Байки деревни Скрытого Листа

Пьянка накрывалась медным тазом… Такой неутешительный вывод был очевиден всем ввалившимся в комнату Копии ранним осенним солнечным утром джонинам, кому не повезло нынче узреть лежавшего у стенки закутанного с головой в одеяло Какаши Хатакэ, не подававшего признаков жизни и болезненно мычавшего что-то неразборчивое на любые попытки достучаться до джонинской совести. Дело, судя по всему, было скверное. А ведь Какаши Хатакэ нынче был именинник! И в предвкушении грандиозной попойки (не шуточки ведь, для джонина уровня Какаши каждый день рождения, до которого удавалось дожить, был равносилен чуду) вся шинобья стая товарищей упоённо почесывала носы уже за месяц до события! И на тебе! — С Ирукой поругались, что ли? Подобные предположения заставляли народ бледнеть и нервно почёсываться. В тесно спаянной джонинской семье всяк знал, что Хатакэ был позорно и безнадежно влюблён. И что собирался открыть свои пламенные чувства (в которых не сомневались даже конохские мухи, в изобилии населившие деревню этим знойным летом) их предмету как раз накануне долгожданной даты. Чтобы, так сказать, в новую жизнь с новыми силами! — Он что, его отверг? Это, в свою очередь, казалось просто-таки невероятным. Уж как таял Умино под огнём взглядов Копирующего, можно было песни писать. Генма иной раз даже жаловался, что в комнате миссий аж находиться делалось невозможным, когда Какаши приходил сдаваться. Температура в помещении, открытом всем ветрам и где ни зимой ни летом не закрывались окна, мгновенно подскакивала на несколько градусов. Но, с другой стороны, Ирука ведь был чунин, существо практически с другой планеты (да, и до их отсталой Конохи доходили порой модные книжонки психологического пошиба, например, «Джонины с Сатурна, чунины — с Альфы Центавра» за авторством небезызвестного Джирайи). А стало быть, психологию поведения Умино ни одному честному простому джонину постичь было невозможно. «Чунин, кто разгадает душу твою…» это ещё Второй Хокагэ писал в своих мемуарах. Значит, тоже не мог понять. А уж им-то куда? Но что же тогда случилось у Какаши? — Какаши, — вытолкнутый в спину выборным лицом от джонинской группки, Генма нервно гонял во рту сенбон, присаживаясь к Какаши на скорбное ложе, — ну, чо ты вот как я не знаю прям… Ну будь мужиком… Всякое бывает, ещё помиритесь сто раз… Какаши дёрнул пяткой, но головы из-под одеяла не высунул. Генма оглянулся. Парламентёр он, конечно, был так себе. И о любви и её странностях рассуждать был не привычный. Но у остальных-то с этим было ещё хуже! Шиноби же. Генма вздохнул, помялся, и решил зайти с другого боку. — А если, знаешь, мы сейчас к Ируке сгоняем и всё ему сами объясним? Может, он не понял просто, что ты ему там молол языком своим дубовым? У нас вон, Асума для этого дела есть. Он уж как-нибудь объяснит, что там к чему. Не зря ведь женатый. Асума, на которого в этот момент с упованием и робкой надеждой воззрилось всё благородное общество, побледнел, но не дрогнул. Хотя сам во время объяснения Куренай в любви упал в обморок. Молча. И очнулся уже женатым. Но и в ответ на это заманчивое предложение из-под одеяла до слуха шиноби донеслось только тяжкое, на грани предсмертного хрипа, сопенье. — Ну, хочешь, подарок какой-нибудь ему принесём, а, Копия? — принялся улещивать Ширануи. — Шоколаду или саке. Ирука хлебнёт глоточек, там, глядишь, и договоритесь… — У-у-у… — донеслось из-под одеяла. С такой мукой мученической, что бесстрашные джонины в едином порыве дрогнули. Что ж там такое стряслось у Копирующего с его ненаглядным обожэ? Неужто… Самое страшное? При мысли о том, что его собрат по оружию столкнулся с самым ужасным, что страшнее смерти, - с изменой любимого, у Генмы даже нос покраснел от гнева. — А даже если Умино тебя и на хрен послал, так что теперь, переживать что ли ещё из-за этого? Не любит, да и чёрт с ним. Ещё сто таких найдёшь! — Что-о-о??? Солдатское одеяло с незатейливым узором из сюрикенов взметнулось вверх и глазам всей джонинской братии предстала картина маслом того, что под ним скрывалось. Ирука, как оказалось, в гневе был страшен! — Кого это ты себе ещё найдёшь? — рычал зверем обычно кроткий и сдержанный на язык Умино, дубася наотмашь кулаком по лохматой башке Хатакэ, выскочившего из пододеяльного плена красным и всклокоченным и ничего не понимающим. — Иру! — скулил Хатакэ, не пытаясь увернуться. — Да Иру же! Я ни в жизнь никогда! Голые мосластые конечности Копии красноречиво переплетались с соблазнительными смуглыми коленками Умино, без всяких слов наглядно свидетельствуя, что вчерашние объяснения в любви цели своей достигли вполне. Любовники были вдохновенно голые и премилая сценка первой размолвки только красила тихое семейное счастье джонинской четы. Генма, вылетевший за дверь первым, красный и сконфуженный, прислонился к стене отдышаться. — Бля, — ржал и одновременно икал он. — Вот надо же было нам припереться в такую рань. Чего же удивительного, что счастливый первыми восторгами любви Какаши не пожелал раскрыть даже лучшим дружкам сюрприз, что таился с недавних пор у него под одеялом! Народ сгрудился на лестнице, не зная, что теперь делать и как быть. — Так а я не понял, пьянка-то будет всё-таки? — наконец раздался чей-то робкий голос, выражая тем самым все глубинные и потаённые народные чаяния. И словно в ответ на это, дверь приоткрылась и рука Какаши в черной гловелетте высунулась через порог с зажатым в ней туго набитым кошельком. — Киньте где-нибудь свои задницы, — глухо проворчал джонинской голос, как будто Какаши было трудно говорить потому, что на шее у него висел, обнимая, некий безымянный груз. — Мы попозже подойдём. Генма, свирепо закусив сенбон, проинспектировал содержимое кошелька и свистнул одобрительно. — На две белые горячки точно хватит. Пойдём, народ! Пусть их тут воркуют. Нам больше достанется. И народ с радостным гомоном отвалил в сторону ближайшей рыгаловки. В самом деле! Каждый прожитый шиноби год следовало отмечать с размахом, даже если сам шиноби был не в силах вылезти из койки и миссия казалась невыполнимой. На то и даны человеку друзья, не так ли?