чем ступать. Как бы ни хотелось всё отбросить, подставлять под удар Нику, Марка и Лерайе он не намерен. Кивает, и Виктор кивает в ответ — серьёзный, по-прежнему не пахнущий злостью. Наоборот, будто проникся. «Ты людей с толку сбиваешь, — ворчит катана. — Потому что говоришь серьёзные вещи с такой физиономией, будто сообщаешь прогноз погоды на завтра. Если захотят тебя прищучить, из-за интонации затормозят. Или посчитают, что ты просто тупой и ляпаешь опасные фразы случайно». Остаётся всё меньше людей. Как Андрей успевает заметить, Круг Мечей — не приверженец сексизма или расизма. По крайней мере, внешне. Среди охотников на кристаллы статистика отмечает на двоих мужчин одну женщину, народы вообще разные: мелькают и характерные еврейские кудри, и греческий профиль, и широкие скандинавские скулы. Молоденький парнишка-араб треплется с аккуратной японкой, форма на которой сидит практически идеально. Говорят на английском, изредка перескакивая на язык, который оба знают. «Зато видно, что организация международная, плюсик им в карму», — думает Андрей. Он, бледнолицый, златовласый и зеленоглазый, притягивает взгляды пестротой контраста. Светло-голубой идёт ему не хуже прочих цветов. Ника демонстративно фыркает, хотя закатить глаза в данном обличье не способна. «Петух», — ёмко заявляет она. «Как минимум павлин», — не соглашается Вознесенский. Постепенно ряды окончательно редеют. Никто друг другу не представляется, видимо, и так знакомы; Андрей пока притирается, прислушивается, присматривается. Душа экстраверта требует общения, но пока он решает, что достаточно. Остаются он, Виктор и молодая женщина с длинными прямыми волосами, какая-то азиатка. Через плечо у неё перекинут в небрежном жесте почти светящийся элегантный арбалет. На обтянутых брюками бёдрах колчан. «Это для сломанных болтов, вдруг пригодятся, — объясняет Ника на мысленный вопрос. — Оружия-стрелки не нуждаются в патронах. Как бы... Сами генерируют. У лука стрелы сами появляются. И у пистолетов пули». Довольно удобная система, пополнять не нужно. Он прислушивается: когда девушка выходит, перед шумящей толпой её представляют как Рейну Стациро. Рейна — та самая Хозяйка... тот самый Хозяин, который был первым во времена Марка. Как говорила Лерайе, феминитив к слову «Хозяин» малоупотребим, потому что это не обозначение, это как наречённость. — Обычно мы не участвуем в охоте — с тех пор, как вошли в Совет, — подаёт голос Виктор. На Андрея не смотрит, только вперёд. Ладонь на кобуре. — Этот раз — исключение. «Чтобы контролировать несчастные случаи», — за него договаривает Вознесенский и медленно кивает в знак, что понял недосказанность. Виктор выходит следующим. Андрей и Ника остаются в коридоре одни. — Давай, кроха. — В мягком тоне бескрайняя уверенность. — Мы справимся. «Конечно». Рукоять в его ладони словно становится теплее, как если бы человеческий ребёнок прикоснулся к согнутому локтю. «Мы же совершенные». И хотя использованное слово кажется отчего-то пронзительным, как выпущенная упругая стрела, Андрей не отрицает. Когда над аркой мигает ярко-жёлтая лампочка, он широким шагом покидает коридор. Они выходят под шум толпы. Это и впрямь похоже на олимпийские соревнования: не широкая и не узкая дорожка, по обеим сторонам — ограды, к которым прислоняются люди. Их на удивление много, они беснуются, восторженные и радостные, среди них мелькают остроухие Оружия; тянут руки к своим фаворитам, звёзды Круга шлют улыбки или воздушные поцелуи, один за другим следуя или останавливаясь переговорить. — Андрей Вознесенский. Оружие — Вероника, — озвучивает диктор, и голос его полон того же энтузиазма, что в представлении других участников. Люди Андрея не знают, но встречают рукоплесканиями и любопытством. Какой-то молодой участник, отделившийся от компании знакомых, приближается к нему — ягуарова походка, ярко-голубые софиты глаз. Волосы в коротком высоком хвосте, изысканно-вежливая улыбка на устах. Он протягивает руку: — Олег Соколовский. Вы, должно быть, тот самый неизвестный талант? — А вы, должно быть, в числе Совета, — Андрей позволяет скользнуть лукавству, но руку пожимает после краткого колебания. Ещё один принюхивается, и хотя этот лощёный бриллиантовый юноша мог бы составить ему конкуренцию в харизматичности, на стороне Андрея ещё один факт. Не то чтобы важный, но значительный. Вспоминаются другие глаза, тоже ярко-голубые, звенящие, как апрельское небо. — Воистину так, — Олег протягивает бывший в другой руке цветок: белая роза. Оружие в ладони он не держит: револьвер красуется на поясе. Вообще весь Олег производит впечатление этакого сказочного принца: внешность подогнана и ухожена по всем стандартам, манеры сдержанные и элегантные, улыбка перманентно застыла на лице, а глаза смотрят непроницаемо и отражают сотни огней распахнутого дворца. Он шутливо замечает: — Повезло нам повстречаться на рыцарском турнире, не так ли? Впрочем, я тут по большей части организатор. Примите скромный дар. Роза есть у каждого, но большинство уже передало цветы в толпу. В лепестках спрятан микронаушник; Андрей, принимая, старательно крепит, убрав за ухо золотистые прядки. Состязания Круга подозрительно мешают в себе формат спортивных игр и действительно «рыцарского турнира». Цветок, видимо, формальность. Андрей вертит в руках стебель без шипов и доброжелательно осведомляется: — Так что же, стоит даму сердца выбрать? — Дамой сердца любая леди будет счастлива стать, — склоняет голову Олег. Не подталкивает, но и не насмехается. Андрей принимает самый невозмутимый вид — полная, неподкупная серьёзность. Шествует к ограде, провожаемый взглядом сбитого с толку Соколовского, и выискивает нужного человека, всего за мгновение: та вздрагивает, изумлённо поднимаются брови. Оперевшись на заборчик, Андрей протягивает белую розу самой прелестной девушке окружения. Он не видит, но по смеху Ники понятно, что Олег остолбенел и явно такого не ожидал. Впрочем, как и она. На мгновение Алина растеряна, а затем вдруг улыбается — будто силится сдержать рвущийся смех. — Надо же, — замечает она, — вы ведь нарочно его дразните. — Вы мне нравитесь точно больше вашего брата, — ухмыляется Андрей без малейшего укора совести. — Если его надменность можно пригасить, почему б того не сделать? «Рисоваться перед тяночкой и в то же время показывать красную тряпку пижону — ну ты, конечно, даёшь», — вовсю веселится Ника. Если для гордого семейства Алина ничего не значит, но значит статус и хорошее отношение остальных, возникает отличная возможность поразвлечься. Алина принимает цветок, тонкие светлые пальцы сжимают стебель. Улыбается. — Удачи, — произносит она. — Считается, что вы меня благословляете? — Конечно. — В её зрачках на миг проносится искра. — Приятной охоты. «Она намекает, чтобы мы её братцу нос утёрли?» — если бы Ника стояла рядом, точно бы сейчас пополам согнулась. Андрей и сам едва удерживает щекотку в лёгких; он намеренно обольстительно поигрывает бровями, вызывая смешок у Алины, и возвращается к Олегу. На холодный взгляд с приветливого лица только ухмыляется. — Я тут, — лаконично сообщает Марк по звуковой связи. — Йеп, приём. — Андрей поглаживает рукоять катаны и смыкает пальцы. Пожар всё пуще. Он готов вступить в игру. Грохочет гонг, и охота начинается. Расходятся в разные стороны. Как поясняет Марк, у каждого свой первый кристалл, это потом уже могут пересекаться, потеряв последовательность; пока что под ноги стелется ровная пригородная дорога, быстро скатывающаяся в луга, и ветер гадает на листьях соседних деревьев. Андрей ступает ровными аллеями, леса тут негустые, не сибирские чащи; Ника скучает, что не может побегать — ей запрещено принимать человеческий вид. — Способности нельзя применять во время охоты, — говорит Марк. — Но они могут спровоцировать вас. — Ничего. Если что-то пойдёт не так, приторможу, — беззаботно насвистывает Андрей. Дорожка становится мельче, сужается, как истлевающая лента, края её поворачивают и теряются в невысокой мягкой траве. — Где вы, кстати, находитесь? — Я в диспетчерской. Лера за дверями — её не пустили. — Потому что Оружие? — Да, — Марк отзывается с запозданием, будто забыв, что его кивок не будет виден. — Так понимаю, на тебя многие косятся. — Цветы мелкие, пёстрые, венки бы из них плести. Андрей жмурится, трёт переносицу, едва отрывая от них взгляд. Сейчас, когда нахальничать не перед кем, его тон ровный и оттеночно тёплый. Всё-таки не к чужому человеку обращается. — Все эти красавцы-аристократы похожи на героев из фэнтези, как ни посмотрю. Как будто кто-то старательно косплеит прошлый век. «Ты сейчас в таком же фэнтези, — замечает Ника. — Бегаешь за магическими кристаллами, а твой меч принимает форму человека». — Да уж, жизнь превратилась в героическую эпопею. — Косятся, — отвечает Марк после паузы. Он напряжён и не скрывает того. — Для них мои чувства — то же самое, что у зоофила к свой собаке. В полумраке худенькие детские плечи, сжимает подушку и не поворачивается на зов. Скачет от витрины к витрине, восторженно ахая. Уплетает за обе щеки. Эти эмоции — не копирование Андреевых воспоминаний, не суррогатные навыки, не попытка подражать человеческому характеру. Ника просто была сама собой и не пыталась ни в кого играть. Собака? Щенок? Психика и интеллект явно не уровня животного, хоть и значительная часть реакций инстинктивная, без обдумывания. Однако та же Лерайе, раньше пробудившаяся и, по всем канонам, старше, ведёт себя осознанно. — Зоофилия — это извращение и насилие. Принуждение того, кто не может дать согласие. А Лера определённо способна дать отпор, если бы ей не хотелось. — Андрей пинает подвернувшийся камушек. — Их доводы очень странны. Как помнится с уроков биологии, разумное существо отличается способностью к рефлексии и самоанализу. Самоанализа у Оружий завались и больше. Иногда мне кажется, что месяц-два и Ника меня в шахматы обставит. «Непременно обставлю». — Из чего напрашивается вывод, что нельзя назвать отношение Хозяина и Оружия извращением. Всё происходит по обоюдному согласию между двумя разумными состоявшимися личностями. Не понимаю придирок Круга. — Консервативность. — А, ну да. Как с афроамериканцами или гомосексуалами. Толковых причин нет, но порицать всё равно будем. Гордость и предубеждение, сплошные предрассудки. «Мы ведь поддержим их? — с секундным беспокойством уточняет Ника. — Мало ли ты отбитый». — Конечно. Наши друзья — такие, какими и должны быть. Молчание. Солнце гладит по щекам, нежит в колыбели нескончаемого луга. — Спасибо. — Всего несколько слогов, но Марк и без того мало говорит, подобное — достижение. Сердце наполняется теплотой, как графин водой чистейшей. Может, если он даёт шанс, его уже нельзя назвать пустым. Казалось бы, он не изменился за последние недели, несмотря на глобальные события. И всё же что-то меняется. От общего потока отделяются ручьи, переплетаются истоками, и постепенно обретает целостность и причину то, что раньше существовало произвольно. Андрей — склейка, мозаика из разномастных красивых кусочков, но нельзя понять, откуда какой лоскуток. Может, дело в туманности прошлого. Не зная собственную историю, не может и себя узнать. — Первый. Оп-па. Андрей резко тормозит, чуть не спотыкаясь о самого себя; изумлённо разглядывает повисший на уровне его груди предмет. Действительно кристалл, похож на драгоценный камень, прозрачные грани и ярко-оранжевый огонёк внутри. Он парит, слегка покачиваясь, без каких-либо нитей и стимулов; Андрей для убедительности проводит над ним и под нижней гранью: воздух не сопротивляется, а от кристалла не чувствуется ни тепла, ни холода. «Давай уже громить!» — с предвкушением позванивает Ника. Андрей ловким движением вытаскивает её из ножен; на солнце лезвие блестит гаммой улыбки, рассекает неподвижность гордостью именного клинка, и тут не при чём полнота памяти или звучание прошлого — Ника не спит, она пробудилась и собирается жить дальше, и пусть об этом узнают все! Размахивается рука одного на двоих тела, и обрушивается катана по диагонали, сверху вниз, рассекая пополам: материя прерывается, разломы бегут во все стороны — осколки роем вьются вокруг, серебряной пылью разносятся по воздуху и окончательно тают. Андрей ожидает увидеть блёстки на костюме, но ткань чиста. — Из чего это сделано? — спрашивает он. Ника, несколько разочарованная краткостью действа, запрещает убирать себя обратно, и приходится нести. Меч ничего не весит, влитой, как продолжение пальцев. Нервы вьются, сплетаясь вокруг гарды, кровоток один на двоих. Если расколоть лезвие, потеряет ли оно кровь? Если ранить Андрея, пойдут ли по его телу трещины? Такое чувство, что да. Для Хозяев и Оружий физика видоизменяется, она совсем другая, и не Вознесенского право давать ей название. Но сразу нарекать магией — спорный момент. — Способность одного из именных, — отзывается Марк сразу. Хотя рядом нет других людей, от присутствия на связи союзника становится комфортнее. — На десять часов. До следующего идти минут пять. — Нас выпустили в загон и сказали бегать друг за другом. По огромным полям. — Именно. — Значит, надо поторопиться. Он шагает по полю, не стесняясь обходной дороги: так короче, хоть и сложнее. Трава хлещет по поясу, колосья щекочут его, как малое дитя. Он и есть ребёнок — среди необузданной природы, которую не привести в подобающий вид, бело-голубой силуэт перечеловека-недочародея. Это Европа, но какая часть — неизвестно. Здесь тепло, солнце палит вовсю по-майски, но ветер до сих пор пронизывающий и холодный: ему не нравится торопливость лета, он бы задержал зиму, если бы сумел. Андрей тут — бабочка на краешке листа. Солнечный сполох, затерявшийся в окружении ветвей. До леса ещё не добрался, а у его кромки останавливается, прежде чем нырять в прохладный дневной сумрак. Прошлое, прошлое... Их столько разделяет. Раньше Андрей не обращал внимания на своё полотно, теперь же невольно омрачается, разглядывая швы. Они косые, краями наезжают друг на друга. Историю человека ткут на станке преднебесном, но его ткань — между собой переплетённые отрывки, разрозненные, ведь не в том порядке состыкованы. Он может строить из себя кого угодно, но на деле будто и личностью полноценной не является. Будто в разные моменты в нём говорят разные лоскутки. Ему присуща человечность. Он может быть равнодушным до жестокости. Он способен манипулировать и пользоваться. Он старается поддерживать и спасать. Всё это между собой сцепляется кольцами, только кольчуга не похожа ни на что ей родное. Как работа сумасбродного дизайнера, который сам не знает, чего он хочет. Кристалл находят в развилке деревьев. Осколки ссыпаются едва заметные, дымкой касаются исчерченных бороздами стволов и тают. Вчерашний сон. Несостоявшееся утреннее прощание. Иногда чувство, что вся жизнь — лишь череда видений, одно другого краше или тусклее, а ты зачерпываешь те, что больше приглянулись, и пытаешься в себе сохранить. Как кирпичики для фундамента. Но фундамент, построенный на грёзах, тяжесть реальности не выдержит. «Расскажи что-нибудь», — словно издалека предлагает Ника. Дело идёт на лад. Некоторые кристаллы спрятаны ближе к земле, некоторые, наоборот, парят над головой. Один раз Андрей карабкается на широкий платан, радуясь по-детски неутерянным навыкам; цепляется за сучья, подтягивается, переносит вес тела с точки на точку. Забирается выше и выше, пока Ника не дотягивается лезвием до запутавшегося в паутине ветвей кристалла. В другой раз речка по колено требует перейти поперёк, заветная цель посреди течения. Штаны вымокают, ветер вжимает их в кожу. Пару раз они встречаются с другими участниками — завязывается настоящее маленькое сражение, кто первый отступит — уходит; Андрей одерживает одну победу за другой. Ника полна такого энтузиазма, что более опытные Хозяева настороженно косятся и, видимо, не решаются биться в полную силу. Марк сильнее бил. Спарринги с Марком всяко были похлеще — оказывается, его тренировки гораздо полезнее, чем казались на первый взгляд: учась сразу с уровня «хардкор» Андрей привыкает всякий раз драться, будто последний раз в жизни. Эти Хозяева другие. Они отступают в тень, если ситуация становится невыгодной, и всегда могут переиграть партию. Разложенный пасьянс сворачивается веером. Шахматную доску всегда позволено очистить и захлопнуть, смыкая клеточные узоры. «Какой человек тебя растил?» Периодически силуэты соперников мелькают за деревьями или покатыми склонами холмов: Андрей отмечает для себя их быстрокрылые тени, уточняет у Марка местоположение и почти всегда назло спешит к ближайшему кристаллу, чтобы увести перед носом незадачливых Хозяев. Слаженность с диспетчерами не у всех хороша, но с Марком проблем не возникает: буквально на лету ловится взаимопонимание. Солнце скрывается за ближайшим облаком, намеренное вздремнуть после обеда. — Он говорил, что является моим дядей. Что был братом моей матери, а так оба моих родителя разбились в автокатастрофе. Зимняя дорога, шины скользят. Я не помнил, сколько мне было лет, когда они из жизни ушли — до шести я вообще что-либо плохо запоминал. Так, отрывки. По крайней мере, я не был в детдоме, дядя забрал сразу. Дом не был перестроен под нахождение ребёнка; пришлось расчищать одну комнату, дядя требовал порядка в вещах, но я не особо перечил. Плохо понимал, что происходит. Сейчас эти годы вообще как в тумане — едва вспомню, что думал и как выглядел. Разве что один момент: мне около семи, и я смотрюсь в зеркало. Верчусь перед ним, корчу рожицы. Пытаюсь понять, на кого похож больше — на маму или на папу. Дядя где-то в соседней комнате, но я знаю: он не ответит, если спрошу. Кристалл сбивается прямо с кустарника, как перезревшая ягода. — Не знаю, что он ощущал, глядя на меня. Иногда в его взгляде был вопрос — он смотрел, будто сам удивлялся моему нахождению рядом, не понимал, кто я такой и как мог сюда проникнуть. Не в смысле забывал, у дяди была отличная память. Только временами хмурился, тёр переносицу. Словно сам не знал, почему забрал меня и вообще заботится. Я для него был непонятным, чуждым элементом. Жены у дяди не было никогда, детей — тем более. Сейчас я понимаю, что ему попросту не хватало опыта в воспитании, но тогда меня тайно это задевало: я был ребёнком, нуждался в любви и эмпатии, а дядя был сух, как хворост, и только изредка снисходил до поддержки. И ту выражать не умел. Его попытки утешить звучали как беседа с военным на чин старше, мол, выкладывайте, рядовой. Мне было от этого больно, мне хотелось, чтобы он погладил по голове или рассмешил, но дядя только спрашивал, в чём дело (тут попробуй не ответь) и очень внимательно выслушивал. Как будто для него было важно. По крайней мере, сейчас я так себя утешаю, но то может быть наивными додумками. Они идут через очередной луг. Сельская дорога разветвляется, Марк направляет на юг краткой фразой, не прерывая монолога, и Андрей даже испытывает благодарность. Усмехается под нос: — К Марку обращаясь — в принципе, примерно так и выглядит. Но с твоей стороны заинтересованность если не видна, то хотя бы чувствуется, причём довольно отчётливо. Как на самом деле дядя относился к моим рассказам, он не выдавал ни жестом, ни взглядом. Просто принимал к сведению. Мне не нравились подобные допросы, чувствовал себя как на зачитывании доклада перед классом, хотя боязни сцены никогда не было и выступал я всегда прекрасно. В общем, тёплых отношений у нас не было. Я не понимал дядю, он не понимал меня. Я искал позитив в иных направлениях, подпитывался уютом в чужих домах, где был гостем. Совершенствовался во всём, что удавалось. Влезал в приключения, в том числе драки. По крайней мере, после драк дядя меня забирал, и это отдалённо напоминало внимание взрослого к своему ребёнку, так что не могу сказать, что делал это не нарочно. Потребность в любви — страшная вещь. Когда нуждаешься в ней столь сильно, становишься отчаянным. Ника молчит. Слушает. На миг приходит безумная мысль, не собирается ли он восполнять недостававшую поддержку за её счёт — Ника не человек, но сопереживает и ценит. Но прогоняется идея тут же. Она ребёнок, это она в его сочувствии нуждается. Не наоборот. — В подростковые годы я поднял все сводки, архивы, сайты, какие попали в руки загребущие, но ни слова о моих родителях не нашёл — их просто не существовало. Да и с дядей мы были непохожи, янтарь и изумруд: он был широкоплечим шатеном, я — стройным блондином, лица до абсурда разные. Возможно, он хотел смягчить правду, вот и выдумал родителей. Чтобы я видел хоть какую-то ниточку между нами. По сути её не было. Одинокий холостяк усыновил подкидыша без роду и племени, но переоценил свои способности и не сумел вырастить, как стоило. На меня не жаловались, всё-таки я был замечательным учеником, активным экстравертом и отличался участием во всём подряд. Однако то, что внутри, всегда так или иначе отличается от внешнего. «Он ушёл из-за этого? — вдруг спрашивает Ника. — Дядя». — Я не знаю, почему он пропал. Думаю, я был для него провалом: хотел создать семью, но растерялся, всё оказалось сложнее. В день восемнадцатилетия я кутил с друзьями, домой вернулся к утру — его уже не было. Ни вещей, ни записки. Я сперва подумал, что он вообще приснился, померещился, а я всегда был один, но в собственных вещах было полно того, что он покупал, даже фотографии какие-то, и документы об усыновлении в верхнем ящике комода. Он попросту ушёл, растворился. Комнаты остались пусты. Сохранился семейный баланс, денег — более чем достаточно, до сих пор храню их как сбережения на трудное время. Он как будто откладывал, а потом оставил мне, а сам бросил. Не скажу, что мне было от этого плохо. Привязанности особой неоткуда было взяться. Я не тосковал, не плакал, не особо скучал. Было только пусто. — Андрей поводит плечами, точно те онемели, и договаривает: — В общем, с семьёй я немного обломался, а вообще детство не было таким уж печальным. Всё, что нужно было, я имел. Финансы, участие взрослого, образование получил, рекомендации и работу. Не жалуюсь. «Если бы я была твоим дядей, я бы водила тебя в торговые центры и мы бы вместе разбивали витрины», — проникновенно произносит Ника. С уст срывается смешок, и Андрей поглаживает гарду. — Сложно представить тебя дядей, — поддразнивает он. — Клуб недолюбленных, — роняет Марк. И добавляет, с силой вытаскивая себя из явно неприятной темы: — Впереди. Андрей приглядывается, затем замирает в предвкушении. Волной проходит по жилам вспышечная мелодия, краткая барабанная дробь, эхо огня; там силуэт, и назревает схватка. Не рядовое столкновение с базовыми Хозяевами, какие предпочитали сдаваться, если ситуация позволяла избежать конфликта, нет — этот не отвернётся. С этим можно потягаться. Каштановые волосы, голубые глаза. Его сестра гораздо симпатичнее, потому что её аура живая и честная, как у ребёнка, а этот — сплошь блеск и наигранность. Освещённая софитами сцена. До последней улыбки всё прописано в сценарии, заученном наизусть, вплетённом в кровь как незримая необходимость. Соколовские, стало быть, известная семья. А их выходец должен быть непогрешим и всеми замечен, наследник и гордость рода. Дьявольские искры в себе Андрей не прячет, откровенно выставляя на обозрение угрозу — широко шагает навстречу. Останавливается на расстоянии пары метров, и Олег тоже замирает. Щурится. У него револьвер, но Ника умеет отбивать пули. Надо сократить дистанцию, и тогда он будет беззащитен — врукопашную сражаться против катаны глупо, каким бы ты ни был профессионалом. Ну, или есть особые приёмы, однако Андрей на карту ставит всё и не сомневается. — И вновь добрый день! — Андрей ухмыляется и поднимает меч, горизонтально, остриём указывая на кристалл. — Так понимаю, не уступите? Олег наверняка знает русский, но отзывается на английском: — К сожалению, нет. И молниеносным движением выхватывает револьвер. Первые пару пуль Ника отражает без усилий, едва не забыв про то, что человеческая рука на триста шестьдесят не вертится — а то грозит оставить Андрея без плеча. Сухожилия натужно поскрипывают, как у старого комода, но Вознесенский сжимает зубы и меняет угол изгиба руки, чтобы облегчить нагрузку. Нет уж, раз Ника не способна контролировать его состояние, он сам будет. Он — тело, Ника — движение. Олег шикает сквозь зубы, явно не привыкший, что его атаки сходу проваливаются, и пока не стреляет; кружит вокруг, и двое ступают по другу, как две разъярённые кошки. Взгляды режутся похлеще Оружий, Ника позёвывает, по-утреннему потягивается, позванивает клинком, и тут Андрея накрывает. Узы наливаются свечением, чувства объединяются уже полноценно, зрение обостряется, выделяя одни тона и отодвигая другие, понятие пространства размывается в привычном понимании и приобретает необыкновенную отчётливость. Кажется, даже время начинает течь по-другому. Андрей бросается вперёд первым; так же резво Олег отскакивает, стреляет — промахивается всего в миллиметр, но для пули любая ошибка плачевна. Отбить успевается разом, выворачивается запястье, скользят по рукояти пальцы, мгновенно меняя положение; покрытие шершавое и тёплое, как человеческая рука, и Ника встряхивает его, как кулачком ударяя; Андрей разворачивается, бело-голубые вихри переплетаются. Танец умеренный, оба берегут силы — Олег не просто так в Совете, навыки у него не хуже интеллекта, и выбор предельно прост: защищаться или атаковать без пауз. «Способность одного из Совета — смягчать острое. Убийств на охоте не будет. Но будет урон», — говорил Марк. «Если бьёшься против огнестрела, только атаковать бесполезно. Из тебя решето сделают, пока хоть приблизишься. Так что придётся чередовать с защитой или атаковать, защищаясь», — наставляла Лерайе. «Слаженность, слаженность, — бормочет Ника. — Ладно, как выходит. Я не въезжаю, как нам защищать и атаковать одновременно?» — На автомате, кроха, — Андрей облизывает уголок рта и широко ухмыляется, исподлобья разглядывая противника. Изумруды пылают, Олег хмурится, он весь — натянутая струна, совсем не похоже на стойку мечника. Они размахиваются. Вдвоём, хотя всё ещё затруднения с синхронизацией, но практиковались столь усердно не зря; они атакуют, и защищаются, и атакуют. На противника обрушивается вереница быстрых, точечных атак, он уворачивается, но когда их становится больше — быстрее, быстрее, быстрее, чтобы с разных сторон, разных углов, разной силы — ему достаточно одной промашки. Лёгкого, едва заметного сбоя в шаге. Танец нарушен, пляска меняет тональность — лезвие рассекает воздух со свистом, страшнее хлыста и скорее пули, и замирает вплотную к ткани плаща — у самой нашивки, за которой суматошно бьётся сердце. Карусель останавливается в секунду, застывает и вытягивается. Плотный мир нахлынывает, тушит всякую скорость, словно выходящий задувает свечку. Просыпается разом всё — птичьи трели с соседних деревьев, шелест травы под порывами беззаботного ветерка, шуршание натягивающейся ткани. Олег неподвижен, но жжётся, как неостывший уголь, и так же чёрен лицом, хотя внешне сохраняет равнодушие. Андрей приподнимает подбородок, не двигая ни мускулом. Остриё катаны невесомо упирается в грудь противника. — Полагаю, победа за мной, — почти мурлыканье разливается. Олег не шевелится. Он словно окаменел, будто не дышит, только испепеляет взором противника, и в этом взоре — вся ненависть людского причёсанного самолюбия. Конечно, он ведь один из местных шишек. Он не имеет права проигрывать. Только вот Андрею наплевать, чей авторитет на кону и как к нему будут относиться — важны тут лишь поступки, настоящие дела, положение вещей. Никакие всемирные огорчения двадцатилетних заносчивых кавалеров его не касаются. — Запись видят все, — сообщает Марк с ноткой удивления. — Исход битвы. Они видят, что ты победил. — И где же камера? — воздушно спрашивает Андрей. — На два часа. Он поворачивает голову. Поднимает свободную руку и отдаёт двумя пальцами честь, с нахальной лыбой подмигивая в немигающий чёрный глазок сотни шпионов. Пусть видят, на что он способен. Как-никак, а одного из их лидеров он только что уделал, не пользуясь никакими подлыми приёмчиками. Олег в бешенстве, но ничего не может поделать. Не лебезить же. Через сжатые зубы цедит: — Опусти клинок. — У меня способная напарница, не так ли? — Андрей вновь поворачивается к нему. Солнечный луч теряется на гранях катаны, очерчивает смягчённую сейчас остроту. Рука неторопливо отодвигается, от локтя до запястья, и вместе с этим шаг назад, не разрывая дистанцию полностью, но пропуская в плотное масляное напряжение дистиллированную свободу. Зигзаг, молния летит в сторону, кристалл разбивается, и лишь затем Андрей расслабляет плечо. «Хотели увидеть нас в действии? Так смотрите. Наблюдайте». Стебель белой розы лишён шипов, чтобы не порезать, ведь кругом и так полно острого и колкого, что впивается в сердце и отказывается из терний выпускать. «Кстати, та девчонка, — вспоминает Ника, — она миленькая. Так и быть, я согласна с ней подружиться. Мы ведь с ней подружимся?» — Непременно. Он уже догадывается, к чему приведёт открывающаяся впереди развилка. Куда ступить, чтобы цепи разорвались окончательно. Соколовский жёстким размахом убирает револьвер на пояс. Затем вздрагивает, быстро прикасается к левому уху, Андрей и от своего связного слышит внезапность — голос Марка понижается, учащается, становится твёрже, как каменея пред атакой: — Охота срочно закрывается. Нашли труп на периферии. — Хм? — лишними словами разбрасываться невыгодно. Олег стреляет в его сторону взглядом — пока только взглядом, но в голове уже щёлкают вереницы чисел, раскладок, графиков. Если они захотят свалить на Андрея, у него прекрасное алиби, но если они действительно возьмутся за дело, толку будет мало. Стрелки состыковываются в центре, загибаясь, как ленты в девичьих локонах. На шахматную доску забрела мышь. — Опознан, — докладывает Марк секундой спустя. — Один из участников. Австралиец. Оружие безымянное, расколото. В состоянии, в каком можно вытянуть часть воспоминаний. — Тяжесть стометровых глубин понемногу рассеивается, очищая тон: — Малой капли достаточно. Ты в безопасности. Они не смогут приписать тебя. «Не везде, значит, есть камеры, раз такую трагедию и упустили», — подмечает Андрей. Нику в ножны больше не убирает: подозрение, что не просто так на великом соревновании Круга Мечей кто-то пал, пронзённый эго, не отпускает. Темноглазая девчонка в поезде нападала, зная, куда он направляется. И Диас... Диас. Почему раньше Андрей жил и прошлое никак не сказывалось, а теперь вдруг разом поднимается, волны безумного цунами, наводнение в Ласточником гнезде? — Все созываются к начальной точке, — окликает его Олег. Он достаёт револьвер снова, но держит в опущенной руке. — Вы идёте на место? — Андрей склоняет голову набок. — Позвольте навязаться. — Не в этот раз, — резко мотает головой тот. — В этот, сэр. Должен же я убедиться, что на теле рана не от катаны. Олега срочно требуют явиться, ему не до приперательств. Он отмахивается, и Андрей направляет за ним следом. Луг сменяется лесом, за лесом — опушка, люди уже сгрудились. Андрей не проталкивается, но издали наблюдает, как Виктор и Рейна встречают Олега сдержанными кивками, как что-то обсуждают, Андрея замечает только первый, но не реагирует никак. «Хозяин убит не катаной», — понимает Андрей. Ни обелгчения, ни печали он не чувствует. Труп накрыт непрозрачной чёрной материей, лежит подобием человека среди недвижимой бархатной травы. Андрей смотрит и думает, таким ли был Егор в последние моменты. Молчаливый, бездыханный очерк чьей-то ошибки. Возможно, совсем незначительной, но повлёкшей за собой череду последствий, которые не удалось взять под контроль. Стоя на краю жизни, Андрей уже не в силах вспомнить, какого цвета были у Егора глаза.