Повелители бури

Глава 5 (15). Вишнёвый цветок

Новость разлетелась пожаром, заполняет город до основания, точно поднявшийся весной уровень воды — вроде уже май, а мир тонет в волоките. Неясно что с документами, но людей не заткнуть, цепная реакция перекидывается с дома на дом. Соболезнование сыпятся блёстками хлопушек, в утренней сводке появляются высказывания самых известных: «Инцидент уже расследуется, скоро мы найдём истину», безымянных гоняют туда-сюда. Благодаря этим перемещениям вести разносятся ещё быстрее, и Алина в курсе всех подробностей, хотя не должна. Осведомлённостью её окупаются термосы с чаем в зимнюю стужу, вежливое отношение, назначение выходных — безымянные делятся с ней всем, что успевают урвать. Круг их не ценит, но именно из-за этого упускает их внимательность, пронырливость, безымянные слышат всё — а с ними и Алина. Брат возвращается в два часа ночи, когда она в своей спальне листает последние известия, тщательно изучает каждое, стараясь подобрать ракурс — с какой позиции всё писалось. Половицы поскрипывают едва ощутимо, но Алина практически всегда одна, она знакома с тишиной лучше иных, а потому сразу реагирует; соскакивает с кровати, босые ступни зарываются в махровый ковёр; крадётся к двери и слегка приоткрывает. В щели видно, как вымотанный Олег поднимается на этаж жилых комнат. Он и Рейна были организаторами вчерашних состязаний, неудивительно, что их терзают сильнее всего. Зубами впиваются. Но коли Алина верно наблюдала, Рейне поддержку окажет Виктор, а вот Олегу — семья, но они не станут брать на себя ответственность за его промах, чтобы клеймо не подцепить. Брат замедляется, приметив краешек лица наблюдателя безмолвного, и Алина приоткрывает шире. Она ниже, но точно его отражение — женственное, юное, испуганное произошедшим, но не забившееся в угол. Лицо Олега накрыто тенью, как заслоном, но он не может её отослать — она и так в своей комнате. — Это сделал тот новенький гость? — спрашивает Алина вполтона. У неё и так голос тихий, нет причин занижать, но и будить дом она не собирается. — Нет, разумеется, — шикает Олег. Не проговаривает, но становится ясно: они ведь сражались на момент убийства. Значит, против Андрея Вознесенского всё-таки не возбудят дело. Именно это Алина и хотела узнать; кивает с благодарностью за правду, а брат отворачивается и отправляется в сторону собственной комнаты. Потёртый такой. Уставший. Алине жаль его, хотя больше с ней Олег не говорит. Он нескоро простит её за принятый цветок, если простит вообще. Девушка притворяет дверь и возвращается к кровати. Их всех опросили, кто участвовал. Разбили на группы и тщательные беседы проводили, но пока точную линию расследования не установили, так что в любой момент могли обвинить неугодного. «Повезло вам, Андрей, — выдыхает Алина, забираясь под полог родной постели. — В этот раз вас не сочтут преступником. Хотя, учитывая дружбу с другими изгоями, это ненадолго». Подёргивается дымкой неясное беспокойство, точно чья-то урка сжимается вокруг сердца: пока на достаточном расстоянии, но сужая его с каждым часом всё плотнее. Так сидит зверушка в круге огня: знает, что рано или поздно кольцо сомкнётся, но потушить не может. Ожидание известного исхода. Сейчас поспит, с утра придётся со многим разобраться. Глядя в потолок, Алина почему-то видит лица тех, с кем уже давно разошлась — дорога развела. Прежде её ровесников в городе было больше, они даже дружили. Ребята ходили на занятия в центр, тренировались, а по дороге обратно гуляли с Алиной. Сейчас почти никого из них не осталось, хотя девушка может вспомнить все лица до последнего. Кто-то сохранился на связи, иногда звоня и болтая, кто-то пошёл по стопам родителей и принялся игнорировать «дефектного» недоХозяина. А кто-то исчез вообще. Сворачиваясь, сминая простынь и кутаясь в мягчайшее пуховое одеяло, Алина чувствует себя неоперившимся птенцом, гнездо которого давно покинули нормальные потомки. А она всё одна и одна, и только смотрит им вслед. Просыпается она с той же интонацией в окружающем свете: убийство одного из Хозяев точно носом её ткнуло в собственное одиночество. Её не защитит никто, за неё не вступятся, ежели ход вещей нарушится. Хозяева на то и Хозяева, что нападения на них способно отразить оружие, но Алина — потерянный человеческий ребёнок в городе супергероев. Не тот, кого оберегают во славу мира, а тот, кто досадно мешается под ногами и воспринимается на уровне прислуги. А фамилия — как привлечение внимания. Ей навредить ничего не стоит, она — смесь противоположностей. «Кому понадобилось посреди охоты нападать на левого посла из Индонезии?» — вращаются шестерёнки, скользят током предположения. Она до самой ночи изучала всё, что того касается, хоть и без оформленной причины. На того Хозяина не было много информации, закон не преступал. Показательная жертва? Зачем? Родители предлагали обоим детям прислугу на утренние-вечерние церемонии. Олег не отказался, ему помогали с одеждой, Алина же выбрала справляться самой. Она приводит себя в порядок в отдельной ванной, затем усаживается перед туалетным столиком. Утренний свет золотисто-розовый, кашемировый. Ложится на её щёку, подсвечивая, как фонари на снегу. Распыляются слегка по скулам румяна, краешек чернильной подводки заостряет уголки глаза, тушь густит ресницы. Алина размеренно, выученными до автоматизма движениями расчёсывает волосы. Щётка проходится по густым локонам, каштан поглощает солнечные лучи, вплетая в себя, жадное богатство. Девушка смотрит на себя в зеркало. Не видно, сколько она спала. На тумбочке у кровати — прозрачная ваза, в ней белая роза без шипов. Алина созерцает через зеркало, затем упирается ладонями в край стола и резко встаёт. Широкие пряди стекают вниз, перекручиваясь на концах, взгляд утыкается в кисти рук — светлые, ухоженные, никогда не знавшие рукоять оружия. Выступающие костяшки, указательный палец слегка искривлён, недлинные ногти с розовым лаком и белым узором. Декоративное колечко с сапфиром. Алина такая же, как всё вокруг — современная интерпретация сказочной принцессы, которая только и ждёт, пока её вызволят. Вот только романтичности здесь ноль. Её закидывают красивыми вещами, чтобы отвязаться от её существования, хоть так позабыть. Ресницы ворохами опускаются, поднимаются вновь. Взгляд приобретает отчётливость. Алина спускается к завтраку. Брата нет, но отец и мать сидят как ни в чём не бывало. Отец на планшете просматривает новости, мать серебряным ножиком пилит яичницу с садистской медлительностью, словно наслаждаясь её страданиями. Алина здоровается, как подобает дочери, неприметной мышкой проскальзывает за своё место и принимается за еду. Тосты с джемом, красный чай, свежие фрукты. Работающие по дому знают вкусы Алины, и приятно, что её балуют. Она жуёт молча и быстро: атмосфера за столом сегодня не то что пугающая, скорее стойко вибрирующая, как гул приближающихся шагов. Брата не ждут. Очевидно, родители сказали ему самому разбираться с проблемой, возникшей под его юрисдикцией. Алине даже обидно становится: ну и поддержка, а ведь он их любимый ребёнок. — Через полчаса прибудет гость, — сообщает вдруг мать, отрываясь от кромсания жареного хлеба. — Алина, встреть и обустрой на несколько дней. — Да. Он останавливается в этом доме? Довольно необычно. Конечно, и раньше к Соколовским приезжали, но редко кто остаётся не на одну ночь, а на несколько. Мама же с таким остервенением размешивает сахар в чае, что покалывает подозрение: гость не из простых. Ещё один неизвестный игрок вступает на арену. Кто-то настолько важный для семьи, что будет жить под их кровом, а не в гостевом доме. Кто-то из прежних друзей? Не нравится это Алине, но она не перечит; заканчивая завтрак, спешит по коридорам, сворачивает на крыльцо. Горничные уже хлопочут, прибираясь, Алина здоровается с ними и протягивает стащенный со стола виноград. — Всё хорошо, я сама его провожу, — она отмахивается на возгласы. Налетающий ветер колышет стриженые кусты, по дорожкам гонит травяную опилку. Алина оглядывается на входные врата и замечает двигающийся налегке силуэт — даже посыльный несёт только небольшой рюкзак. Взгляд пересекаются. У новоприбывшего глаза светло-жёлтые, лимонного такого оттенка, и низкий хвост волос серебрится драгоценным металлом. Следом Алина вылавливает кончики ушей. Острые. Оружие. С каких пор уважаемым гостем родители считают Оружие? Как и подобает юной хозяйке, Алина поворачивается к гостю и приседает в реверансе, приподняв край юбки; голубой атлас скользит по пальцам, на молодом человеке у крыльца рубашка синяя, джинсовая, и белые штаны. Глаза узкие, как у хитрой степной лисицы, и весь он на лисицу похож — остротой лица, близкой к эльфийской, тонким изгибом губ, точно где-то в уголках потерялась и осталась навек полуулыбка, и скулы высокие. Лёгкая стать, покатые узкие плечи. Красивый. — Добро пожаловать в наш дом, — заученной мелодией выговаривает девушка, выпрямляется, не сдерживая приветливую улыбку. — Меня зовут Алина, я младшая дочь семьи. Позволите вас проводить? — Вы воистину прелестны, мадемуазель, — в ответ кланяется Оружие, отчего длинные передние прядки спадают с плеч, в золотистом солнце отыгрываясь лунной прохладой. — Агарес, к вашим услугам. Коле вам со мною время проводить, на каком языке изволите беседовать? — На каком вам удобно, — склоняет голову она. — Родословная у вас корнями в России, потому позволите на русском? — С удовольствием. — Алина ждёт, пока Агарес поднимется на ступени, и поворачивается к коридору: — Я провожу вас в спальню. Это все ваши вещи, сэр? Серебряные брови его вскидываются, будто услышал забавное, а улыбка перестаёт быть базовой и приобретает привкус озорства. Агарес чуть склоняется к ней — он выше на полголовы — и заговорщическим тоном шепчет: — Долетало до меня, что в Круге не сильно жалуют мой народ. Нет нужды величать меня «сэром», юная леди. — Почему же тогда вы меня «леди» зовёте? — невольно улыбается Алина. Из нейтрально-мрачного настроение постепенно проясняется до забавляющегося. — Таки вы известного происхождения! — вздымает руки тот. — А я, аки любое Оружие, из холода и металла, тьфу! Вилка среди млекопитающих! Манеры, манеры — но девушка не сдерживается, прыскает со смеху, тут же переводит в сдавленное хихиканье и покашливает в кулак. Агарес благосклонно пропускает её вперёд, когда приходит пора подниматься по лестнице; рюкзак он несёт сам. На спальном этаже Алина шаг смягчает — не знает, тут ли брат, и если тут, то не хочет беспокоить. Спутник чуть ли не след в след за ней, оглядывается по сторонам: по его нейтрально-хитрому лицу не понять, любопытно или скучно, и для себя Алина характеризует его как приятно-вежливого, но чудного человека. Оружие, точнее. Гостевую дверь она открывает от себя и пропускает вперёд гостя. Агарес входит и осматривается. Горничные уже прибрали тут, освежили матрас и простыни; всё белое, стены светло-голубые, тоже туалетный столик и даже письменный стол. Комната, отведённая под элитных постояльцев. Обычно приезжают надменные мужчины в строгих костюмах или горделивые женщины, благоухающие восточными цветами; молодой человек в джинсовой рубашке, штанах и кроссовках выглядит как минимум странно, как максимум — человечно. Агарес прислоняет рюкзак к кровати, с грацией того же эльфа перепархивает к окну и раздвигает прозрачные светлые занавески. — Мисс, вы ведь вторая хозяйка дома? Подчиняются ли вам здешние безымянные? — спрашивает он вдруг, поворачиваясь к девушке. Замеревшая за порогом из приличий Алина вдруг шагает вперёд, поддаваясь порыву, и оказывается в помещении, обступаемая светом. — Вовсе нет, — она невольно подражает изящно-старомодной речи гостя. Качает головой. — Все Оружия здесь подчиняются Хозяевам, я же к ним не отношусь. Но вы можете просить что угодно, я постараюсь помочь. — С вашей стороны очень любезно, но не услуг ради я интересуюсь. — Агарес рассматривает её не бегло, но и не так пристально, чтобы вызвать недовольство или смущение. Алина чувствует некую робость, как всегда по случайности оказываясь рядом с красивым парнем, но стряхивает с себя: кажется, он настроен к ней более чем дружелюбно. И он не из Круга точно. Особенно это подтверждается следующим вопросом, с той же серебристо-непроницаемой интонацией: — Мне довелось услышать их имена — те самые, что свойственны людям, и на вопрос мой они с готовностью отозвались, что от вас их получили. Из мига расслабленности — в прорубь тревоги. Алина прикусывает язык и едва по лбу себя не хлопает: надо же! Действительно, ей никогда не нравилась традиция обозначать безымянных их формами — «тати», «кольт» — и они воспринимали человеческие имена практически как подарок, нередко её этим смущая. Они обращались друг к другу по именам, полученным от Алины, хотя в присутствии Хозяев так не делали, и откуда ж знать ей было, что так просто отыскать источник! Заметив панику в её глазах, Агарес вскидывает ладони вертикально: — Что вы, мисс, не пугайтесь! — Не рассказывайте моим родителям, — она опускает голову, чувствуя себя загнанной в угол, — пожалуйста. — Коли юная леди просит, не буду, — со спокойной уверенностью откликается Агарес. — Однако вновь не в том суть. Коли верно я понял, для Круга Мечей то считается... неприемлемым — Оружия наравне с людьми. И всё же в вас смелости достаточно, чтобы переступить традиции и окрестить безымянных, презренных вашим окружением... Сие красиво, полагаю. Алина поводит плечом: — Здесь не идёт речь о смелости. Я их называла не ради нарушения традиций. Просто они достойны... большего, чем нарицательные. — Подобные поступки, равно как и подобное мнение, делает вам честь, — кратко улыбается Агарес. — А раз так, смею обратиться к вам с предложением того же рода. Не дадите ли вы и мне человеческое имя? — ...что? — Скрыть удивление не получается, и она повторяет с заминкой: — Вы хотите получить человеческое имя? — Именно так. Не затруднит ли вас сия просьба? — Он вроде не смеётся, не шутит и не издевается, хотя по ровному мерцанию глаз и остроте лица сложно сказать наверняка. Недоумение воспринимает адекватно, как нечто само собой разумеющееся, и поясняет: — Моё имя родное, что меня называет точнее любых прозвищ, Агарес «Похититель душ», однако же в быту оно звучит как душа раскрытая. Мысль иметь имя для обращения бытового, более близкой дистанции с людьми, привлекает меня неумолимо. — Имя в быту? — Алина глотает истерический смешок. — Простите фривольность, но вы необычный. — Как и вы, юная леди, — лукавит тот. — Chaton en rubans. Он серебряный, серебряный с синим, белым и лимонным, и в прямых солнечных лучах за спиной тень его заостряется, прямая, как стрела или копьё, стройная — кажется, можно обеими ладонями обхватить. Мелькает краешком мотыльковое крыло, щепотка сна — невесомость, мир танцует, совсем близко — слабый лавандовый запах. Алина моргает, наваждение отдаляется, и само слетает с языка: — Оскар. «Божье копьё», знаете... — Оскар, — на устах лелея, повторяет остроухий гость, довольный, как ореолом украшенный. — Очаровательно. Сердечно вам признателен, мисс! Теперь вы что угодно можете спросить, отвечу, коли смогу. За стенами плохо слышно возню проснувшегося целиком дома. Родители отправляются в штаб, брат всё ещё чёрт знает где, Алина — единственная обладающая кое-какими правами душа в этом доме, но и она фантомна и по отношению на уровне с горничными. Оглядываясь назад сейчас, нельзя сказать, плохо ли от этого. Из-за пренебрежения родни Алина выросла не безразличной к окружающим, тем, кто ниже по рангу, и не может назвать себя слишком заносчивой. Вот только... если по-прежнему оценивать от лица Круга Мечей, Агарес (который теперь Оскар) — Оружие. Но у него аж собственная спальня и сердитое уважение со стороны матери. — ...Скажите, почему вы прибыли? — Алина старается не вызывать своим видом напряжения, к тому же, ей не причинить вреда никому. — О. Любопытный случай... Более десяти лет назад случился инцидент, — вздыхает Оскар, — и не могли в нём помочь посторонние. Ваша матушка обратилась ко мне, а награду пообещала любую, какую выберу. Ваш покорный слуга подсобил, но тогда своё сокровище оставил под присмотром. — Так вы приехали забрать свою награду? Порыв ветра поднимает тюль, как фату невесты на ступенях алтаря; серебро — чистое, отмываемое водой всякий раз при загрязнении, святой металл, проклятия снимающий. Даже тени на бледной коже смотрятся светлыми. «Котёнок в лентах». — Именно. — У Оскара белые ресницы, и сейчас они кажутся ненастоящими, как штрихи неистлевшего сна. — Я приехал её забрать. Палка, палка, огуречик. Край веточки очерчивает полукруг, ещё полукруг с другой стороны. Сыроватый песок под ним прогибается, покорно принимая узоры, разрыхляется по краям. С утра было солнечно, а затем нагрянула влажность, и теперь даже земля кажется промозглой. Обижена на воздух, щерится, не даёт ему подступиться. Тучки растягиваются по всему пространству, вдыхаешь — дождь в груди, запотевшее оконное стекло. Погода лёгких простуд и недолговечных ознобов. Андрей выносит из дома курточку и минут десять носится за Никой, чтобы та её надела; она яркая, но Хозяин длинноногий и решительный, так что теперь она всё-таки сидит утеплённая. Вытащила из-за ворота волосы, подогнула юбку. Пыль не поднимается, ботиночки блестят. Ника рисует на земле у крыльца человека. Глаз, глаз, ухо. Ухо получается кривым — не поймёшь, человек это или Оружие. Девочка задумчиво разглядывает его и решает не стирать. Поверх овала — обозначение носа, губ. Уверенной диагональю ложится прядка чёлки. Насмешливо приподнятые брови. Изгиб шеи, линия плеч. Рисунок занимает уже большой участок, Ника отпрыгивает на корточках, чтобы продолжить, как чутьё тычет в бок; резко оборачивается. У калитки, не пересекая линию дороги и не ступая без разрешения, точно очень вежливый вампир, стоит человеческая девушка. Один раз виделись, но Ника её запомнила. На фоне серовато-рваного неба и крыш соседних частных домов — каштановая макушка, широко распахнутые голубые глаза. Оленёнок Бемби, иначе не назовёшь. Молоденькая лань, заглянувшая в гости к волчьей стае. Она теряется, встретившись с Никой взглядами. Затем растерянно улыбается и приподнимает ладонь в приветственном жесте. — Здравствуй, эм, — девушка склоняет голову, — ты Вероника, да? Оружие Андрея. Когда она произносит слово «Оружие», в нём не чувствуется того же окраса, что при речах здешних напыщенных меченосцев. Для себя Ника делает вывод, что принцесса и впрямь не такая же, как остальные; в предшествии дождя уже мелькает радуга, Ника подскакивает и подбегает к калитке, обхватывает зубья и снизу вверх разглядывает гостью: — Привет. А ты Алина Соколовская, сестрёнка того павлина, которого мы вчера уделали. — Не знаю, как «павлина», но он и правда мой брат, — беззлобно посмеивается та. — Это было красивое сражение. Вы, кажется, хорошо ладите. — Сегодня я посолила его чай, — доверительно сообщает Ника, — и он меня чуть им не облил. Наверно, ладим! Алина заминается, не зная, как реагировать, но в конце концов расплывается в улыбке. Улыбка у неё робкая, как и сам облик, и в то же время отдаёт нерушимым спокойствием. Штиль в розовых лучах рассвета. Фея расправляет стрекозиные крылышки, но не трясёт ими в попытке вспорхнуть. Ника отодвигается и щёлкает затвором: — Я и тебе чай посолю, хочешь? Девочка толком не определяет, но почему-то эта Алина ей нравится. Какая-то она... наивно-ласковая. Булочка с корицей. Люди бывают разные, они умеют грамотно лгать, предавать и охотиться, однако Алине из их числа: не то что ей мозгов не хватит кого-то облапошить, скорее, она не станет этого делать. Попросту не пожелает кому-то зла. Агнец невинный. Ей наверняка будут пользоваться, и всё же она остаётся такой святошей, забавно и любопытно; Ника чётко решает, что хочет с ней подружиться. Иметь друзей ей нравится. Друзья — это когда откладывают для тебя конфеты и не ругаются, когда ты выходишь к завтраку растрёпанная. — Не надо, спасибо, — вовсю улыбается Алина. От неё исходит сердечная, душевная чуткость, невольно пропитываешься её добротой и сентиментальностью. Ника, непоседливая и вертливая, аж сбивается с гомона, вертится под ногами, принюхиваясь и притираясь, как кошечка головой о ногу вошедшего. — Извини, что так без приглашения. — Ты слишком учтивая для вашинских Хозяев, — замечает катана. — Я не Хозяин, хех. — На непонимание объясняет: — В детстве всех нас проверяют. Я не Хозяин, даже безымянное призвать не могу. — Типа как обычный человек? — Вроде того. Ника супится, Алина в беззвучном вопросе склоняет голову набок. Они проходят на веранду; видимо, голоса всё-таки затрагивают внутренние апартаменты — появляется Андрей. Целует тыльную сторону ладони зардевшейся Алины, спрашивает, что там накалякано во дворе: — Это что, ты? — Я думала, ты, — отзывается девочка без шутки. Почёсывает затылок, обращаясь к пришедшей: — Слушай, а можно врать, не соврав? — Аэ? Ну... наверно, по незнанию? — та пожимает плечами. — А что такое? — Ты сказала, что ты не Хозяин, но ведь это не так — но от тебя не пахнет ложью. Повисает тишина. В сыроватом воздухе перед ливнями её можно нащупать. Андрей щурится; на девчонку он куртку нашёл, а свою не накинул, так и стоит в хаори. Соображает. Алина дёргает краешком носа, как кролик, тонкие, подведённые брови миллиметрами сближаются, хотя она старается не хмуриться: — О чём ты? Я не лгу. — Ну да, но это не правда, — точно маленькому ребёнку отчётливо проговаривает Ника. — Ты Хозяин. — С этого места подробнее, — вмешивается Андрей и отодвигает плетёнок кресло, предлагая Алине присесть. Та опускается бездумно, на автомате, складывает ладони на коленях. У неё красивые тонкие ноги и шёлковые гольфы. Вознесенский опускается в соседнее, Ника питомцем устраивается на его коленях и по-прежнему с любопытством разглядывает Соколовскую-младшую. Хозяин потягивает её за один из хвостиков: — Почему ты уверена, что Алина Хозяин? — Очевидно же, ну! — теперь очередь Ники негодовать. — Люди — это люди, а Хозяев очень просто раскусить. Вы вообще знаете основы, а? Молодняк сплошной... — Тебе три месяца. — И я уже умнее тебя! — Погоди, — вклинивается Алина, обеспокоенная крайне. — О какой именно «основе» ты говоришь? — Ну вот ты у калитки стояла. — Ника показывает указательным пальцем на себя: — Как ты поняла, что я Оружие? Потому что видела меня там, у штаба, когда влезла? — Да... Да и так понятно. — Почему? — глаза аж чешутся закатиться: такие элементарные вещи не понимают. Но прямым текстом, кажется, ей попросту не поверят, и приходится подталкивать принцессу к выводу, чтоб точно убедилась. — Уши, глаза, — покорно перечисляет Алина. — У людей такого оттенка не бывает, если не линзы. — Держи справку на будущее, — Ника хмыкает и с видом победительницы скрещивает руки на груди. — Обычный человек, не являющийся Хозяином, увидел бы обычную девчонку. Обычную, сечёшь? Для простых жителей у меня круглые уши и глаза наверняка типа серо-голубых. Но ты ведь увидела не это? Алина застывает. Расширяются зрачки, охватывая радужку, даже Андрей сосредотачивается. Пружинка в откликах золота. Скрученный змеиный браслет. Гостья размыкает губы, неуверенно произносит: — Но я точно не могу никого призвать. Это много раз проверяли. — Так да. Андрей тоже не может. — Ника пренебрежительно тычет в плечо своего Хозяина, фыркает: — Естессна, я ему не позволю! Он мой Хозяин, чтоб ещё кого обращал — фигушки! — Ты меня что, забронировала? — с деланным возмущением потряхивает её Андрей. — Да, и что? Чтоб неповадно было изменять! — Она задирает нос: — Это, вообще-то, важно, чтобы твой Хозяин не гулял, ставить блок! Без моего ведома и дозволения ты никого не обратишь, даже всякую мелюзгу безымянную! Речь обрывается на полуслове: Ника замечает позу Алины. У той плечи сжаты, голова по-прежнему прямо, осанка идеальна — но глаза пустые, точно разум совсем не здесь. Вихри после занавесок. Когда девушка начинает говорить, её голос отстранённый и выбелен, обесцвечен, плохая перекись на яркую раскраску: — Неужели получается, что я уже Хозяин, просто... «заблокированный»? — А, скорее всего, так и есть. У тебя, видать, уже есть Оружие... стопэ, ты что, не знаешь? — Очередь Ники рот раскрывать. — Ты так и живёшь, у тебя есть Оружие, а ты с ним не общаешься?! — Извините за внезапность, мне нужно идти, — тараторит Алина, поднимаясь. В состоянии шока её движения похожи на кукольные: вроде и суставы гнутся, и связки растягиваются, но картонно, фресочно. Она пахнет решимостью, грозовой и вспышечной, как молния, но всё-таки решимостью — Нике нравится. Чудная девушка, правда, но славная. В конце концов, все люди странные, как успелось приглядеться, и Ника не против, когда симпатичная наследница ивзестного рода Золушкой сбегает до выхода с участка, напоследок оглядываясь и помахав рукой. Андрей откидывается на списку кресла и подпирает подбородок двумя пальцами. — Да уж, а ты умеешь повернуть события в новое русло, — хмыкает он задумчиво. — Думаешь, это много что изменит? — моргает Ника. — Для нас — кто знает. Но для Алины — очень много. Ох уж эти дела Круга. Небо понемногу накрапывает, и Ника следом за Хозяином возвращается в сухое укрытие дома, напоследок озираясь: скоро рисунок на песке смоет, и нельзя будет понять, кто на нём изображён. С Андреем можно ругаться или шутить, с Лерайе можно болтать обо всяком неоформленном, а что делать с Марком, Ника едва ли представляет. Из всей их чудной компашки он кажется ей самым странным. На Леру он совсем не похож, а потому оставалось сравнивать с Андреем, и тут уже возникает путаница страшная. Эти двое — как камень и ветер, иначе не сравнишь. Андрея легко зажечь, легко рассердить, он открыто выражает эмоции, порой как мальчишка, в своё время не прошедший переходный возраст, подвижный и быстрый, как ртуть. Общаясь с близким кругом зачастую импульсивен, сотня выражений на лице, а как среди чужих — в основном всё усмехается с видом победителя или держит нейтрально-гордую мину, так и норовя подколоть собеседника. Многоликий парнишка. Марк — другой до корней волос. Ладно ещё внешне, но внутренне так вообще, и Ника теряется. Во-первых, у него три варианта физиономии: морда кирпичом, как однажды Андрей заметил, лёгкая полуулыбка, возникающая в исключительных случаях, которую ещё заслужить надо (например, в спарринге его задеть или к горлу прикоснуться). И сдерживаемая злость дрессированного тигра, видящего того, кто его кнутом хлестал. Девяносто процентов времени ключевую роль играет «морда кирпичом», а последний феномен мимики проявляется лишь при взаимодействии с Кругом. Это всё Ника подметила и запомнила, но как пользоваться, не представляет. Марк к ней вообще странно относится. Девочка была представлена как Вероника, Вероникой он её и зовёт, но формальности при этом не ощущается. Он не слишком строг. В отличие от Андрея, одёргивающего за манеры и вредность, Аторин практически безразлично сносит её шалости, не бранится. Единственные окрики (вот они довольно страшные, жёсткие, вот где строгость просыпается) — во время тренировок, если Ника лажает. В других случаях он будто бы снисходительно к ней относится. Одновременно и как к ребёнку, чьи игры можно прощать: чем бы дитятко ни тешилось, лишь бы людей не убивало. И одновременно как ко взрослому: сама за свои поступки ответственность понесёт, я не буду оттаскивать. Не контролирует, а с близкого расстояния наблюдает. Андрей вмешивается, конечно, при малейшей опасности, однако Ника уверена: если бы Андрея рядом не было, а ситуация клонилась бы к критической, Марк бы моментально вклинился и заступился. Он неразговорчивый, на болтовню не развести. Но даже когда Ника прибегает подонимать, Марк не прогоняет. Вот и сейчас, например, она перегибается через спинку дивана, укладывается животом, опирается на локти, разглядывая, как Марк листает книгу. Он читает неторопливо, в размеренном темпе. Хотя Ника ожидала увидеть атлас по холодному оружию или инструкцию по сборке автомата, это оказывается какая-то философская работа. Марк не производит впечатление тупого, но всё равно забавно. Даже позабылось, что он вообще-то в дворянской семье вырос, как сам говорил, и читал много. — Ма-арк, — зевает Ника, скрещивая ноги в полосатых чулках. — Марк, ты меня не любишь? Он отвлекается от книги, переводит взгляд влево, на неё. Невыразительный, как гладь ночной воды. И вопрос задаёт так же бесчувственно, пусть и не холодно: — Почему ты так считаешь? — Не знаю, — Ника решает не признаваться, что вопрос выдумала только что и то ради привлечения внимания. Почёсывает подбородок, чуть не съезжая лицом в диванные подушки; вовремя нащупывает баланс и держится на рёбрах. — Значит, любишь? — Любовь относительна. — Отговариваешься? Я что, ни капельки тебе не нравлюсь? — уже с честной грустью она сползает вниз, комкает юбку, устраивается клубочком на бежевой софе. В гостевом доме и зал приятный, свеженький, без излишнего декора или отвлекающих архитектурных налепок. Как в современной съёмной гостинице. Или доме, который сдают туристам на недельку — не школьным пьяным компаниям, а интеллигентам, которые не станут крушить-ломать. Марк закладывает страницу пальцем и со всей серьёзностью поворачивается к Нике. Для него мотива шуток нет вообще, либо он просто юмора не понимает — хотя на подначки Андрея порой реагирует вполне по-человечески, пусть и краткими фразами в стиле «Если ты такой задиристый, пошли на задний двор, покажешь атакующую стойку». — Если бы ты и твой Хозяин мне не нравились, — произносит Марк, — я бы не поехал за вами. Как и Лерайе. Мы помогли вам из принципа, но последовали из желания. — У-у, добрый самаритянин. — Ника не уверена, откуда вытащила эту фразу, но значения не придаёт. Она садится на колени, упирается ладонями, как послушный щенок перед хозяйской дверью, только вот скорее чертёнка напоминает. — Ты мне тоже нравишься! Ты, правда, жуть непонятный, а ещё иногда Лера больно лупит, особенно когда хлыстом, но ваще-т вы очень хорошие. Свершается чудо: уголки губ его приподнимаются в улыбке, шебуршащий смешок похож на перелистнувшуюся страницу. Нетактильный Марк всё же руку протягивает и похлопывает Нику по макушке. У него тяжёлая рука, но тепло дарить умеет. Просто это тепло копится внутри, не превышая грань, раздаётся понемногу, отсечёнными порциями, и оттого драгоценно; до Ники лишь сейчас доходит, что Марк, не будучи равнодушным, вовсе не мрачный. Он так выражается, пусть плоховато и не очень ясно, но он по-своему проявляет поддержку и симпатии. И нахальная зубастая Ника, и взбалмошный смутьян Андрей ему нравятся — потому что иначе он и впрямь бы не поехал в Круг, с которым решительно порвал. В расширившихся зрачках день сотнями зеркал создаёт коридоры. — О-о, я поняла! — девочка чуть не подскакивает, ловит его руку и стискивает обеими своим ладошками. — Это и называется «преданность», да? То есть ты нас никогда не предашь? Ты всегда будешь нашим другом? — Разумеется. — Глаза у Марка полуночные, как крылья летучей мыши, но больше это не напрягает. — Некоторый выбор делает однажды и навсегда. «Однажды и навсегда». Она запомнит. Ника сияет начищенной монеткой, чуть не скачет. Марк чуть-чуть приподнимает правую бровь, уже прогресс. Всё-таки он действительно видит в ней ребёнка, за которым стоит присматривать, которому не стоит мешать, и Ника вовсе не против. Приятно чувствовать, что тебя берегут, не ограничивая. Никаких больше стеклянных лабиринтов в её бодрствовании. Никаких. Она больше не будет заперта. Андрей врывается без стука, как полноправный владелец дома, и изящным движением бухается в глубокое кресло напротив, протягивает Марку какой-то конверт. Снова та печать, адрес не подписан. Марк пробегается глазами по вытащенным бумажкам и хмыкает, будто не ожидал ничего иного. — Приглашение, — лаконично сообщает Андрей. — Но вас в нём нет. — Это логично, — Марк отмахивается. — И выгодно. — Присмотрите снаружи? Ника вырывает из некрепкой хватки бумажки, вертит, разглядывает: та же качественная плотная бумага, машинные строчки, выведенные принтером с наверняка дорогими чернилами, как всё здесь. Девочка старательно, по всем правилам вчитывается в буквы — их хороводы понемногу проясняют суть. Замешательство, чужая память таким не балует, а своя — подавно, и Ника за ответом поворачивается к мужчинам, вскидывает брови: — Бал? Что это такое? Комната и впрямь неплоха. Благопристойна даже, сразу видно, что для уважаемых людей создана — да в том и суть, что для людей. Сепарация, испокон веков считавшаяся жесткой необходимостью, въелась в плоть и слилась с костной тканью так плотно, что ни подозрения не возникает, будто в эту спальню ступит не-человек. Должно быть, Оскар — первое Оружие в этих стенах. Не для того, чтобы с человечеством поладить он их имя попросил. Скорее акция случайной симпатии. Безымянным и среди своего народа несладко, а тут человеческая девочка их нарекает, чем не чудо? Мик, Хаул, Рири. Случайные созвучия, а их хватило, чтобы к девочке прониклись любовью низшие слои. Местная иерархия жестока. Алина Соколовская для нее слишком мягкосердечна. Насвистывая, Оскар покидает спальню. Устроили премило, постелили не на придверном коврике, как полагается Оружиям. Да уж, мадам встрепетнулась, занервничала. Оскар для нее — живое напоминание о том, что за все приходится платить. Надеялась воспользоваться помощью Оружия и ничего не оставить взамен, а не тут-то было. «Похититель душ» Агарес не рядовой клинок, которым можно воспользоваться и выбросить. Его бодрствованию длятся сотни лет, и он пользуется Хозяевами куда активнее, чем люди — им. Ровными рядами — жилые комнаты. Оскар в них не заглядывает: навидался, поди, как быт строится, чего мельтешить напрасно да смущать своим присутствием. Старший сын семьи на работе, глава — тоже, а где же мадам? А она чай принимает в столовой, Оскар слышит краем заострённого уха. Да уж, невесела ваша судьба. Когда пытаетесь найти себе пристанище, теряете ценнейшее — свободу; это Оскару легко, он скитается без направления и оттого не боится застрять и кануть в пучину. Он спускается на первый этаж; мимо снуёт горничная, человек, видимо, очень слабый Хозяин; далее — охранник-безымянный. При виде легендарного Агареса спотыкается, отдаёт честь, боязливо подёргивая кончиком носа, как зашуганный лесной заяц. Безымянные именных опасаются, аксиомой понимая, какова разница в способностях. Может, и в интеллекте — не сказать, что безымянные не способны на размышления, отнюдь, и всё же не дотягивают до легендарных. Впрочем, то не повод их презирать. Оскару одинаково безразличны и они, и люди, и собственные собратья, он только скользит лучезарным взглядом по силуэтам и заворачивает к столовой. Она и впрямь тут, Соколовская Берта. Блюдечко с китайскими журавлями, по краю кофейной чашки — распускающиеся алые бутоны. Почтительность — это останавливаться у двери, дерзость — переступать порог, у Оскара прав в этом доме нет, но хозяева дома ему обязаны — вот и проходит, усаживаясь на заранее отодвинутый стул. Перед ним тоже чашка, с кофе. Сахар двумя неразлучными кубиками лежит на краю блюдца. Чайная ложечка размером с высокомерие той голубоглазой бабочки — разговор ни о чём. — Спешу поздравить, — серебристо переливается голос, — у вас чудесная дочь. Помню её ещё дитём неразумным, сколько ж зим назад было, а сейчас выросла в очаровательную маленькую мисс, любят её ближние. — Вы пришли не о моей дочери говорить, — отрезает Берта. — Вы хотите свою цену. — О, верно. — Он не прикасается к кофе, только складывает ладони на столе, одна поверх другой, и с лукавым прищуром смотрит на женщину. — Отколе запамятовали, смею напомнить: пятнадцать лет назад вы попросили приструнить — и я то сделал, в обход ваших законов и сводов. Преступление, в коем повинны вы, ведь иначе не прибегли бы к помощи Оружия, да ещё и предлагая наградой что угодно. Ах, мадам... Вы ведь в долгу. Страшном долгу. — Латунь и платина, и он не скрывает превосходства, чуя со стороны женщины зыбкую ненависть, злобу на собственный промах. Оскар вновь поднимается: всё же столовая его не очень устраивает. Учтиво задвигает стул за собой, шарканьем обрывая разногласия. — Не беспокойтесь, я наблюдаю за своим сокровищем. И как сочту нужным, уйду. Спите крепко и спокойно, мадам, ни вы, ни дела ваши и титулы мне не интересны. Она провожает его полыханием, апрельский безжизненный костёр; коли смысл всех намерений заключён в звания, деньги и устойчивую позицию, стоит ли плакаться, что при одном неверном движении всё крахом пойдёт? О, эта семья не посмеет отказать Оскару ни в чём, что бы тот ни просил, ибо сломать именное Оружие они не сумеют, а если он захочет, то разрушит всю гордость Соколовских подчистую. Хватит нескольких слов; он не солжёт ни словом, но прочая верхушка Круга задумается — и конец. «Смешно», — Оскар, беспечно заложив руки за спину, как он чаще всего ходит, следует вдоль коридора. Тёмное дерево, изысканные арки. Общая гостиная, закуток для прислуги. Рабовладение запрещено, все работники местные — наёмные, элитные горничные, повара и охранники. Люди, век коих короток и бесполезен, зачастую пытаются окружить себя низшим сословием, чтобы хоть как-то свою значимость повысить. Пусть за них убираются, готовят, стерегут их сон. А они будут поглядывать со своего пьедестала и бросать кости да конфеты. «Вам нечего бояться, глупцы, — Оскар выходит на крыльцо. — Я вовсе не желаю вас свергать или унижать. Я пришёл полюбоваться распустившимся цветком — и он превзошёл все ожидания. Большего мне не нужно». Дверь отворяется от себя, ручка полированная, благородного изгиба, и почти сразу они сталкиваются головами: Оскар и Алина. Девушка, видимо, спешила, не срываясь в бег из соблюдения этикета, но и не семеня, и влетела на крыльцо одним махом — рассерженная, с искрящимися глазами, как тонкая ослепительная молния. Воспитание не позволяет ей гневаться, кричать и браниться, хорошо её вышколили. И всё же нет той безучастной замкнутости, что у некоторых выросших в Круге: лазурь глаз ярка и эмоциональна, и потаённые, но не отпущенные в пустоту чувства направляют шаги. Прелестная девочка. Будь она полноправным Хозяином, как её сверстники, выросла бы такой же ограниченной. — Это вы! — выпаливает Алина, сразу узнавая гостя. Проглатывает острогранные восклицания, отступает, как перед преградой, но которую можно перескочить с шестом. Понижает голос, звеняще проговаривает: — Я не знаю, как так вышло, но это вы, верно? Я... я даже не догадывалась. — Миру мир, миледи! — вскидывает ладони Оскар. — Позвольте хоть объясниться. А отколе не понравится оправдание — так там давайте волю гневу, лишь выслушайте до конца. — Хорошо. — Играть нет толку: во-первых, актриса из Алины никудышная, во-вторых, она в смятении, но не в ненависти, а потому открыта к разговору. Сдвигается ещё назад, чтобы он мог пройти, и невесомым жестом указывает в сторону сада. Решает держать себя в руках. Умница. Дождь ещё не начинается. В саду — вишнёвые деревья, мягким ореолом окутывают ограду, создавая внутри собственный забвенный мир; здесь нет лишних ушей, нет охранников, сюда даже посмел бы кто-нибудь напасть. Для верности Алина отводит чуть дальше, к самим деревьям. Сероватое небо хнычет над ними, ждёт разрешения слезами разразиться, и ветер поднимается изредка и то порывами, кусает край светленького девичьего пальто. Алина останавливается лицом к Оскару, смотрит как на неизвестный элемент знакомого пейзажа — не настраивает себя заранее плохо, но и прикоснуться побаивается. Наблюдает со стороны, не подступая. — Что вы сделали для моей матери? — спрашивает она негромко и с краешка начиная. Оскар не видит смысла скрывать. — Помог немного продвинуться в положении. Не боле того, но по законам Круга — преступление. — И в награду за это могли получить что угодно? — Именно, — бледных губ касается полуулыбка. — Что угодно. У неё сапфировые очи, в них утренние блики и вечерние заводи. — И вы выбрали меня? — падает в воздух и расходится вибрацией. Девочки не было всего с час. Она, должно быть, с кем-то поговорила, но вряд ли раскрыла присутствие Оскара — может, краем темы зацепились. И всё же примчалась сразу, таить не любит: смышлёная девочка, да и честная, прибежала разбираться. Пока все качества Оскара более чем устраивают. Он складывает руки за спиной и начинает рассказ, ведь речь — единственный способ построить мост между собой и человеком: — Сперва наперво вы должны ведать, мисс: я пробудился множество лет назад, века уже по земле скитаюсь. Иногда нахожу Хозяев, иногда нет. За годы странствий успелось целостно собрать те черты, в коих я нуждаюсь при выборе Хозяина. И мало кто достоин. Говорю не из нескромности, а из трезвого взгляда — достаточно навидался. Когда ваша матушка сказала выбирать награду, я сообщил, что однажды приду его искать, и вышел во двор — в этот самый сад, в коем мы с вами сейчас стоим. То было пятнадцать лет назад... Не то чтобы я всматривался. Однако там же, на пороге, меня нагнало дитя, очаровательное и невинное, человеческий ребёнок четырёх лет от роду. Протянуло вишнёвый цветок. Я тогда лишь на руки её поднял и понял, что вот он — Хозяин, с которым я желаю заключить Договор. Алина молчит, не прерывая. Внимательно смотрит и слушает, и значения отпечатываются в зрачках, как разнокрасочные татуировки. — Конечно, той девочкой были вы, — легко продолжает Оскар. — Я бы не стал принуждать ко взаимной клятве, тем паче ребёнка. И Договор был запечатан, и вы стали моим Хозяином, как я — вашим Оружием. Не удивительно, что вы забыли, ведь события давние совсем. И смиренно прошу прощения, что не объявлялся столько лет. Я посылал весточки, однако те едва ли доходили, намёками и сказками. Предвещая вопросы: сожалею я, что вам пришлось столько стерпеть. Безрадостное детство, должно быть, вышло. Однако рад вновь видеть вас, ещё и подросшей, и в добром здравии. Что ж, покорно слушаю ваше мнение. Алина молчит. Долго. Пожалуй, целую вечность — смотрит и молчит, и думает-думает-думает. Оскар терпеливо стоит напротив, не шевелясь под вскриками ветра. Листва шелестит над головами, лето — близко, но ещё недостижимо. Девушка резко мотает головой, стряхивая оцепенение. — Спасибо за рассказ, — начинает она, и вдруг оказывается ближе. Ментально, не физически, но того достаточно: проба в доверие. — Я, если честно, плохо понимаю, как к такому относиться. Значит, я всё же Хозяин. И пока не представляю, как себя дальше вести. Но — спасибо. Что пришли. Я тоже рада видеть вас здоровым и целым. Оскар, Агарес, «Похититель душ» — в лёгком поклоне касается ладонью груди, и Алина улыбается. По-доброму, как может незапятнанная душа, способная прощать. И впрямь выросла славной маленькой леди. Всё ближе становится дождь.