Байки деревни Скрытого Листа

Ирука состарился внезапно. Совершенно внезапно для всех. В одночасье. Ещё на свадьбе Наруто взгляды всех свадебных гостей то и дело невольно отвлекались от молодой пары, и приковывались к Умино. Его так и хотелось обласкать взглядом… Такой он был весь… Необыкновенный. По-прежнему тихий и сдержанный, но столько в нём, в его тёмном сияющем взгляде было всего невысказанного, затаённого. Точно вода лесного озера, таящего в себе какую-то нерассказанную миру сказку. Ясный весь, чистый, свежий, совсем ещё юный, несмотря на всю нелёгкую тяготу, что выпала на долю сэнсею. Несмотря на всё, чего пришлось ему в жизни хлебнуть. Его глаза по-прежнему сияли, словно чунин видел перед собой незримое другим, невысказанное, но что вот-вот сбудется, настанет, случится… Ирука ждал. И это счастливое ожидание словно легло ему на плечи, укрыло Умино от неумолимо проносящегося потока времени, не давая расписать юное лицо морщинами, вплести в чёрные волосы седые нити, а глаза — припорошить пеплом сгоревших надежд… Когда войне настанет конец, я ведь смогу вас о чём-то попросить? «Конечно» — ответил он тогда Какаши. И с тех пор, как бы ни было больно и круто, и туго, как бы трудно им всем ни приходилось, губы Умино всё время трогала неуловимая счастливая улыбка. — Вы, Ирука, как солнечный зайчик, — говаривал ему и не раз Ширануи, покусывая неизменный сенбон. — Вроде, и не солнце, а взглянешь — и тепло. И щурил невозможные свои глазища, приглядываясь внимательно. А Умино улыбался ему — широко и тепло. И исчезал, не разрешая ходить за собой и до дому провожать. Когда войне настанет конец… Какаши попросит его о чём-то… Конечно же о том, о чём то и дело переспрашивали они с Копирующим друг друга взглядами, потаёнными и долгими. Украдкой и исподтишка. Однажды только, в тяжёлый пересменок слепого и кровавого дня, наполненного болью и смертью, в госпитале Какаши наконец заговорил. Умино замешкался что-то у него в палате. Перевязка Копирующего закончилась и Какаши попил воды сухими спекшмися губами. А Умино никак не мог покинуть его палату, хоть и знал прекрасно, что его везде ждут, везде он нужен, рук не хватало в операционной, в перевязочной, в приёмном покое… Но он всё что-то поправлял на тумбочке возле койки Какаши, осматривал, переставлял… Тёмные глаза под дремотными тяжёлыми ресницами из-под полуприкрытых век следили за Ирукой внимательно, не отрываясь… — Вам что-нибудь ещё нужно, Хатаке-сан? — пальцы чунина так и мяли сброшенные на пол отработанные бинты, перепачканные в сукровице и гное затянувшихся ран генерала. Какаши поднял на него взгляд. — Когда войне настанет конец, я ведь смогу вас о чём-то попросить? — Конечно…

***

Конечно… Конечно… Конечно… Конечно Какаши не мог ничего обещать ему и ничего просить у него тогда. Полыхала война. Весь мир шиноби был под угрозой исчезновения. Не до любви, остаться бы в живых. И всё-таки… Несказанное Какаши в тот раз так и мучало Ируку. Не давало спать и дышать. По его глазам Ирука мог, казалось, читать, как в открытой книге. Но… То, что не сказано, то и не существует, верно? Но верил, что самое чудесное — оно впереди. Да, Какаши был не мастер говорить, но он был шиноби, а шиноби слов на ветер не бросают. Лишь бы настал наконец этот мифический срок. Когда войне настанет конец…

***

— Вот и войне конец… Ирука вздрогнул, когда прямо у него над ухом кто-то произнёс вполголоса эти слова, что так долго жили у него в сердце, светились, как путеводный маяк, стоило Ируке хоть на секундочку закрыть глаза. — Вот и войне конец… Ирука обернулся. Сегодня в Резиденции было шумно, оживлённо. Какаши слагал с себя полномочия Шестого. Предстояли новые выборы и никто не сомневался в их результате. И Наруто ходил по деревне торжествующий, тая в себе радостное ожидание счастья, которое наступит вот-вот, уже скоро. Совсем как Ирука. Слова эти произнёс Конохомару. Он держал в руках документы, подписанные Шестым, с этой минуты — бывшим Хокагэ. Не то что бы Какаши не считали миротворцем. Но он всё равно был символом совсем иной эпохи. Эпохи, которая с нынешнего дня уходила в прошлое. При Наруто Коноха однозначно станет иной. Станет сильней экономически и политически. Но прежней боевой мощи не вернуть. Чем-то придётся пожертвовать для будущего. Но войне пришёл конец. Не какой-то конкретной войне, а войне как идее, форме существования шиноби в мире. Это было совершенно верно. Ирука поднял потемневший взгляд на Какаши, всё ещё сидевшего в кресле Хокагэ, словно не верившего, что его управлению пришёл конец. Плохо ли, хорошо ли правил Какаши Конохой — он правил ею. Это было. И невозможно было просто встать с кресла Хокагэ и забыть об этом. Какаши тоже поднял рассеянный взгляд на Ируку. Бесспорно, слова Конохамару он тоже слышал. — Что вы, Ирука-сан? — рассеянно спросил Какаши. Ирука пожал плечом, а рот у него невольно повело набок. — Жду ваших распоряжений, Хокагэ-сама. По привычке. Какаши улыбнулся и уронил лицо в ладони. Он был ужасно рассеянным и уставшим, как человек, долго и надрывно бежавший, сам не зная — зачем и куда. Конохамару вышел и бесконечно долго закрывал за собой дверь. У Умино дрогнули губы, стукнуло в груди, так больно и горячо обожгло сердце. Даже заговорить удалось не сразу. — Хокагэ-сама… Какаши… Он что, ничего не скажет ему? — Я больше не ваш Хокагэ, Ирука-сан, — произнёс, не отнимая рук от лица, Какаши. — И больше не смею вас задерживать… Как захворавшая птица, открыв широко рот, Ирука вышел из кабинета Хокагэ, наощупь долго, как и Конохамару, закрывая за собой дверь. От слёз, стоявших в глазах, было не понять, был ли в коридоре кто, видел ли кто-нибудь Умино в таком состоянии. Кажется, кто-то довёл его за руку до пустующего в этот час штаба. И оставил там одного. Ирука не помнил. Сначала кричал, бессмысленно, как животное, которое бьют палкой наотмашь. Потом и голос пропал, и накипевшие на глазах слёзы так и не смогли пролиться. Ирука метался-метался по штабному помещению как помешанный, щупая руками столы и скамеечки, точно впервые здесь очутился, а не полжизни проработал. Потом споткнулся обо что-то, упал и затих.

***

Постарел Ирука очень быстро. В одночасье. Совершенно неожиданно для всех. И никто не понимал, почему. Шептались тайком, что сэнсей пережил краткое помешательство, лежал месяц в госпитале, да не в общей палате, а в отдельной, куда вхожа была только Цунадэ и мозгоправы. Кто-то не верил в эти слухи и плевался. Ирука ведь был совершенно здоров и по-прежнему деятельно управлял Академией шиноби. А что сдал сильно — так и работа у него была не сахар. Бывший Шестой Хокагэ точно знал, что Умино-сан и правда лежал в той самой отдельной палате. Он приходил каждый день и просился повидать. Но неизменно слышал в ответ, что сэнсей его видеть не расположен. А выписавшись, Ирука и вовсе подал в отставку. Прошение завизировал уже Седьмой. Его принёс Узумаки кто-то из генинов. Сам Умино даже подойти к дверям этого кабинета не смог себя заставить. Единственный раз в жизни сэнсей смалодушничал, но Наруто извинил ему это. Он тоже понимал… Может быть, единственный в Конохе понимал, что произошло и что поправить этого ничем было невозможно. Как ничего нельзя было поправить и в его собственной пустой и невыносимой жизни. — Бедный Ирука-сэнсей… Бедный Какаши-сэнсей… Шептал Наруто, сжимая виски похолодевшими пальцами и глядя тоскующим взором из окна своего кабинета куда-то далеко, в невозвратимую неоглядную даль, куда скрылось от него его собственное легконогое счастье.

***

Ирука постарел в одночасье… Никто не знал, почему…