Boy with(out) love

— Чонгук, не зли отца. Ешь и одевайся. Ты уже опаздываешь в школу. Мать поет эту песню каждое утро и это уже стало рутиной. Каждое чертово утро я слышу, как не должен задерживать отца, потому что он спешит на работу, а по дороге должен отвезти меня на занятия. Но я уже давно не нуждаюсь в опеке родителей и тем более в этом одолжении — подвезти меня. На завтрак лапша, от которой уже тошно. Казалось бы, это блюдо можно есть всегда и оно никогда не надоедает из-за различных способов приготовления. Но не в моем случае. Моя мать не умеет готовить. Все, что в ее силах, — закинуть лапшу вариться и потом просто переложить ее в тарелку. Ничего более, не говоря уже о красивой подаче. Как будто завтракаю в столовой, хотя там ты хотя бы получаешь удовольствие от одного запаха и вида пищи. Там приятно от того, как тебе подают блюдо, — хотя бы с улыбкой на лице. Пресно. Не получалось сидеть иначе, кроме как с гримасой на лице. Из-за процесса пережевывания лапши начинал подкатывать ком к горлу. Я сделал паузу, отодвинув от себя тарелку и пытаясь медленно прожевать завтрак, чтобы тошнило не так сильно. Но это помогало не сильно: тошнота присутствовала по-прежнему. На заднем фоне слышался шорох, характерный тому, как надевается одежда, какой-то металлический звон, звук сапожной застежки. — Чонгук! — услышал я из коридора. У меня не было возможности ответить, иначе завтрак оказался бы на столе в не очень презентабельном виде. — Господи, что за придурок, — отчаявшийся голос был позади меня. Далее я ощутил, как меня рывком потянули за капюшон кофты, из-за этого резкого движения я поперхнулся и закашлялся, подрываясь на ноги. Я чувствовал, как теряю равновесие. — Сколько ты будешь медлить?! Благодаря позывам я понял, что мне срочно нужно в ванную. Под сопровождение криков матери я всё же опустошил желудок от съеденного, и мне на мгновение стало легче, но длилось оно недолго. Я никогда не отличался крепким здоровьем, поэтому, если мне становилось плохо (а так случалось часто), то это продолжалось достаточно долгое количество времени. Хотя такая стрессовая утренняя ситуация, как ни странно, придала сил, и я вылетел из ванной, залетая на кухню. Мой взгляд тут же наткнулся на тарелку с недоеденным завтраком. Да такую пищу отказались бы даже бездомные есть, настолько это было отвратительно. Я возненавидел это всей своей душой, потому, схватив тарелку, я открыл мусорный ящик и просто перевернул блюдо с содержимым, отправляя это в пакет с остальными отходами. Эта лапша была непригодной к употреблению с самого начала. — Ты что делаешь?! — заорала мать на ухо, хватая меня за локоть и пытаясь остановить. Но было уже поздно: я как раз успел опустошить тарелку и оставить ее практически чистой. — Спасибо, это было ужасно, — признался, глянув на нее через плечо, заставляя ослабить хватку. Чтобы мои слова звучали убедительнее, я натянул милую ухмылку. — Неблагодарный! Я тебя кормлю с утра, хотя ты уже далеко не маленький мальчик! Отец тебя, здорового лба, отвозит в школу! Мы все из-за тебя опаздываем! Как тебе не стыдно? Разве мы тебя таким растили? Она продолжала высказываться в мою сторону самыми нелестными словами, что только знала. Я же в это время одевался, стараясь не слушать ее голоса, хоть и прекрасно его слышал, ведь мать ходила за мной по пятам. У нее была особенность, которая заключалась в том, что она могла переключиться с одной тему на абсолютно другую, при этом находя, за что высказывать. Теперь тема о завтраке сменилась моим гардеробом, точнее тем, что вещи не были поглажены. Белая рубашка была мятой, ведь я особо не старался над тем, чтобы, сняв ее, аккуратно развесить ее на плечики. Нет, я просто скомкал ее и кинул на стул. То же самое было и со штанами. Разве что пиджак выглядел более менее нормально, хотя он тоже был мятым, но из всей школьной униформы он выделялся более относительной опрятностью. Натянув вещи на себя, я обернулся на родительницу. Мой взгляд не выражал ничего, кроме фразы «Что-то еще или твой список обвинений наконец подошел к концу?». А она стояла, поджав губы. Я посчитал это идеальным моментом, чтобы уйти. — Почему у всех нормальные дети, а у нас родился такой сын? — последнее, что я услышал, перед тем, как хлопнуть входной дверью.

***

Ненавистный дом сменился не менее ненавистной школой вместе с отвратительными одноклассниками. Наверное, хуже возгласов мамы были только сплетни и взгляды с разных сторон. Я всегда подавлял в себе желание больше не появляться в этом здании, но как бы я не презирал это место, нахождение здесь было моей обязанностью. И я принимал это. Меня раздражают те выскочки, которые считают, что смогут добиться чего-то, при этом бездельничая. Я не могу сказать, что добыл в школе каких-то действительно ценных знаний, но мои оценки в аттестате показывают, что всё-таки обучение дает какие-то результаты. Но осознание того, что человек нуждается в учебе и получении новых знаний не отменяло того, что я не хотел находиться в школе. С каждым взглядом в свою сторону я чувствовал себя всё более неуверенно. И хотя какая-то часть меня была, наверное, уверенна в том, что со мной всё в порядке, то что-то глубоко внутри внушало, что мне нужно ненавидеть себя. Я словно заперт наедине со своими комплексами, вызванными этими взглядами, в клетке. В клетке под названием «я». И это угнетало сильнее всего. Потому что, как только я находил хоть какое-то утешение, что мои комплексы навязаны, и что я не так уж плох, буквально сразу же находился человек или любая другая вещь, доказывающее обратное. И я действительно ненавидел себя. Мои запястья изрезаны, а старые раны не успевали заживать, так как с каждой панической атакой освежал их, покрывая новыми порезами. И что самое интересное, я действительно видел в этом выход, как в порыве истерики, так и после нее. Глядя на раны, что покрывали мои ладони, я осознавал, что не справляюсь без этого от своих мыслей. Я находил выход в физической боли от душевной. Не знаю, сколько бы мне понадобилось времени, чтобы успокоиться. Но задыхаться от своих слез и эмоций я не собирался. Как-то в один из, казалось, обычных вечеров, мои родители устроили большой скандал, который оставил большой след в моей памяти. В тот день отец впервые поднял на меня руку. Я тогда осмелился встать на защиту своей матери. Но обернулось это тем, что я был виноват из-за своего поступка. Был виноват, что позаботился о матери. Позже отец объяснял содеянное тем, что я попал под горячую руку. Конечно, ведь такой поступок имеет свое оправдание, но только не для меня. А мать ругала из-за того, что я лез не в свое дело. Но единственное, чего я хотел, это защитить ее от гнева отца. Наверное, именно с тех пор я абсолютно был недоступен для моих родителей. Именно недоступен. Я не пускал их в свою личную жизнь с того момента. Воспоминания об этом и родительских скандалах (в которых я, кстати, больше не принимал участия) подавляли любые желания. Мне не хотелось абсолютно ничего, я чувствовал, как окунаюсь в депрессию, не имея спасательного жилета. Его просто не существовало. И, словно бы депрессия была глубоким бескрайним океаном, погружаясь в нее, я не слышал ничего. Я задыхался в собственных эмоциях и мыслях об этом снова и снова. Но иногда мне всё-таки удавалось сделать тот такой необходимый вдох. Я делал это, проводя время со своими знакомыми. Выпивка и была тем спасительным глотком кислорода, я давал волю своим действиям и мог даже выдохнуть на какой-то период времени, хотя позже все равно приходилось возвращаться в реальность. Это больнее, чем кажется, и я совсем не задумываюсь о последствиях, когда договариваюсь с друзьями о встрече и о том, сколько бутылок брать на вечер. Об исходе не думают и мои родители, ведь они совсем не знают, где я пропадаю вечерами. Иногда приходится пользоваться своей тягой к знаниям, чтобы врать, что я на курсах математики, а вместо этого делаю такие нужные глотки воздуха в виде алкоголя. Но нужно признать, что им просто без разницы, где их сын. Ведь они даже не видят, в каком состоянии я возвращаюсь. Чаще всего они уже закрываются в своей комнате к этому времени, изредка спрашивая, не высунув и головы, все ли в порядке. И одного моего несвязного мычания достаточно для них. Это заставляет пустоту внутри меня разрастаться еще больше. Возвращаясь к пребыванию в школе. Здесь я бесцельно провожу время, иногда, от скуки, пытаясь понять, что так усердно объясняют нам учителя. Бесполезно также потому, что я здесь ни с кем не общаюсь. Школьный психолог говорит (хотя, скорее, выносит вердикт, как болезнь), что я интроверт и социофоб по натуре, но мне нет до этого дела. Называйте, как хотите. Я не хочу и не буду взаимодействовать со своими сверстниками. Честно сказать, я даже не всегда отзываюсь на свое имя, но делаю это специально, чтобы меня не трогали. Чаще всего просто оглядываюсь, не произнося ни слова, и этого достаточно, дабы от меня отстали. Наверное, таким образом, я делаю так, что это читается на моем лбу. Но сегодня я даже заинтересовался. В нашем классе появилась новенькая, но я не постарался запомнить ее имя. Какая разница, если уже в конце этого года мы окончим школу и разойдемся. Однако преподаватель по английскому так активно пытался навязать свою точку зрения, будто мы все должны принять ее как свою, что меня это стало раздражать. Почему к ней должны относиться как-то по-особенному? Почему это так важно? Так или иначе, я не нашел ответа на эти вопросы. Учитель посадил девчонку прямо передо мной, и теперь мой взгляд упирался в ее идеально заплетенную косу. Цокнув языком, я поправил челку, чтобы прикрыть свой лоб, и принялся слушать английскую речь на ближайшее время.