Морские волки, сухопутные крысы

      — Такая… страшная красота, — негромко покашливая, бормочет Адан, глядя вместе со мной в сторону горизонта. Горизонта, которого не видно — всё, что дальше пары сотен метров, скрывается в неподвижном тумане.       — Да уж, плохо, что твой первый выход стал таким, мягко говоря, не самым удачным, — смеюсь горько я, откладывая в сторону ведро с щёткой.       Я люблю море. Я ведь люблю море? Сизая водная гладь, что точно зеркало, молчит. Не даёт на это ответа. Только лениво перекатывается мелкой рябью и скрывается в молочной пелене. Яхта «Честер Берри» недвижно стоит посреди этой пелены.       — Силовой установке переломило коленвал, основная рация была разбита, борт идёт бейдевинд*, — повторяю я вслух, будто чтобы убедиться, что я не сплю и что этот кошмар моряка происходит с нами наяву. Ветер градус в градус против нашего курса… Впрочем, когда он едва дотягивает до одного узла, это перестаёт иметь значение. Мы застряли почти что в штиле.       — Боюсь, оттого, что ты это повторишь ещё пару раз, ветер сильнее не станет, — Адан опирается на леер*, смотрит вниз с борта, а затем снова гулко кашляет.       — Ты смотрел в каюте, есть там хоть что-нибудь от кашля?       — Что, налепишь мне горчичников? — смеётся он.       — Если надо будет — налеплю. Первый на рот, чтоб ехидничал меньше.       — Молчу, молчу, — Адан делает секундную паузу и добавляет, — зовут в кают-компанию. Ужин готов.       — Хорошо. Возвращайся тогда, я сама капитана позову. Он не в духе, да и ты тут мёрзнешь только.       — Не буду спорить, — Адан заворачивается покрепче в свою куртку, — боюсь, он меня как-нибудь съест за ужином.       — Ты ему сейчас не интересен. Хотел бы он кого-то убить — механик был бы первый на очереди.       Адан кивает и спускается с палубы. Я поднимаюсь, отряхиваюсь и на минутку замираю, глядя на водную гладь. Уже не первый раз в море, но только сейчас вижу её такой спокойной…       — Тебя там загипнотизировало?       — Да, что-то вроде того.       Так тихо и мертво. Ни огня в тумане. Ни одна чайка не прокричит. Всё, что есть — медного цвета солнце, еле проглядывающее временами сквозь туман. Мы плывём посреди пустоты. Посреди воды, которую невозможно пить, на посудине, которая едва ли движется.       Вздохнув, покидаю борт и иду к капитанскому мостику. Внутри душновато и глухо. Тишина разбавляется какими-то жужжаниями в электронике радиорубки да шелестом бумаги. Честер сидит за своим столом над журналом и картами.       — Капитан, зовут в кают-компанию* ужинать.       Он отвечает после продолжительной паузы, не отрываясь от карты:       — Я понял, Ахой. Спускайся, я сейчас подойду.       — Не знаешь… сколько нам ещё до берега? — осторожно спрашиваю я. Он оборачивается и тут же бросает грубо мне в ответ, сдерживая нервный тон:       — Милая моя, позволь мне закончить, тогда я и скажу, сколько. Оглашу за общим столом, — он отводит глаза и добавляет поспокойнее, — не задавай такие вопросы под руку, ладно?       — Вас поняла.       — Иди, я догоню.       Я послушно покидаю капитанский мостик и иду в кают-компанию. Капитана можно понять — мы дрейфуем пятый день, запасы провизии даже с явной экономией подходят к концу. Сигналы SOS уходят в пустоту, а из-за штиля и безумного тумана, что стоит вокруг все эти пять дней, даже нельзя быть уверенными в том, куда именно мы плывём.

***

      В кают-компании шумит плита, негромко играет какая-то пластинка. Дани и Боб, механик и радист, молча коротают время, играя в карты. Тоно, угрюмый здоровяк-старпом*, глядя в иллюминатор на застывшее, как на картине, море, курит папироску, заполняя и без того душное помещение противной вонью.       На диване двое в пледах — сразу видно сухопутных крыс, которым кусок в горло не лезет с непривычки, даже в отсутствие качки: мой простывший приятель Адан, с которым мы успели на борт, чтобы эвакуироваться наконец с побережья, и разведчик под кодовым именем Кей, ради которого пришлось задержаться в порту, подставив судно под удар. Думаю, в его сумке действительно есть что-то важное, раз из штаба приказали забрать его любой ценой, и Честер не стал с этим спорить…       — Ахой* команде.       — Ахой, Ахой, — добродушно усмехается механик себе в усы и с размаху швыряет остатки своей руки на стол. — Шестёрочки тебе на погоны, родной!       — Ах ты бандит старый, — с горькой иронией в голосе тянет Боб, собирая со стола карты.       — Да ладно тебе, не на морскую корону играли. Наложить всем макарошек — несложная задача, так что ты с ней справишься, — Дани хлопает товарища по плечу, пока тот встаёт, направляясь к кухне. — Эй, юнга, падай сюда. И вы, с-парни, тоже усаживайтесь, — механик явно едва сдерживается, чтоб не называть их «салагами». — То, туши свою шарманку, у нас ужин как-никак.       — Последняя затяжка, — бурчит старпом в ответ.       — Ты ведь знаешь, что капитан будет ворчать за курение в кают-компании, и всё равно продолжаешь.       — Старик, у меня нервы не железные… — по-бандитски хрипло протягивает Тоно, туша папироску. — Я всё понимаю, но как в таком положении ты предлагаешь быть? Сесть на диван и в пледик закутаться?       Адан бросает на меня вопросительный взгляд, кивает в сторону громилы-старпома. Я только развожу руками — что поделать, на этом борту хоть кто-то один, видимо, обязан быть ворчливой задницей.       — Что на этот раз? — спрашиваю у Боба, что крутится у печи с посудой.       — А ты как думаешь? — протягивает он, расставляя на столе пару тарелок для Тоно и Дани. В тех — по скудной порции макарон с тушёнкой. Правда, эта тушёнка больше напоминает собачий корм. Думаю, в какой-нибудь стране этому морскому блюду обязательно должны уже были дать какое-то особенное название. В духе «паста иль маре» или, может, что-то вроде «последней надежды экипажа судна, почти неделю лежащего в дрейфе…».       — Что, юнга, нос воротишь? — недовольно обращается ко мне Тоно, когда я получаю свою порцию.       — Никак нет. Не привыкать.       — На суше-то, небось, лучше кормят?       — Нет, не лучше. Что угодно лучше пресных галет с водой сомнительного вкуса. Приятного аппетита, старпом, — он не первый день за какие-то грехи меня муштрует, так что я спешу уйти от этого разговора.       — То, не мучай юнгу, мы все тут на нервах, — с усмешкой добавляет Дани.       — Старпом, я прекрасно знаю твоё отношение к новичкам и людям с земли, но не в нашем положении сейчас за обеденным столом с кем-либо воевать, — заявляет капитан, спускаясь к нам. — Мы здесь в одной, как видишь, лодке, так что прекратить препирания с юнгой.       — Так точно, капитан, — бурчит в ответ после небольшой паузы старпом и принимается за еду.       — Я целых полгода с этими юнцами топтал землю и, скажу тебе, что на берегу сейчас ничуть не лучше, так что будь добр, пожалуйста. У нас здесь сегодня неплохой ужин, если смотреть на ситуацию, в которой мы оказались.       — Капитан, а позвольте спросить, — ловко вклинивается своим насмешливым тоном в повисшую тяжёлую тишину Дани, — мы тут с Бобом всё хотели узнать, ваша ли заслуга имя вашей племянницы?       — С чего бы? — капитан снимает китель, вешает его у входа в свою каюту и садится во главу стола.       — Ну, а как ещё? Или у вас в роду ещё моряки были? — довольно щурится Дани, запуская в рот полную ложку варева.       — Нет, не было. Это сестра постаралась, — Честер бросает мельком взгляд на меня. — Говорила, мол, чтоб приезжал к ним и вспоминал о море. А я на гражданке только и хотел, что отдохнуть от него немножко, пока на сушу сходил, — он опускает глаза в тарелку и делает задумчивую паузу. — Да, на гражданке всё как-то получше было, поспокойнее.       — Куда уж спокойнее, за окном самый всё максимально спокойно, — горько усмехается старпом.       — Так всё же, капитан, вы косвенно причастны к её имени или нет? — не унимается механик.       — Кончай хвостом вилять, дед, — Боб тычет его локтём в бок, — не он назвал — значит, не он. Значит, посуду мыть тебе.       Большая часть стола после этих слов чуть веселеет и улыбается. Только для меня упоминание матери отзывается тянущим чувством в груди, от которого улыбаться совсем не хочется.       — Капитан, какие расчёты, сколько до берега? — прерывает расслабленную атмосферу старпом, глядя на часы. Честер вздыхает.       — Шестьдесят миль. Минимум.       — А максимум?       — А максимум, я надеюсь, нам не светит.       — И всё же?       — Примерно девяносто пять.       — Много, — вздыхает радист. — Но хотя бы честно объясняет, почему мы этой игрушкой из запаски до сих пор никого не услышали.       — Штиль очень долго стоит, — добавляет капитан, глотая куски безвкусной тушёнки, — надеюсь, что это скоро прекратится. Обычно осенью в этих водах такого не бывает.       — Может, ещё раз залезть в машинное? — тоскливо спрашивает старпом.       — И что ты там хочешь на пятый раз особенного найти? Я больше поверю в то, что там по петле для каждого пришлют высшие силы, чем развороченный коленвал вдруг окажется налажен, — Честер бурчит, запивая ужин зверски крепким чаем, от которого в неразбавленном виде у меня, наверное, глаза бы высохли.       — Просто, как мне кажется, галсить под ветерок, который что дыхание старого деда, тоже не очень продуктивно.       — Пока запасов хватает ещё на несколько дней, остаёмся на борту. Поменьше точить тушёнки, побольше макарон, их с собой не взять. Если ситуация не изменится в лучшую сторону, то придётся садиться в шлюпку, но явно не сейчас, пока ещё есть какие-то шансы.       После слов капитана царит тишина. Все собираются с мыслями. Разумеется, ни мне, ни кому-либо ещё сидеть посреди моря в ожидании погоды не улыбается. Да только никаких других вариантов у нас пока нет.       — И всё-таки, солдатик, что у тебя за донесения такие? — обращается к сидящему по правую руку от меня разведчику Тоно, почёсывая макушку.       — Прошу меня простить, но я никому не могу этого сказать, пока не доставлю бумаги в штаб, — чёрт, где их только учат? Он, кажется, вообще не меняется в лице, что бы ни говорил и что бы ни творилось вокруг.       — Да ну? А если хорошо подумать?       — То, не дави на парня, — Дани приоткрывает дверью шкафчика, в которой прячется пара блестящих бутылок виски, забирает оттуда одну, — у нас своя работа, у него — своя. Кому машину времени включить?       — Мы ради его работы задержались перед выходом достаточно, чтобы нам шальная пуля повредила коленвал силовой каким-то образом, ты сам сказал.       — Ну, я в этом не уверен, это раз. А два — ты же знаешь, что это не его личная просьба, а приказ командования.       — Да, если хочешь это оспорить, то все вопросы ко мне, старпом, — капитан хрустит затёкшей шеей и пододвигает Дани свою пустую кружку. — Командование потребовало, нам за это, разумеется, полагается компенсация. Мне налей, будь добр.       — И где же теперь командование, которому так сильно нужны эти разведданные? — хмуро буркнул старпом, доставая из-за пазухи папиросу.       — Кажется, я ясно уже не первый раз говорю не курить в кают-компании, — после этих слов старпом хмурится и прячет папиросу обратно. — Я искренне надеюсь, что они уже в поисках нас. По крайней мере, если уж им нужны эти данные, то они точно готовы бросить силы на их поиски.       — Так значит, нас ищут?       — Я надеюсь, Ахой, я очень на это надеюсь.       — М? — кивает мне механик, протягивая бутыль с виски к моему стакану.       — Нет, спасибо, я совсем не в настроении, — я отставляю стакан в сторону.       — А мне… можно немного? — тихо спрашивает Адан.       — Нужно, родной. С таким кашлем лучше средства на этом корабле не найти. Только, уж извиняй, но закусывать нечем. Сам знаешь, мы сидим на последних остатках.       — Оно ясно, — бормочет Адан, глядя, как бодро льётся виски в его стакан. — Многовато будет…       — Пей давай, поправляйся, сухопутыш, — Дани улыбается и подмигивает ему. Адан неловко смотрит на остальных, затем на меня, после чего опрокидывает стакан в себя и морщится.       — Уф…       — Я, пожалуй, поднимусь на палубу, здесь душновато, — говорю я. Здесь и впрямь становится душно. Компания пьющих моряков явно сейчас не для меня.

***

      На палубе уже глубокие сумерки. Ничего не изменилось — всё тот же густой туман, всё то же почти идеально гладкое море. Только тусклый диск солнца за облаками сменился на едва заметно синеющее мутное пятнышко луны. Пахнет морской свежестью и совсем чуть-чуть тиной — в ряби вокруг нас виднеются мелкие плавучие водоросли.       Вот ирония. Всё своё детство играла в пиратов, всё юношество грезила стать юнгой. Бежала к этому судёнышку в поисках спасения от неминуемой смерти на суше. И такой горькой иронией теперь кажется мысль о том, что это море может стать нам всем — и мне в том числе — голодной и холодной могилой…       — Ещё один «спасите наши души» перед сном, Боб?       — Вот блин, — удивлённо косится тот, — ты же даже не обернулась, как узнала-то?       — А чего тут узнавать, у тебя одного боты тяжеленные железнодорожные, со стальным носком, за милю слышно.       — А ты наблюдательная малая, — чешет он затылок. — Ну да, я каждые полчаса повторяю и слушаю эфир. Сама знаешь — тут пропустить нельзя.       — Это ты и спишь там же?       — Ну да, — он пожимает плечами, — вдруг ночью кто-то на связь выйдет, не бежать же из каюты. Слушай… — он наклоняется и вполголоса, оглядываясь, спрашивает: — Тебе этот парнишка-разведчик не кажется каким-то странноватым?       — Да, но я думаю, это просто рабочие издержки такие. Им положено везде держать язык за зубами.       — Это верно, — Боб кивает и разводит руками, — ладно, извиняй, мне надо на пост, — и с этими словами быстрым шагом направляется к капитанскому мостику.       «И мне бы отправиться спать, наверное», — думаю я, но тут рядом появляется другой член команды. Добродушно хмыкает и протягивает мне кусочек солонины.       — На вот, юнга, жуй, — Дани садится рядом со мной на край палубы, перекинув ноги через край борта.       — Это из общих запасов?       — Ну конечно.       — А как же остальные?       — Ай ты, салага, — смеётся он, — а что остальные? Ты думаешь, То грозит голодная смерть? Да этот здоровяк может неделю на воде провести, и с него не убудет. А вот ты выглядишь так, что, кажется, после штиля ветер поднимется и унесёт тебя, что этот туман.       — Ладно, это имеет смысл, — соглашаюсь я и вгрызаюсь зубами в плотную, словно парусина, солёную плоть. После той ужасной тушёнки это похоже на пищу богов, не меньше.       — Там капитан… немного рассказал о тебе и жизни на материке, — осторожно добавляет механик, покачивая ногами, — не знаю, стоит ли об этом упоминать…       — Да ладно, я, что, похожа на маленькую плаксу, которая вся из себя ранимая внутри и боится говорить о том, что её беспокоит?       — Вроде нет, — Дани кивает. Я выставляю руки назад, запрокидываю голову, смотрю в муть туманного неба.       — Я не знаю, что с родителями. При эвакуации из дома мы разъехались — они хотели успеть забрать семью маминой сестры, и буквально через несколько минут мост на тот берег, куда они ехали, взорвали. Не знаю, погибли они или нет — мы тогда умчались с капитаном быстро, но среди опознанных жертв их не было, не было и похожего автомобиля, так что, надеюсь, они успели проскочить. Неизвестно, где они сейчас… надеюсь, всё ещё живы и где-то скрываются. Честер… капитан обещал найти их, как только мы доберёмся до базы.       — И вы уехали с твоим приятелем?       — Да, с Аданом. Его родители погибли за несколько месяцев до этого, дом был уничтожен вместе с ними. Мы с семьёй дали ему место, потому что пойти ему больше было некуда.       — По нему как-то видно, что, хоть он и сухопутыш, но успел повидать дерьмо, — Дани сочувствующе покачивает головой, — уж помоги ему тут не скопытиться.       — Думаю, этот кашель он переживёт.       — Смотри у меня, — механик подмигивает мне, поднимается на ноги и бодро рапортует: — Ну давай, я вернусь к остальным.       — Слушай, как ты только умудряешься улыбаться сейчас?       — А чего делать, грустить? — искренне удивляется Дани, да так, что брови выше лба лезут, — уж если тут все будут как-То ходить, мы перегрызём друг друга за день, никакой капитан не спасёт. Так что, мне кажется, чем веселее, тем больше шансов тут не сдохнуть. Ну или, по крайней мере, сдохнуть не унылой медузой. Даже если веселье это не совсем честное, — он немного тускнеет, говоря эти слова. — Ну давай, лучше спать иди, время в штиле тянется как резина.       С этими словами Дани исчезает в темноте. Уж что-что, а про время он не врёт. Да и что спать пора — тоже верно.

***

      — Лежи, горе-герой.       — Ты думаешь, это правда поможет?       — Всяко лучше, чем ничего, — с этими словами я леплю смоченный в тёплой морской воде горчичник на спину Адану. Ещё один, и ещё… Скоро места совсем не остаётся. — Вот так-то. Утром снимешь.       — Ох, ну и жгут они, — хмыкает и морщится он, — думал, они послабее греют.       — Тем для тебя лучше. Давай спать ложиться.       Мы тушим свет в каюте, ложимся на свои лежаки. Благо качки нет никакой. Совсем. Для «сухопутыша» вроде Адана — самая настоящая благодать.       — Ты не боишься всего этого?       — Не шибко. Пока Честер с нами, я не верю, что может случиться что-то страшное.       — Я тоже не верил, что со мной когда-либо может случиться что-то страшное, — деревянным голосом скрипит Адан в темноте, — а потом это… Что не так с нашим миром? С этой войной? Из-за чего она, и почему из-за каких бы то ни было причин должны страдать от неё люди, которые не сделали ничего плохого?       — Такие глобальные вопросы, и совсем никаких ответов… Я не знаю, что сказать.       — Конечно, не знаешь. Кто может оправдать такую несправедливость? Дьявол?       — Поэтому мы и плывём здесь. Чтобы помочь восстановить справедливость.       — Боюсь только, что в сумке этого Кея нет ни одного заклинания, которое бы собрало мою семью из кусков мяса, и даже, возможно, никакого, что нашло бы в два счёта твою… — голос Адана звучит особенно страшно в темноте каюты, когда только тяжёлые шаги по палубе нарушают тишину.       — Мне… стыдно перед тобой. За то, что я могу надеяться, что мои родители могут быть ещё живы.       — Дура, — шепчет он глухо, — ты же не виновата в этом.       — Я не уверена, не виновата ли.       — Не неси ерунды.       — Я… хотела бы хоть как-то сама исправить эту несправедливость. Как могу.       — Вроде бы это я выпил, а не ты. Перестань себя в чём-то винить. Я страдаю, Ахой, только от того, что ничего не значу. Все эти много месяцев я был для вас только обузой. И поэтому мне искренне непонятно, почему твой дядя ни разу не собирался оставить меня где-то в убежище на суше.       — Я сразу сказала ему, что так не пойдёт.       — Значит, собирался?       — Я никуда тебя не отпущу, пока мы вместе не решим эту дилемму. Война и несправедливость — дело рук не одного человека, а многих. Поэтому и разгребать придётся не тебе одному.       — Пока что я вообще ничего…       — Тсс. Сохраняй покой лучше. Давай ко сну, — я протягиваю руку и осторожно хлопаю его по плечу, — обещаю, мы обязательно вместе всё решим.       Адан недовольно хмыкает, вздыхает и замолкает. В тишине усталость быстро берёт своё, и под редкий стук сапогов по палубе я засыпаю.