Love you, love you, love you, love you
11 июня 2026 г., 21:08
Примечания:
И снова здравствуйте.
Предыдущая глава удалена. Я решила развить сюжет по-другому немного.
Музыка: Massive Attack — Angel
И внезапно весь особняк показался Юнги слишком маленьким для надвигающейся катастрофы.
Слишком узким — как гроб, сколоченный из предрассудков и старой крови.
Слишком душным — воздух загустел, точно сироп, пропитанный запахом лака и страха.
Слишком полным старого дерева, золота, мёртвых портретов и людей, которые до сих пор почему-то верили, что могут говорить с Чон Чонгуком о потере.
Они вообще не понимали, что это слово для него значит.
Потеря.
Не пустота.
Не боль.
Не грусть.
Для Чонгука потеря всегда была приказом. Раскалённым добела клеймом, выжженным на подкорке.
Уничтожить.
Вернуть.
Закопать всех, кто оказался рядом.
Юнги видел это слишком много раз. Слишком много безымянных могил и слишком много тихих, почти ленивых улыбок альфы над свежей землёй.
И сейчас, глядя на расслабленную позу альфы, на его чуть приподнятый уголок губ, на слишком спокойные глаза, Мин понял одну простую, ледяную истину:
старик уже мёртв.
Просто пока стоит.
Просто пока дышит.
Просто пока думает, что этот разговор ещё можно закончить словами.
— Продолжайте, — повторил Чонгук, и его голос растёкся по комнате, как дорогой, отравленный ликёр.
Голос мягкий.
Почти вежливый.
От этого становилось только хуже.
Старик молчал.
Несколько секунд он смотрел на главу клана так, будто пытался найти в нём хоть что-то человеческое, хоть маленькую трещину, через которую можно было бы просунуть оправдание, страх, здравый смысл.
Не нашёл.
У Чонгука на лице была улыбка человека, который уже всё решил и теперь просто ждёт, когда собеседник сам выберет форму своей гибели.
Юнги тяжело выдохнул, чувствуя, как усталость свинцом разливается по плечам.
— Чонгук.
Альфа не посмотрел на него. Лишь чуть склонил голову к плечу, продолжая гипнотизировать старика.
— Не вмешивайся.
— Я не просил разрешения, — отчеканил Юнги, и слова упали в тишину, как гильзы на мраморный пол.
Теперь посмотрел.
Медленно.
Тяжело.
Так, будто одна эта фраза могла стать отдельным преступлением.
Юнги выдержал взгляд.
Конечно, выдержал.
Он вообще слишком часто выдерживал взгляды, после которых у других людей начинались проблемы с сердцем, дыханием и дальнейшим существованием.
Чонгук несколько секунд молчал. Потом его улыбка стала тоньше, острее, словно лезвие, которое только что нащупало кость.
— Ты защищаешь его? — спросил он, и в голосе прорезался низкий, вибрирующий гул.
— Я защищаю вечер от твоего очередного спектакля.
— Он угрожал тебе, — в тоне альфы мелькнула сталь.
— Он предупреждал.
— Не делай его умнее, чем он есть.
Старик при этих словах едва заметно дёрнулся.
Ошибся.
Юнги это заметил.
Чонгук тоже.
В глазах альфы что-то дрогнуло. Не ярость. Не гнев.
Интерес.
Ещё хуже.
— А вот это уже любопытно, — тихо сказал Чонгук, и его шёпот прозвучал интимнее любого крика.
Старик побледнел сильнее.
Юнги мысленно выругался.
Потому что только что всё стало ещё хуже.
До этого Чонгук собирался наказать человека за угрозу.
Теперь он собирался выяснить, что тот скрывает.
А это всегда занимало больше времени.
И приносило намного больше разрушений.
— Мне нечего скрывать, — выпалил старик, и его голос предательски дрогнул на последнем слоге.
Чонгук улыбнулся. Хищно, расслабленно, словно большой кот, заметивший подранка.
— Ложь старит сильнее возраста.
Юнги прикрыл глаза.
Господи.
Он ненавидел этот дом. Ненавидел, как свет люстр отражается в лужах крови, которую вечно приходилось замывать.
Ненавидел длинные коридоры.
Ненавидел чужие интриги.
Ненавидел, что каждый второй идиот в этой семье внезапно решил стать героем трагедии с очень предсказуемым финалом.
— Вы хотели поговорить, — произнёс Мин, открывая глаза и переводя взгляд на старика. — Говорите. Но уже без театра.
Старик посмотрел на него. Потом на Чонгука. И, кажется, понял, что выбора у него больше нет. Его кадык нервно дёрнулся, прокатываясь по морщинистой шее.
Отступить сейчас значило признать страх.
Продолжить значило умереть.
Мафия вообще часто предлагала людям выбор между двумя вариантами смерти и называла это свободой.
— Вы губите его, — сказал старик.
Тишина обрушилась на комнату, как молот на наковальню.
Чонгук моргнул.
Один раз.
Медленно.
Юнги почувствовал, как воздух стал плотнее. Словно дом вдохнул и забыл выдохнуть.
— Кого именно? — спросил Чонгук.
— Клан.
— Нет.
Старик сглотнул. В его глазах заплескалось отчаяние пополам с обречённой решимостью.
— Вас.
Юнги повернул голову.
Не ожидал.
Чонгук тоже не ожидал. Но в отличие от Мина он отреагировал улыбкой. Очень спокойной. Почти ласковой.
— Меня?
— Да.
— Как интересно.
— Нет, — старик покачал головой. — Не интересно. Очевидно.
Юнги напрягся. В голосе мужчины вдруг появилась усталость. Не страх. Не злость. Именно усталость. Такую обычно слышишь у людей, которые уже сделали ставку и теперь просто наблюдают, как шар катится по рулетке.
— Вы перестали быть главой клана, — продолжил он. — Вы стали человеком, который смотрит только в одну сторону.
Чонгук молчал, и его молчание было страшнее любого допроса.
Старик говорил дальше. Быстрее. Словно если остановится, уже не сможет продолжить.
— Мы годами строили эту империю. Ваш отец удерживал её страхом. Вы удержали кровью. Мы приняли это. Потому что кровь хотя бы подчиняется логике. У страха есть структура. У власти есть правила. Но теперь...
Он посмотрел на Юнги. Долго. Слишком долго.
— Теперь всё зависит от того, улыбнулся ли вам Мин Юнги утром.
Мин почувствовал, как у него дёрнулась челюсть.
— Осторожнее, — процедил он, вкладывая в слово весь яд, на который был способен.
Старик усмехнулся.
— Вот видите? Даже вы это понимаете.
— Я понимаю только то, что вы слишком долго говорите.
— А он слишком долго молчит.
Эта фраза ударила точнее, чем должна была. Потому что это была правда.
Чонгук молчал. Стоял рядом. Смотрел на старика. И молчал. Будто слушал не обвинение. Будто слушал диагноз.
Юнги невольно перевёл на него взгляд.
И тут же пожалел.
На лице Чонгука не было злости. Не было насмешки. Не было той привычной хищной радости, с которой он встречал чужую смелость. Он смотрел на старика почти внимательно. Слишком внимательно. Так Чонгук смотрел на людей, когда они случайно касались чего-то настоящего.
Старик это тоже понял. И решил добить.
Глупец.
— Вы знаете, что он делает, — бросил он, словно швырнул игральную кость на зелёное сукно.
Юнги застыл.
Старик продолжил:
— Поставки. Контракты. Люди, которых должны были убрать, но они внезапно исчезали раньше. Документы, которые пропадали из архивов. Деньги, уходящие не туда.
С каждым словом воздух становился холоднее.
Юнги не смотрел на Чонгука. Не мог. Потому что если посмотрит, то увидит ответ. А он не был уверен, что хочет его знать.
— Вы знаете, — повторил старик. — И ничего не делаете.
Чонгук медленно улыбнулся.
— Делаю, — произнёс он, и это слово прозвучало как выстрел в абсолютной тишине.
Юнги всё-таки посмотрел.
Ошибка.
Потому что Чонгук смотрел прямо на него. Не на старика. Не на угрозу. На него. В этом взгляде не было обвинения. Ни капли. Только тёмное, почти болезненное удовольствие от того, что тайна наконец перестала быть тайной.
— Я смотрю, — сказал Чонгук.
Юнги почувствовал, как внутри всё неприятно провалилось в какую-то бездонную ледяную пропасть.
— Ты знал, — произнёс Юнги.
Голос прозвучал ровно.
Слишком ровно.
Чонгук не отвернулся.
— Да, — выдохнул он.
Одно слово.
Простое.
Короткое.
Чудовищное.
Юнги несколько секунд смотрел на него, а потом тихо рассмеялся. Без веселья. Без воздуха. Сухо, как ломается тонкое стекло.
— Конечно.
Чонгук сделал шаг к нему.
Юнги тут же отступил. Не из страха. Из злости.
И Чонгук остановился.
Это заметили оба. Даже в такой момент он остановился. Потому что Юнги отступил. Потому что Мин не хотел, чтобы он подходил.
Старик тоже это заметил. И его лицо исказила странная, почти победная тень.
Он понял не то.
Снова.
Все они постоянно понимали не то.
— Видите? — произнёс старик. — Даже сейчас. Он разрушает вас, а вы позволяете.
Чонгук медленно повернул к нему голову. И улыбка исчезла. Вот теперь старик действительно ошибся.
— Я позволяю ему гораздо больше, чем ты способен представить, — тихо сказал Чонгук.
— Именно поэтому вы больше не можете вести клан, — выплюнул старик, брызгая слюной.
Юнги резко посмотрел на старика. Тот уже не останавливался. У него сорвало тормоза. Или он просто решил, что если умирать, то с речью.
— Вы не глава. Вы больной человек, который поставил свою одержимость выше семьи.
Тишина.
Абсолютная.
Даже дождь за окнами будто исчез.
Чонгук не двигался.
Юнги почувствовал, как по позвоночнику прошёл холод. Не от слов. От того, как Чонгук их принял. Без вспышки. Без немедленного удара. Без привычной ярости. Словно эта фраза не ранила. Словно она только открыла дверь, за которой давно кто-то стоял в темноте и ждал приглашения.
— Одержимость, — повторил Чонгук.
Старик тяжело дышал.
— Да.
Чонгук посмотрел на Юнги. Долго. Так долго, что Мин захотел отвернуться. Но не отвернулся. Из принципа. Из злости. Из какого-то идиотского упрямства, которое всю жизнь тянуло его в самые опасные комнаты и оставляло там стоять с прямой спиной.
— Ты тоже так думаешь? — спросил Чонгук.
Вопрос был тихим. Почти будничным. Но Юнги понял: сейчас важно. Очень. До отвращения важно.
Он мог соврать. Мог сказать нет. Мог смягчить. Мог сделать вид, что не понимает. Но он устал. От всего. От этого дома. От чужих намёков. От Хосока, который говорил слишком много правды. От Чонгука, который знал о предательстве и молчал. От себя, который никак не мог решить, ненавидит он этого человека или просто слишком хорошо понимает.
— Да, — сказал Юнги.
Старик замер.
Чонгук тоже.
Юнги продолжил, глядя альфе прямо в глаза:
— Это одержимость.
Лицо Чонгука стало пустым. Совсем. Но Мин не остановился. Не умел.
— Ты называешь это любовью, потому что это красивее звучит. Потому что так проще оправдать то, что ты делаешь. Клеймо на моей коже. Охрана за спиной. Твои люди вокруг моей квартиры. Твой взгляд каждый раз, когда кто-то стоит ко мне ближе двух метров.
Он сделал шаг к Чонгуку. Теперь уже сам.
— Это не любовь.
Чонгук не моргнул.
— А что? — спросил он, и в голосе не осталось ничего, кроме звенящей пустоты.
Юнги хотел ответить сразу. Жёстко. Холодно. Раздавить. Но слова застряли. Потому что в глазах Чонгука вдруг не было привычного чудовища. Был человек. Плохой. Опасный. Искажённый. Но человек. И этот человек смотрел так, будто Юнги сейчас держит в руках не его гордость. Не власть. Не клан. А горло.
Мин медленно выдохнул.
— Я не знаю, — сказал он, и собственный голос показался ему чужим.
Это было хуже.
Для них обоих.
Старик тихо усмехнулся.
Зря.
Чонгук повернулся к нему сразу.
— Тебе смешно? — прошелестел его голос, и от этого звука повеяло могильным холодом.
Старик не успел ответить.
Из-за поворота коридора появились двое охранников. Потом ещё двое. Не люди Чонгука. Юнги понял это мгновенно. По тому, как они двигались. По тому, как держали руки. По тому, что Чонгук посмотрел на них с лёгким любопытством, а не узнаваемостью.
Старик резко отступил на шаг.
Вот оно.
Юнги почти восхитился.
Почти.
Он всё же не просто говорил. Он пришёл с планом. Плохим, отчаянным, но планом.
— Вы правда решили сделать это здесь? — тихо спросил Юнги, и его шёпот прозвучал как шелест стали, покидающей ножны.
Старик посмотрел на него. И в этот раз уже без маски.
— Я же сказал. Иногда ради спасения приходится отнять то, что губит.
Чонгук рассмеялся. Тихо. Мягко. Почти нежно.
— Ты привёл людей, чтобы забрать его у меня? — проговорил он с интонацией, от которой кровь стыла в жилах.
Старик не ответил.
Охранники медленно приближались. Слишком уверенные. Значит, не знали. Либо им не сказали, что Чонгук рядом. Либо они были достаточно глупы, чтобы поверить, будто численность имеет значение.
Юнги посмотрел на альфу.
— Не убивай их, — потребовал он.
Чонгук даже не повернул головы.
— Нет.
— Чонгук.
— Нет.
— Они нужны живыми.
— Мне нет.
— Мне да.
Вот это сработало. Чонгук замер. Медленно посмотрел на него. В глазах чёрная вода. Глубокая. Холодная. Опасная.
— Тебе? — переспросил он.
Юнги удержал взгляд.
— Да.
— Зачем?
— Чтобы узнать, кто ещё в этом замешан.
Чонгук улыбнулся.
— Я и так узнаю.
— А я хочу быстро, — отрезал Мин, и в его голосе лязгнул металл.
Пауза.
На этот раз улыбнулся уже Юнги. Слегка. Ядовито.
— И без твоего театра на три акта, — добавил он.
Чонгук смотрел на него несколько секунд. Потом тихо хмыкнул. И отступил на полшага. Старик понял это как шанс. Опять неверно. Чонгук не отступил, потому что испугался. Он уступил Юнги место. И это было куда страшнее.
Мин расстегнул пуговицу пиджака. Медленно. Спокойно. Будто собирался не встретить нападение, а сесть за очередной скучный отчёт.
Один из охранников дёрнулся первым.
Юнги двинулся навстречу. Быстро. Сухо. Без лишней красоты. Он всегда дрался именно так. Не эффектно. Практично. Локоть в горло. Удар по запястью. Пистолет на пол. Колено под дых. Человек сложился, хватая воздух ртом.
Второй попытался зайти сбоку, но Хосок появился из темноты коридора так бесшумно, будто всё это время был частью стены.
— Без меня начали? — спросил он.
Юнги даже не посмотрел на него.
— Ты долго.
— Пробки.
— Ты в доме.
— Внутренние, — невозмутимо парировал Хосок, обрушивая рукоять пистолета на лицо второго охранника, перехватывая его за ворот и впечатывая в стену.
Коротко.
Чисто.
Почти буднично.
Чонгук стоял рядом и смотрел. Не вмешивался. И от этого Юнги становилось не по себе сильнее, чем если бы альфа уже залил весь коридор чужой кровью. Чонгук смотрел на него. На движения. На руки. На злость. На живое пламя в глазах, которое Мин так тщательно прятал под слоями льда. Смотрел так, будто это было искусство. Будто Юнги не ломал чужие планы, а танцевал на тонком стекле.
Старик попытался уйти.
Плохо.
Очень плохо.
Чонгук поймал его за воротник почти лениво. Без усилия. Просто вытянул руку.
Старик задохнулся, когда его резко развернули обратно.
— Куда? — спросил Чонгук мягко. — Ты же хотел поговорить.
Старик попытался вырваться. Не смог. Конечно не смог.
Чонгук наклонился ближе.
— Ты сказал, он меня губит, — выдохнул он старику в самое ухо.
Мужчина молчал.
— А теперь смотри внимательнее, — приказал альфа.
Он повернул старика лицом к Юнги. Мин в этот момент выбил оружие из рук последнего нападавшего и ударил его так, что тот рухнул на колени, хватаясь за сломанную гордость и разбитое дыхание.
Юнги тяжело выдохнул. Поправил манжет. Поднял с пола пистолет. Проверил магазин. И только потом посмотрел на Чонгука.
— Я сказал живыми, — напомнил он ледяным тоном.
Чонгук улыбнулся.
— Они живы.
— Пока.
— Я стараюсь.
— Плохо, — отрезал Юнги.
Хосок фыркнул. Очень тихо. Но Юнги услышал. И Чонгук услышал тоже. Альфа посмотрел на него.
— Тебе весело? — поинтересовался он.
Хосок убрал пистолет.
— Редко, — ответил он с каменным лицом.
Юнги устало провёл рукой по лицу.
— Свяжите их. Всех, — бросил он в пустоту коридора.
Из бокового коридора почти сразу появились люди Чонгука. Настоящие. Те, кто всё это время ждал приказа. Старик увидел их и окончательно понял. Никто не опоздал. Никто не был застигнут врасплох. Чонгук знал. Или позволил. Или просто решил посмотреть, как далеко они зайдут.
— Ты знал? — спросил Юнги.
Чонгук отпустил старика в руки охраны.
— Подозревал.
— И ничего не сказал.
— Хотел посмотреть, что ты сделаешь.
Мин медленно повернулся к нему. Тишина между ними стала острее ножа.
— Ты использовал меня как приманку? — спросил он, и каждое слово сочилось ядом.
Улыбка Чонгука исчезла.
— Нет.
— Не ври мне.
— Я не использовал тебя, — в голосе альфы впервые за вечер прорезалось что-то похожее на живую эмоцию.
— Тогда что это было? — потребовал ответа Юнги.
Чонгук посмотрел на связанных людей. Потом на старика. Потом снова на Юнги.
— Я дал им шанс ошибиться, — произнёс он.
Юнги усмехнулся.
— Какая щедрость.
— И дал тебе шанс увидеть.
— Что?
Чонгук подошёл ближе. На этот раз Юнги не отступил. Не потому что хотел подпустить. Потому что устал отступать.
— Что они не просто шепчутся за столом, — сказал Чонгук тихо. — Они уже действуют.
Мин молчал.
— Сегодня старик. Завтра кто-то моложе. Послезавтра кто-то умнее. Они не остановятся.
— Я знаю.
— Нет, — отрезал Чонгук, делая ещё шаг.
— Ты всё ещё думаешь, что сможешь держать это под контролем.
Юнги поднял взгляд.
— А ты всё ещё думаешь, что контроль выглядит как клетка, — парировал он.
Чонгук замер.
Попал.
Мин видел.
Попал точно. Между рёбрами. В то место, где у Чонгука вместо сердца была тёмная, голодная, вечно открытая рана.
— Я не посажу тебя в клетку, — сказал альфа.
Юнги тихо рассмеялся.
— Ты уже пытался.
— Если бы я пытался по-настоящему, ты бы сейчас не стоял здесь.
Это прозвучало спокойно. Без угрозы. И именно поэтому Юнги захотел ударить его сильнее, чем всех этих идиотов вместе взятых.
— Вот видишь, — сказал Мин. — Ты даже не понимаешь, насколько болен.
Чонгук смотрел на него. Долго. Потом вдруг произнёс:
— Понимаю.
Юнги замолчал.
— Я всё понимаю, Юнги, — голос альфы стал ниже, тише, почти безжизненнее.
— Я понимаю, что не должен смотреть на тебя так. Не должен проверять камеры. Не должен знать, где ты, с кем ты, почему задержался на восемь минут и почему у тебя новый порез на руке.
Юнги невольно сжал пальцы. Чонгук заметил. Конечно заметил.
— Я понимаю, что не должен хотеть убить каждого, кто произносит твоё имя неправильно. Не должен думать о том, как исчезнет этот дом, если в нём однажды тебя не станет. Не должен просыпаться от мысли, что ты мог уйти, пока я спал.
Он усмехнулся. Криво. Безумно. Больно.
— Я даже понимаю, что слово на твоей коже не сделало тебя моим, — выдохнул он в пространство между ними.
Тишина.
Юнги перестал дышать. На секунду. На жалкую, ничтожную секунду. Но перестал.
— Но оно помогает мне не сойти с ума окончательно, — закончил Чонгук.
Юнги хотел сказать что-то злое. Обязательно злое. Разрушительное. Такое, чтобы вернуть всё на привычные места. Чтобы Чонгук снова стал чудовищем, а он сам человеком, которому проще ненавидеть. Но слова не пришли.
Хосок молчал за их спинами. Охрана уводила связанных людей. Старик смотрел на них с ужасом человека, который только что понял: он был прав. И именно поэтому проиграл.
Юнги медленно выдохнул.
— Ты не имеешь права делать меня лекарством от своей болезни, — сказал он, и голос его дрогнул лишь на самом краю.
Чонгук прикрыл глаза. На мгновение. Будто удар всё же дошёл.
— Знаю, — прошептал он.
Опять. Это проклятое слово. Юнги ненавидел его из уст Чонгука. Потому что оно всегда означало, что альфа понимает всё. И всё равно продолжит.
— Тогда прекрати.
Чонгук открыл глаза.
— Не могу.
Юнги смотрел на него. И впервые за долгое время не почувствовал злости сразу. Только усталость. Тяжёлую. Свинцовую. Старую.
— Не хочешь, — сказал он.
Чонгук молчал. Мин усмехнулся.
— Вот теперь ты врёшь.
Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом из дальнего конца коридора раздался голос Тэхёна:
— Я, конечно, всё понимаю, семейная терапия, кризис отношений, старики в заложниках, но нам этих крыс куда складывать? Подвал занят.
Хосок медленно повернул голову.
— Тэхён, — процедил он.
— Что? Я уточняю логистику.
Из-за его плеча выглянул Намджун.
— Он правда уточняет, — подтвердил он с обречённым вздохом.
Чимин, появившись следом с бокалом в руке, оглядел коридор, связанных людей, разбитые лица, Юнги с пистолетом и Чонгука с выражением человека, которому только что вскрыли грудную клетку без наркоза.
— У вас всегда так скучно после ужинов? — поинтересовался он, делая глоток.
Юнги закрыл глаза.
— Я ненавижу всех вас, — сообщил он потолку.
Тэхён улыбнулся.
— Это взаимно, но с уважением.
Чонгук вдруг тихо рассмеялся. Не громко. Не страшно. Почти нормально. И от этого Юнги стало только хуже. Потому что на одно короткое мгновение рядом с ним стоял не глава клана, не безумец, не человек, вырезавший своё имя на чужой жизни. А просто Чонгук. Уставший. Опасный. Невозможный. Живой.
Мин отвернулся первым.
— Уведите их. Старика отдельно. Я с ним поговорю утром.
Чонгук тут же посмотрел на него.
— Ты? — переспросил он.
— Да.
— Нет.
Юнги медленно повернул голову.
— Что ты сказал?
Хосок едва заметно отступил. Тэхён заинтересованно поднял брови. Чимин сделал глоток и прошептал:
— Вот теперь весело.
Чонгук не отвёл взгляда.
— Я сказал нет, — повторил он с нажимом.
Юнги улыбнулся. Холодно. Почти ласково.
— Повтори.
Чонгук сделал шаг ближе.
— Он угрожал тебе. Он пытался тебя забрать. Он пытался доказать мне, что ты моя слабость.
— Именно поэтому говорить с ним буду я, — отчеканил Юнги.
— Юнги.
— Чонгук.
Имена столкнулись в воздухе. Как два лезвия.
Чонгук смотрел на него так, будто сдерживал целую бурю зубами. Мин смотрел в ответ так, будто готов был эту бурю приручить, расчленить, подписать по папкам и отправить в архив.
— Ты хочешь показать им, что я твой, — сказал Юнги тихо. — А я покажу им, что я не нуждаюсь в твоей руке на горле каждого, кто мне угрожает.
Чонгук молчал.
— И если ты сейчас мне запретишь, то докажешь им всё, что они сказали.
Вот теперь удар был смертельным. Не для тела. Для гордости. Для власти. Для той тонкой, искривлённой логики, на которой держался Чонгук. Альфа несколько секунд не двигался. Потом медленно усмехнулся.
— Ты жестокий, — произнёс он.
Юнги поднял бровь.
— Ты только заметил?
— Нет, — Чонгук посмотрел на него с тёмным, болезненным восхищением. — Просто каждый раз красиво.
Юнги отвернулся. Потому что если не отвернуться, он точно сделает что-нибудь неразумное. Например, ударит. Или останется. Что из этого хуже, он пока не решил.
— Хосок, — позвал Мин.
— Да.
— Проверь людей старика. Всех. Связи, счета, телефоны, семьи, любовников, любимых собак, места, где он покупает сигареты. Всё.
— Уже начал.
Юнги кивнул.
— Тэхён.
Ким оживился.
— Да, блондинчик?
Чонгук повернул голову. Тэхён тут же исправился:
— Господин Мин.
— Не трогай пленных.
Тэхён разочарованно выдохнул.
— Вообще?
— Вообще.
— Даже чуть-чуть?
— Тэхён.
— Понял. Душой страдаю, руками не трогаю, — отрапортовал он.
Намджун положил ему ладонь на плечо.
— Я прослежу.
— Предатель, — пробормотал Тэхён.
Чимин фыркнул.
— Какая трагедия. Монстру не дали игрушку.
Тэхён показал ему зубы.
— Омега, не нарывайся.
— А то что? Укусишь?
— Не начинайте, — одновременно сказали Намджун, Хосок и Юнги.
На секунду даже стало тихо. Потом Сокджин, до этого молчавший у стены, устало произнёс:
— Господи, мы действительно преступная организация или цирк с оружием?
— Семейный бизнес, — ответил Тэхён.
Юнги устало потёр переносицу. Чонгук смотрел на него. Снова. Всегда. Но теперь в этом взгляде было не только желание запереть. Было ещё что-то. Признание. Не красивое. Не здоровое. Не спасительное. Но признание.
Юнги поймал этот взгляд и тихо сказал:
— Не смотри так.
— Как?
— Будто я выиграл.
Чонгук улыбнулся.
— Ты выиграл.
Мин нахмурился.
— Что?
Альфа наклонился ближе. Не касаясь. После всего сказанного он всё же не касался. И это почему-то бесило сильнее, чем прикосновение.
— Ты хотел доказать, что не принадлежишь мне, — проговорил он тихо.
Пауза. Улыбка Чонгука стала почти печальной.
— А я только что понял, что всё наоборот.
Юнги замер.
— Это я давно принадлежу тебе, — сказал Чонгук.
Мин ничего не ответил. Не потому что нечего было. Потому что слишком многое пришло сразу. Злость. Отрицание. Усталость. Страх. И где-то глубоко, в самом тёмном углу сознания, что-то ещё. То, чему он не собирался давать имя. Никогда.
Он развернулся и пошёл прочь. К выходу. К дождю. К воздуху. К чему угодно, что не было Чон Чонгуком.
Хосок пошёл следом. На этот раз без вопросов.
Уже у дверей Юнги остановился. Не оборачиваясь, сказал:
— Утром старик будет говорить со мной.
Чонгук ответил не сразу. Потом тихо произнёс:
— Хорошо.
Одно слово. И почему-то именно оно прозвучало страшнее любого приказа.
Юнги вышел в ночь.
Дождь ударил по лицу холодными каплями. Сразу. Жадно. Будто город пытался привести его в чувство.
Хосок остановился рядом. Некоторое время они молчали.
Потом Чон сказал:
— Ну?
Юнги посмотрел на него боковым зрением.
— Что?
— Ты всё ещё считаешь, что он просто психопат?
Мин долго смотрел на дождь. На чёрные машины. На отражения фонарей в лужах. На собственные руки, которые всё ещё помнили тяжесть чужого пистолета.
Потом устало ответил:
— Нет.
Хосок ничего не сказал. И правильно сделал.
Юнги поднял воротник пальто.
— Он психопат, который боится, — произнёс он.
Пауза.
— Так хуже.
Хосок посмотрел на него.
— Для кого?
Юнги не ответил. Потому что за спиной, в старом особняке семьи Чон, Чонгук всё ещё стоял в коридоре и смотрел туда, где несколько секунд назад исчез Мин. И впервые за много лет глава клана Чон не думал о наказании. Не думал о крови. Не думал о власти. Он думал о том, что Юнги сказал правду.
Он болен. Безнадёжно. Постыдно. Страшно. И если раньше эта болезнь казалась ему огнём, который можно кормить чужими телами, то теперь она стала чем-то другим. Голодом. Тишиной. Пустой комнатой, где нет Мина.
Чонгук медленно провёл пальцами по губам. Там ещё жила невысказанная улыбка.
— Глава? — осторожно позвал Намджун.
Чонгук не обернулся.
— Старика не трогать, — приказал он.
Тэхён где-то позади возмущённо вскинулся:
— Совсем?
— Совсем.
Ким скорбно вздохнул.
— Сегодня все против искусства, — пробормотал он.
Чонгук наконец повернул голову. Улыбка вернулась. Спокойная. Страшная.
— Остальных проверьте, — добавил он.
Хосок был прав.
Чонгук боялся.
И именно поэтому утром весь клан проснётся другим. Потому что теперь Юнги знал. Теперь старики знали. Теперь все знали. Мин Юнги не был слабостью главы. Он был единственным поводом, по которому эта империя ещё не сгорела до основания.
И если кто-то снова попытается его отнять, Чонгук больше не станет слушать.
Даже его.
***
Утро пришло серым. Не светлым. Не свежим. Именно серым, словно ночь не ушла, а просто выцвела, размазалась по окнам старого особняка мутной акварелью и оставила после себя запах дождя, мокрого камня и чужого страха. Дом семьи Чон просыпался тихо. Слишком тихо для места, где ночью пытались устроить переворот. Коридоры вымыли ещё до рассвета. Мрамор снова блестел, ковры снова лежали ровно, золотые рамы портретов снова смотрели с привычным надменным молчанием. Всё выглядело так, будто ничего не случилось. Будто не было связанных людей. Будто не было старика с мёртвым лицом. Будто Чонгук не стоял посреди коридора и не признавался в своей болезни так спокойно, словно говорил о погоде. Юнги ненавидел, когда дома мафии притворялись чистыми. В них всегда оставался запах. Не крови даже. Решений. Каждое страшное решение имело свой запах. Горький, липкий, въедающийся в дерево, кожу кресел, тяжёлые шторы, в тёплый пар утреннего кофе. Мин стоял перед зеркалом в гостевой ванной и медленно застёгивал манжеты белой рубашки. Не своей. Конечно не своей. Его вещи после вчерашнего оказались в машине, машина уехала, водитель исчез где-то среди людей Хосока, а Чонгук, разумеется, решил, что это достаточный повод прислать Юнги одежду из собственного гардероба. Белая рубашка. Чёрные брюки. Тёмный жилет. Всё сидело почти идеально. И именно поэтому раздражало ещё сильнее. Юнги посмотрел на своё отражение: бледное лицо, светлые волосы, чуть влажные после душа, тонкая линия губ, холодные глаза человека, который спал всего два часа и уже успел три раза пожалеть, что проснулся. Под ключицей, скрытая тканью, тянула кожа. Татуировка. Собственность Чон Чонгука. Мин медленно опустил взгляд. Пальцы сами потянулись к вороту и замерли, не коснувшись. — Не трогай, — сказал он сам себе. Голос прозвучал хрипло и чуждо, как будто в комнате был ещё кто-то. Юнги отвернулся от зеркала, взял со столешницы часы и застегнул ремешок на запястье. Кожа под пальцами была холодной. Он всегда был холодным по утрам — внутри, снаружи, в мыслях. Сегодня холод был полезен. Сегодня ему нужно было говорить со стариком. А старики клана Чон, особенно те, кто доживал до седины, были похожи на старые ножи: ржавые снаружи, но всё ещё способные вскрыть мягкое место, если взять их неосторожно. Когда Юнги вышел в коридор, у двери уже стоял Хосок. Как всегда, бесшумный. Как всегда, собранный. Как всегда, с лицом человека, который либо уже всё знает, либо всё равно узнает раньше остальных. — Ты похож на вдовца, который собирается не на похороны, а сам их организовывать, — сказал Хосок. Юнги посмотрел на него с выражением смертельной усталости: — Ты с утра решил умереть? — Нет. Просто проверяю, вернулся ли к тебе привычный уровень раздражительности. — И? — Вернулся. — Поздравляю. Ты выжил ещё один день. Хосок скользнул взглядом по его одежде. — Рубашка Чонгука? — уточнил он. Юнги остановился. Медленно. Очень медленно. — Повтори, если хочешь узнать, насколько хорошо я умею душить галстуком, — процедил он. — Галстука на тебе нет. — Найду. Хосок почти улыбнулся. Почти. У него это выглядело как лёгкое изменение температуры воздуха. — Старик ждёт. — В гостевой? — Да. — Чонгук? — Тоже ждёт. Юнги прикрыл глаза. — Где? — За дверью. — Как неожиданно. — Он хотел быть внутри. — Уверен, что хотел. — Намджун, Сокджин и я объяснили ему, что если он войдёт, разговор закончится быстрее, чем начнётся. Юнги пошёл по коридору. — Он послушал? — Нет. — Тогда почему не внутри? Хосок помолчал. — Ты вчера сказал, что говорить будешь ты. Юнги не сразу ответил. Слова будто зацепились за ребро. Неприятно. Тонко. — И? — И он остался за дверью, — сказал Хосок. Мин усмехнулся. — Чудеса случаются. — Не обольщайся. Он стоит там уже сорок минут и смотрит на ручку так, будто думает, как бы её убить. — Ручка в безопасности? — Пока. Юнги фыркнул. Смех не получился. Только короткий сухой выдох, но и его хватило, чтобы Хосок посмотрел внимательнее. — Что? — спросил Мин. — Ничего. — Я ненавижу твоё «ничего». — А я ненавижу ваши разговоры с Чонгуком. Мы оба страдаем, — парировал Хосок. Они дошли до конца коридора. У дверей гостевой комнаты стоял Чонгук. В чёрной рубашке. С мокрыми после душа волосами. С руками в карманах. С таким лицом, будто он не спал, не ел и не собирался делать ни того, ни другого, пока Юнги не выйдет из комнаты живым, целым и окончательно выведшим его из себя. На полу рядом с ним лежала тень от утреннего света — длинная, тёмная, похожая на лужу чернил. Чонгук поднял взгляд. И всё. Коридор снова сузился. Юнги почувствовал это почти физически: как чужое внимание легло на кожу, на воротник рубашки, на запястья, на лицо. Взгляд Чонгука всегда был похож на прикосновение, которого Мин не давал, но всё равно чувствовал. — Ты не войдёшь, — сказал Юнги вместо приветствия. Чонгук даже не поздоровался. — Нет. Юнги остановился перед ним. — Что «нет»? — Нет, я войду, — отрезал альфа. Хосок за спиной Мина тихо выдохнул. — Началось, — пробормотал он. — Чонгук, — голос Мина стал жёстче, — он пытался тебя забрать. — И теперь сидит в комнате под охраной. — Этого мало. — Мне достаточно. — Мне нет. Юнги посмотрел ему прямо в глаза. — А разговор веду я. Чонгук молчал. Упрямство в нём было древним, как этот дом. Каменным. Кровавым. Семейным. Он привык, что весь мир отступает, если он делает шаг вперёд, привык, что люди ломаются от одного только намёка на его недовольство, привык брать, приказывать, решать. Юнги не отступил. Никогда. Почти никогда. — Он будет лгать, — сказал Чонгук. — Конечно. — Он будет выводить тебя. — Попытается. — Он будет говорить обо мне. — Все говорят о тебе. Мир, к сожалению, не идеален. Чонгук сжал челюсть. — Не играй со мной сейчас, — произнёс он, и в голосе прорезался низкий, опасный гул. Юнги подошёл ближе, почти вплотную, и сказал тихо, но отчётливо: — А ты не путай заботу с правом собственности. Чонгук замер. Снова эта точка. Снова это место между ними, где любое слово могло стать либо ножом, либо рукой на горле. Хосок очень деликатно сделал вид, что разглядывает картину на стене. Картина, кстати, была отвратительная. Как и всё в этом доме. — Я останусь за дверью, — сказал Чонгук наконец. Юнги поднял бровь. — Ты сейчас сам это сказал? — Не заставляй меня передумать. — Я почти горжусь. — Юнги. — Что? Чонгук наклонился ближе. Не касаясь. Опять. Чёртово «не касаясь» стало новым видом пытки. — Если он скажет что-то, что тебе не понравится... — начал альфа. — Я выйду и пожалуюсь тебе, как беспомощная омега из дешёвого романа? — перебил Юнги. Взгляд Чонгука потемнел. — Не продолжай. — Тогда не начинай. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Чонгук отступил. На полшага. Это было почти ничто. И одновременно слишком много. — Десять минут, — сказал он. Юнги усмехнулся. — Час. — Двадцать. — Час. — Тридцать. — Я могу просто закрыть дверь, — пожал плечами Мин. Чонгук улыбнулся. Криво. Устало. — Сорок. — Час, — сказал Юнги. — И если ты войдёшь раньше, я неделю не буду с тобой разговаривать. Хосок тихо присвистнул. — Жестоко. Чонгук посмотрел на Мина так, будто тот только что вытащил пистолет. Только хуже. — Ты не сделаешь этого, — сказал он. — Проверим? — в глазах Юнги блеснул холодный вызов. И вот это сработало. Не угроза. Не приказ. Не разум. Идиотская, почти подростковая возможность лишиться голоса Юнги на целую неделю. Чонгук отступил от двери. — Час, — сказал он. Юнги взялся за ручку. — Учишься. — Не испытывай моё терпение. — Поздно. Он вошёл. И закрыл дверь перед лицом Чон Чонгука. Очень медленно. Почти с удовольствием.***
Старик сидел у окна. Не связанный. Не избитый. Не брошенный на пол. Юнги действительно велел поместить его в гостевую комнату, и приказ выполнили буквально. Почти прилично. Если не считать двух охранников у стены. И того факта, что человек у окна был обречён. Старик выглядел хуже, чем ночью. Возраст утром всегда честнее. Сухая кожа, тёмные круги под глазами, пальцы, лежащие на подлокотнике слишком неподвижно. Только взгляд остался прежним. Живой. Острый. Ядовитый. Юнги прошёл к креслу напротив и сел. Медленно. Спокойно. Не снимая взгляда со старика. Тишина между ними сразу стала рабочей. Не пустой. Не неловкой. Именно рабочей, как стол хирурга перед вскрытием. — Вы хорошо спали? — спросил Юнги. Старик усмехнулся. — Вы правда хотите начать с этого? — Нет. Просто проверяю, насколько быстро вы начнёте раздражаться. — И? — Уже начали, — констатировал Мин. Старик чуть прищурился. — У нас есть час, — сообщил Юнги, откидываясь на спинку кресла. — До чего? — До того, как Чонгук снесёт эту дверь вместе с косяком, стеной и, возможно, частью восточного крыла. Старик посмотрел на дверь. Впервые за утро в его глазах мелькнул страх. Настоящий. Чистый. Без риторики. — Он ждёт снаружи? — спросил старик. — Да. — И вы уверены, что он не войдёт? — Нет. — Тогда зачем вы здесь? Юнги улыбнулся краешком губ: — Чтобы у вас был шанс поговорить до того, как он передумает. Старик долго смотрел на него, а потом тихо рассмеялся. — Вы удивительный человек, господин Мин. — Обычно это говорят перед тем, как попытаться меня использовать. — А вы не любите, когда вас используют? — Я не люблю дилетантов. Старик кивнул, будто принял удар. — Вчера вы назвали нас некомпетентными. — Потому что вы некомпетентны. — Мы почти забрали вас. — Почти не считается. — Считалось бы, если бы Чонгук не вмешался. Юнги наклонил голову. — Чонгук не вмешался. Старик замолчал. И вот тут Мин понял: попал. Маленькая трещина. Едва заметная. Но достаточно широкая, чтобы просунуть туда лезвие. — Вы рассчитывали на то, что он вмешается, — сказал Юнги. Старик не ответил. — Не на то, что ваши люди меня заберут. На то, что Чонгук сорвётся. Молчание. Уже не гордое. Осторожное. — Интересно, — медленно произнёс Мин. За дверью что-то тихо скрипнуло. Наверное, Чонгук. Наверное, ручка всё-таки переживала худшие минуты своей жизни. Юнги не обернулся. — Вы хотели не убрать меня, — продолжил он. — Вы хотели показать всем, что Чонгук больше не контролирует себя. Старик посмотрел на него. Взгляд стал другим — чуть уважительнее, чуть злее. — Вы действительно умны. — Да. Поэтому мне скучно, когда люди говорят очевидное. — Это не отменяет проблемы. — Какой именно? — Он опасен, — отчеканил старик. Юнги фыркнул. — Ещё одно откровение, и я умру от восхищения. Старик подался вперёд. — Нет. Вы всё ещё не понимаете. Он опасен не потому, что убивает. Он всегда убивал. Он опасен потому, что впервые может начать убивать без пользы. Юнги молчал. — Раньше каждая смерть что-то строила. Страх. Территорию. Верность. Деньги. Сейчас смерть может стать просто реакцией на то, что кто-то произнёс ваше имя с неправильной интонацией, — сказал старик, и в его голосе прорезалась горечь. Мин отвёл взгляд к окну. За стеклом сад был вымыт дождём до чёрного блеска. Голые ветви деревьев тянулись к серому небу, как руки стариков, которым уже поздно молиться, но они всё равно пытаются. — Вы хотите, чтобы я ушёл, — сказал Юнги. — Да. — Чтобы он успокоился? — Чтобы он снова стал главой. — Он никогда не был спокойным. — Но был направленным. Юнги медленно вернул взгляд к старику. — Кто стоит за вами? Старик усмехнулся. — Вы думаете, я скажу? — Да. — Почему? — Потому что вы вчера проиграли. — Я ещё жив. — Именно поэтому вы проиграли. Старик не понял сразу. А потом понял. Если бы Чонгук убил его ночью, он стал бы мучеником для старой верхушки. Доказательством. Последней каплей. Красивой легендой для тех, кто хотел видеть главу безумцем. Но он выжил. И теперь мог говорить. А любой живой заговорщик рано или поздно становится либо источником информации, либо предателем своих. Иногда и тем, и другим. — Вы оставили меня живым не из милосердия, — сказал старик. Юнги почти оскорбился. — Конечно нет. — Тогда зачем? — Чтобы вы стали полезным. — Вам? — Клану, — холодно отрезал Мин. Старик рассмеялся. — Вы говорите как глава. Юнги посмотрел на него с ледяным презрением: — А вы говорите как человек, который слишком долго сидел рядом с властью и начал путать тепло от трона с собственным огнём. Старик перестал смеяться. Хорошо. Юнги наклонился вперёд, положив локти на колени. — Кто стоит за вами? — Старые семьи. — Имена. — Вы их знаете. — Тогда скажите, чтобы я понял, каких именно идиотов вы называете союзниками, — потребовал Мин. Старик сжал губы. — У вас три варианта, — вздохнул Юнги. — Первый: вы молчите, Чонгук входит и разговаривает с вами по-своему. Второй: вы врёте, Хосок проверяет, Чонгук входит и разговаривает с вами по-своему. Третий: вы говорите правду, и я, возможно, удержу Чонгука ещё какое-то время. Старик усмехнулся. — Какое великодушие. — Практичность. — Вы действительно думаете, что можете его удержать? — спросил старик. Юнги помолчал. За дверью было тихо. Слишком тихо. Он почти видел Чонгука по ту сторону: неподвижного, тёмного, злого, вцепившегося взглядом в дерево двери, как в горло врага. — Нет, — сказал Мин честно. — Но я могу сделать так, чтобы он сначала выслушал меня. — Это и пугает. — Меня тоже. Старик неожиданно замолчал. Впервые за всё время он посмотрел на Юнги не как на проблему, не как на угрозу, не как на слабость главы. Как на человека. Это длилось недолго. Но было. — Господин Кан, — сказал он наконец. Юнги не изменился в лице. Кан. Старый род. Северо-западные доки. — Ещё, — потребовал Мин. — Лим Сонджэ. Вот это уже хуже. Лим занимался банковскими потоками. Деньгами. А деньги в мафии всегда были кровью, только суше, чище и намного опаснее. — Ещё. — Чхве Гису. Юнги поднял глаза. Старик заметил реакцию. Очень маленькую. Но заметил. — Знакомая фамилия? — Продолжайте. — Это всё. — Нет. — Это всё, что я знаю. — Теперь вы врёте, — сказал Юнги, и его голос прозвучал как щелчок взводимого курка. Старик посмотрел в окно. Юнги встал. Медленно. Спокойно. Подошёл к столику, налил воду в стакан, сделал глоток. Вода была холодной и неприятно чистой, словно её принесли в этот дом по ошибке. — Чхве Гису не стал бы работать с Каном, — сказал Юнги. — Они ненавидят друг друга с тех пор, как Кан забрал у него портовый маршрут. Лим не стал бы финансировать заговор без страховки. А вы не стали бы рисковать своей головой ради троих людей, если бы над вами не стоял кто-то выше. Старик молчал. Юнги поставил стакан на стол. — Кто выше? Тишина. За дверью раздался глухой удар. Не сильный. Будто кто-то приложил кулак к дереву и остановился в последнюю секунду. Старик вздрогнул. Юнги даже не моргнул. — Время идёт, — сказал он. — Вы не понимаете, с чем столкнулись, — медленно произнёс старик. — Все так говорят, когда хотят выглядеть значительнее. — Нет, — старик впервые произнёс это слово почти устало. — Вы правда не понимаете. Юнги подошёл ближе. — Тогда объясните. Старик сжал подлокотники кресла. Костяшки побелели. — Дальхи был не вершиной. Юнги замер. — Дальхи был мостом, — сказал старик ему прямо в глаза. В комнате стало холодно. По-настоящему. — Мостом куда? — спросил Юнги. — К тем, кто не подчиняется Чонгуку. И никогда не подчинялся. — Название. — У них нет названия. — У всех есть название. — Не у тех, кто покупает имена других. Юнги медленно сел обратно. — Контракт в Пусане, — сказал старик. Мин не пошевелился. — Восточный сектор. Контейнеры. Люди, которых вы вывели раньше, чем наши ребята успели их принять. Вы думали, это просто оружие? Просто нелегальная поставка? Старик покачал головой. — Нет. Вы сорвали не поставку. Вы сорвали проверку. — Какую проверку? — Вас. Юнги посмотрел на него. Очень спокойно. Слишком спокойно. — Вы до сих пор не поняли? Они давно смотрят на вас, господин Мин, — усмехнулся старик. — Не из-за Чонгука. Из-за вас. За дверью снова что-то скрипнуло. На этот раз тише. — Почему? — спросил Юнги. — Потому что вы ломаете схемы быстрее, чем наши люди успевают их перестраивать. Потому что вы видите дыры там, где другие видят стены. Потому что вы несколько месяцев выводили людей, документы и деньги из-под удара так, будто играли в шахматы на доске, которую никто, кроме вас, не видел. — Вы мне льстите, — сухо сказал Юнги. — Нет. Я говорю, почему они хотят вас не убить. Пауза. — А что? — прищурился Мин. Старик медленно улыбнулся. И эта улыбка была хуже всех предыдущих. — Купить. Тишина. Слово прозвучало слишком странно. Слишком грязно. — Меня нельзя купить, — сказал Юнги. — Все так думают. — Я не все. — Именно поэтому цена будет интересной. Юнги встал резко, кресло тихо скользнуло по ковру. — Кто? — спросил он, подходя к старику так быстро, что охранники у стены напряглись. — Кто? Старик посмотрел на него снизу вверх. В его глазах снова появилась та самая обречённая решимость. — Господин Чхве. Юнги не моргнул. Но за дверью вдруг стало совсем тихо. Чонгук услышал. — Полное имя, — сказал Юнги. — Чхве Мунсик. Юнги почувствовал, как что-то старое и очень холодное проснулось где-то внизу живота. Чхве Мунсик. Бывший советник отца Чонгука. — Он мёртв, — сказал Юнги. — В нашем мире мертвы только те, кого разрезали достаточно мелко и закопали в разных местах, — тихо рассмеялся старик. За дверью раздались шаги. Потом удар. Дверь дрогнула. Чонгук больше не ждал спокойно. — Видите? — прошептал старик. — Имя всё ещё имеет силу. Юнги повернул голову к двери. — Чонгук, — сказал он громко. Снаружи наступила тишина. — Не входи. Пауза. Долгая. Тяжёлая. Потом голос Чонгука прозвучал из-за двери. Глухо. Низко. Опасно. — Открой дверь. — Нет. — Юнги. — Я сказал нет. — Ты не понимаешь, кто это, — в голосе альфы зазвенела сталь. — Понимаю достаточно, чтобы знать: если ты сейчас войдёшь, он перестанет говорить, — отрезал Мин. За дверью было слышно дыхание. Тяжёлое, сдержанное, похожее на звериный рык, запертый за зубами. — Пять минут, — сказал Чонгук. — Двадцать. — Юнги. — Двадцать, или я не открою вообще. Хосок за дверью очень тихо сказал: — Лучше согласись. — Молчи, — ответил Чонгук так же тихо. — С удовольствием, когда перестанешь дышать как неисправный двигатель. Юнги почти улыбнулся. Но улыбка исчезла, когда старик произнёс: — Он боится Чхве. Юнги посмотрел на него. — Чонгук никого не боится. — Ошибаетесь, — старик наклонился вперёд. — Он боится не его силы. Не его людей. Не его денег. Он боится того, что Чхве знает. — Что именно? — Как сделать так, чтобы Чонгук снова стал тем мальчиком, который однажды стоял в крови своего отца и не понимал, победил он или просто стал новым чудовищем в старом доме. За дверью ударили кулаком. Сильнее. Дверь выдержала. Пока. — Чхве вернулся не за кланом, — заговорил старик быстрее. — Клан ему не нужен. Он хочет забрать то, что Чонгук считает своим. — Меня? — холодно спросил Юнги. — Вас. — Зачем? — Потому что если Чонгук потеряет вас, он сгорит. А если Чхве получит вас, — старик посмотрел на него с почти печальным выражением, — тогда он получит человека, способного управлять тем, что останется после пожара. — Как он вышел на вас? — спросил Юнги. — Он не выходил. Он всегда был рядом. — Где? — Внутри семьи. Один из капитанов работает на него. Один из людей Хосока передавал ему маршруты. Один из финансовых управляющих Лима уже два месяца выводит деньги. А ещё... — старик сделал паузу, — а ещё у него есть человек рядом с вами. Тишина. Провал. — Имя, — потребовал Юнги, медленно выпрямляясь. — Я не знаю. — Врёте. — Нет. Клянусь. — Ваши клятвы ничего не стоят. — Возможно. Но это правда. Юнги смотрел на него так долго, что старик первым отвёл взгляд. За дверью снова раздался голос Чонгука. — Время вышло. Юнги посмотрел на часы. Прошло семь минут. — Ты считать разучился? — громко спросил он. — Я сократил срок. — Какой неожиданный пример авторитарного мышления. Открой, — добавил он, передразнивая интонацию альфы. Старик тихо рассмеялся. — Он всё равно войдёт. Юнги повернулся к двери и вдруг почувствовал усталость. Не ту, что после бессонной ночи. Другую. Глубокую. Почти костяную. Он устал быть стеной. Между Чонгуком и миром. Между миром и Чонгуком. Между собой и тем, что происходило внутри каждый раз, когда альфа говорил его имя таким голосом. Он подошёл к двери и открыл её сам. Чонгук стоял сразу за порогом. Слишком близко. Глаза тёмные. Лицо спокойное. Но рука на косяке сжата так, что дерево треснуло под пальцами. Хосок стоял чуть дальше. За ним Намджун. Ещё дальше Тэхён, который выглядел так, будто его одновременно не пускали в цирк и на казнь. — Ты не умеешь ждать, — сказал Юнги. — Когда речь о тебе, нет, — ответил Чонгук. — Входи уже, пока я не передумал. Чонгук вошёл. Комната мгновенно стала меньше. Старик в кресле побледнел так, будто увидел не главу клана, а приговор, подписанный собственной рукой. Чонгук не смотрел на него. Сначала на Юнги. Всегда сначала на Юнги. Проверил лицо. Руки. Плечи. Дыхание. — Повтори имя, — сказал он старику. Старик молчал. — Я сказал, повтори, — улыбнулся Чонгук. Юнги встал между ними. На полшага. Чонгук заметил и остановился. — Чхве Мунсик жив, — сказал Юнги. Чонгук не изменился в лице. И именно поэтому Юнги понял: он знал. Не точно. Не фактами. Но чувствовал. — Где он? — спросил Чонгук. — Этого он не знает, — сказал Юнги. — Я спросил не тебя. Мин повернул голову. — А отвечаю я. — Отойди. — Нет. — Юнги, — в голосе альфы пророкотал гром. — Если ты сейчас сорвёшься, он выиграет. — Он уже проиграл. — Старик да. Чхве нет. Имя повисло в комнате тяжёлым чёрным колоколом. — Он вышел на тебя? — спросил Чонгук у старика. — Он говорит, Чхве хочет меня купить, — сказал Юнги прежде, чем старик успел открыть рот. Взгляд Чонгука резко вернулся к нему. Так быстро, что воздух между ними будто щёлкнул. — Что? — переспросил он. — Ты слышал. — Повтори. — Нет. Чонгук подошёл ближе. — Он хочет тебя купить? Чем? Юнги усмехнулся. — Вот это было бы интересно узнать. — Свободой, — вдруг сказал старик. Они оба посмотрели на него. — Он сказал, господину Мину не нужны деньги. Не нужна власть в привычном смысле. Ему нужна свобода. Свобода от клана. От ваших войн. От вашего имени на его коже. От вашего взгляда. От вашей любви, — произнёс старик, и последнее слово прозвучало почти грязно. Чонгук сделал шаг. Юнги схватил его за запястье. Сам. Впервые за всё утро сам коснулся. Пальцы сомкнулись на горячей коже альфы, и Чонгук остановился так резко, будто не рука Юнги его удержала, а ошейник из раскалённого металла. — Что ещё сказал Чхве? — спросил Юнги, не глядя на Чонгука. Старик смотрел на их руки. — Он сказал, что если вы захотите уйти, он откроет дверь. Чонгук тихо рассмеялся. Очень тихо. От этого смеха у охранников у стены одновременно напряглись плечи. — Он думает, я держу его дверью? Юнги отпустил его запястье. Чонгук посмотрел на место, где только что были его пальцы. — Нет, — сказал Юнги. — Что нет? — Он не думает, что ты держишь меня дверью, — Мин посмотрел на старика. — Он думает, что я сам ищу выход. Старик улыбнулся. Едва заметно. Этого хватило. Чонгук шагнул к нему, положил ладонь на подлокотник кресла и произнёс: — Передай Чхве, если ещё сможешь передавать, что он ошибся. — В чём? — попытался сохранить лицо старик. — Если Юнги захочет уйти, я не стану искать дверь, — Чонгук улыбнулся. — Я снесу стену. — Красиво звучит, — сказал Юнги холодно. — Но ты опять говоришь так, будто решаешь за меня. Чонгук медленно выпрямился и повернулся. — Я говорю, что если ты захочешь уйти, я пойду за тобой. — Это не свобода. — Нет. — Тогда что? Чонгук смотрел на него долго. — Честность. Юнги замолчал. Потому что честность была хуже угроз. Она не нападала. Не давила. Не ломала. Просто стояла перед тобой, страшная и голая, и ждала. — У нас проблема, — тихо сказал Хосок у двери. — Ещё одна? — закрыл глаза Юнги. — Машина Чхве у ворот. Все замерли. — Что? — спросил Намджун. Хосок посмотрел в телефон. — Чёрный «Genesis». Без номеров. Водитель оставил конверт и уехал. — Взорвался? — оживился Тэхён. — Конверт? — Ну а вдруг. — Нет, — отрезал Хосок. — Скучный старик этот Чхве, — разочарованно вздохнул Тэхён. — Принеси, — протянул руку Чонгук. — Нет, — ответил Хосок, даже не двинувшись. — Что ты сказал? — Конверт адресован Юнги. Комната снова стала слишком маленькой. — Где он? — спросил Юнги. — У меня. — Дай. — Ты уверен? — Хосок. Чон достал из внутреннего кармана тонкий белый конверт. Обычный. Без печати. Только имя на лицевой стороне: «Мин Юнги». Юнги взял конверт, вскрыл край ногтем и достал один лист. — Что там? — спросил Чонгук, глядя на его пальцы так, будто бумага была ядовитой. — Приглашение. — Куда? — На встречу. — Нет. — Я ещё не сказал куда. — Мне всё равно, — отрезал Чонгук. Юнги посмотрел на письмо. — Сегодня в полночь. Старый театр «Мирэ», — сказал он. — Он закрыт пятнадцать лет, — нахмурился Намджун. — Символично, — заметил Сокджин. — Мёртвые любят мёртвые места. — Ты не пойдёшь, — сказал Чонгук, глядя только на Юнги. Юнги медленно сложил письмо. — Пойду. — Нет. — Да. — Это ловушка. — Разумеется. — Тогда какого чёрта? — взорвался альфа. Юнги подошёл к столику и положил письмо на стеклянную поверхность. — Потому что Чхве не просто вернулся, — сказал Мин. — Он уже внутри клана. У него люди рядом с нами. Он знает про меня. Про тебя. Про старика. Про вчерашний ужин. Про мою татуировку. Про то, что мне нужно предложить, чтобы я хотя бы дослушал. Если мы не пойдём к нему, он придёт за нами сам. — Пусть приходит, — улыбнулся Чонгук. — Ты хочешь устроить войну в своём доме? — Если придётся. — А я нет. — Почему? — Потому что я, в отличие от тебя, умею считать последствия, — отрезал Юнги. — Ты не пойдёшь один, — сказал Чонгук, делая шаг ближе. — Я и не собирался. Альфа замер. — Что? Думал, я драматично сбегу в ночь, чтобы доказать свою независимость? — усмехнулся Мин. — С тебя станется. Не сегодня. — Тогда кто идёт? Юнги посмотрел на Хосока. — Хосок. — Разумеется, — сказал тот. На Намджуна. — Намджун. Тот кивнул. На Сокджина. — Ты останешься здесь и займёшься стариком. — Утро становится всё лучше, — отпил кофе Сокджин. На Тэхёна. Мин помолчал. — Да? — просиял Тэхён. — Ты тоже останешься. — Почему? — Потому что если я возьму тебя в театр, театр закроют ещё на пятнадцать лет. — Это звучит как комплимент. — Это запрет. Чимин, который успел каким-то чудом снова появиться у двери, сладко улыбнулся. — А я? Юнги посмотрел на него. — А ты почему вообще здесь? — Я чувствую драму. — Уйди. — Грубо. Чонгук всё ещё молчал. Юнги повернулся к нему. — Ты идёшь со мной. В комнате стало тихо. Чонгук смотрел на Мина так, будто не сразу понял смысл слов. — Что? — переспросил он. — Ты идёшь со мной, — повторил Юнги. — Но делаешь то, что я скажу. Чонгук медленно улыбнулся. Опасно. Почти красиво. — Приказываешь мне? — Да. — Я запомню эту дату, — тихо сказал Хосок. — Надо будет внести в архив, — кивнул Намджун. — На памятной табличке написать: «Здесь здравый смысл окончательно покинул семью Чон», — пробормотал Сокджин. — А если я не соглашусь? — спросил Чонгук, не слушая их. Юнги подошёл ближе. Почти вплотную. — Тогда я пойду без тебя. Чонгук побледнел от ярости. — Ты не посмеешь. — Проверь. Чонгук смотрел на него несколько секунд. Потом медленно выдохнул. — Хорошо. — Что хорошо? — Я пойду с тобой. — И будешь делать то, что я скажу? — В пределах разумного, — улыбнулся Чонгук. — Нет. В пределах моего. — Записываю, — кашлянул Хосок. — Не испытывай удачу, — бросил Чонгук. — Она давно от меня ушла, — спокойно ответил Хосок. — Я работаю с вами обоими. Юнги взял письмо со стола. — До полуночи у нас меньше шестнадцати часов, — сказал он. — Найдите всё по театру, по Чхве, по людям Кана, Лима и Чхве Гису. Проверить охрану, водителей, поваров, личные телефоны капитанов, счета их семей, последние маршруты, больницы, морги, закрытые клубы, номера отелей. Всё. Никто не спорил. Даже Чонгук. — А старик? — спросил Сокджин. Юнги посмотрел на мужчину в кресле. Тот больше не улыбался. — Старик будет жить, — сказал Мин. Чонгук медленно повернул к нему голову. — Пока, — добавил Юнги. — Вот теперь звучит по-семейному, — облегчённо выдохнул Тэхён. Юнги прошёл к двери. Чонгук двинулся следом. Не впереди. Не рядом. На шаг позади. У самой двери Юнги остановился. — Чонгук. — Да? — Если в театре ты сорвёшься без моего приказа, я уйду. Пауза. Долгая. Глухая. — Куда? — спросил Чонгук. Юнги повернул голову. — Туда, где ты меня не найдёшь. Чонгук улыбнулся. Но улыбка вышла мёртвой. — Таких мест нет. — Тогда тебе лучше не проверять, — сказал Мин и вышел. А Чонгук остался на мгновение стоять у порога, глядя ему вслед. — Он всё равно уйдёт, — тихо сказал старик сзади. — Нет, — не обернулся Чонгук. — Вы не сможете удержать его. Альфа медленно повернул голову. На лице снова была улыбка. Спокойная. Пустая. Бездна в человеческом облике. — Я больше не собираюсь его удерживать, — сказал он и посмотрел туда, где исчез Юнги. — Я собираюсь сделать так, чтобы он сам решил остаться. И это прозвучало куда страшнее любой угрозы.***
До полуночи оставалось пятнадцать часов. Пятнадцать часов, чтобы найти мёртвого человека. Пятнадцать часов, чтобы понять, кто из своих уже давно чужой. Пятнадцать часов, чтобы не сорваться. Последнее было сложнее всего. Чонгук стоял в кабинете старого особняка, опершись руками о край стола, и смотрел на разложенные перед собой фотографии, схемы, распечатки банковских переводов, планы старого театра "Мирэ", списки охраны, маршруты выезда, имена, фамилии, номера машин, лица людей, которые ещё вчера считали себя частью его семьи. Семьи. Смешное слово. В мире Чонгука семья редко означала кровь. Чаще означала повод для предательства, красивую фамилию на могильной плите и слишком много людей, уверенных, что их прошлые заслуги дают им право на будущее. За окнами дождь прекратился, но небо всё ещё висело низко, тяжёлое, серое, будто город накрыли крышкой от гроба и забыли оставить щель для воздуха. Влажный свет просачивался сквозь высокие окна кабинета, ложился на бумаги бледными пятнами и делал всё вокруг похожим на место преступления ещё до того, как там пролилась кровь. Чонгук не спал. Он уже не помнил, когда спал нормально. Сон стал ненужной слабостью, роскошью для людей, которые не просыпались от мысли, что Мин Юнги может уйти. Мин Юнги. Одно имя. Два слога. Острый край под языком. Чонгук медленно провёл большим пальцем по фотографии старого театра. Здание выглядело мёртвым: облупившийся фасад, треснувшие колонны, разбитые окна, афиши пятнадцатилетней давности, на которых чужие улыбки выцвели до серой плесени. "Мирэ". Будущее. Какая мерзкая ирония. Чхве всегда любил иронию. Мунсик был человеком, который умел превращать символы в ножи. Он не просто назначал встречи. Он выстраивал сцены. Подбирал декорации. Ставил людей в нужный свет, чтобы каждый видел именно то, что должен увидеть перед тем, как потерять всё. Когда-то Чонгук этому у него учился. Когда-то Чхве стоял за спиной его отца и говорил тихим голосом: – Маленький господин должен понять, что власть не держится на кулаках. Кулаки ломают кости. Страх ломает наследников. Чонгук помнил. Слишком хорошо. Помнил запах сигарет Чхве. Терпкий, сухой, с металлической горечью. Помнил его руки. Ухоженные, узкие, почти аристократические. Руки человека, который редко пачкал пальцы, но всегда знал, куда должна пролиться кровь. Помнил его улыбку. Ту самую. Тихую. Понимающую. Будто Чхве с детства видел в нём не ребёнка, а будущую катастрофу и просто терпеливо ждал, когда она вырастет. Чонгук считал его мёртвым. Хотел считать. Приказал себе считать. Потому что если Чхве был жив, значит, один из главных трупов его прошлого всё это время лежал не в земле, а где-то в темноте, дышал, слушал, собирал чужие ошибки в шкатулку и ждал, когда сможет открыть её перед Юнги. Перед Юнги. Пальцы Чонгука сжались на краю стола. Дерево тихо хрустнуло. Он хотел убить всех. Это было первое желание. Простое. Чистое. Почти успокаивающее. Кана. Лима. Чхве Гису. Старика. Всех капитанов, которые хотя бы раз задерживали взгляд на Юнги слишком долго. Всех водителей, охранников, финансовых управляющих, поваров, секретарей, мальчишек на побегушках, любовников старых крыс, их жён, детей, собак, любовниц, любимых портных, парикмахеров, врачей, нотариусов. Всех, кто мог знать. Всех, кто мог не знать, но стоял слишком близко. Сжечь маршруты. Закрыть доки. Остановить банки. Вывернуть клан наизнанку, как окровавленный карман, и вытряхнуть из него каждого, кто хоть раз произнёс имя Чхве без страха. Так было бы правильно. Так было бы привычно. Так было бы по-чонгуковски. Чонгук медленно выдохнул. Нет. Юнги сказал нет. И вот это бесило сильнее всего. Не запрет. Не контроль. Не сам факт, что кто-то посмел ему приказывать. А то, что Чонгук хотел послушаться. Это было унизительно. Невозможно. Почти смешно. Глава клана Чон, человек, который мог одним звонком стереть квартал с карты, стоял в собственном кабинете и сдерживался только потому, что Мин Юнги посмотрел на него своими холодными глазами и сказал: не убивать всех. Пока. Чонгук усмехнулся. Глухо. Без веселья. Пока ему нравилось больше. Пока оставляло пространство для надежды. Дверь кабинета открылась без стука. Хосок. Разумеется. Только два человека в этом доме могли входить к Чонгуку без разрешения и оставаться живыми. Один делал это потому, что принадлежал Юнги. Второй потому, что был Юнги. – Если ты снова сломал стол, Сокджин потребует внести это в расходы на эмоциональную нестабильность главы, – сказал Хосок. Чонгук не поднял взгляда. – Докладывай. Хосок прошёл к столу и положил перед ним тонкую папку. – Театр пустой по документам. На деле две недели назад там меняли электрику, чистили подвальные помещения и привозили оборудование. Работали люди под фирмой-однодневкой. Фирма связана с Лимом. Чонгук открыл папку. Фотографии. Лица. Чужие руки. Чужие машины. Чужая подготовка. – Охрана? – спросил он. – Снаружи будет минимум двадцать человек. Внутри неизвестно. Тепловизоры ночью показали семь точек, но подвалы экранированы. – Снайперы? – Две возможные позиции. Намджун уже занял одну. Вторую держит наш человек. – Наш? Хосок посмотрел на него. – Я проверил. – Проверь ещё раз. – Уже. Чонгук перевернул страницу. – Юнги видел? – Да. Пальцы Чонгука замерли. – И? – Сказал, что план плохой. – Какой именно? – Твой. Чонгук поднял глаза. Хосок выглядел совершенно спокойно. Как всегда. Иногда Чонгук думал, что если однажды выстрелит ему в плечо, Хосок просто посмотрит на дыру, вздохнёт и спросит, закончил ли босс демонстрировать свою эмоциональную неграмотность. – Он видел мой план? – спросил Чонгук. – Ты оставил его на столе. – В моём кабинете. – Юнги вошёл. Конечно. Разумеется. Мин Юнги входил в чужие кабинеты, чужие схемы, чужие жизни и чужие болезни с таким лицом, будто это ему ещё должны были извиниться за неудобство. – И что ему не понравилось? – спросил Чонгук. Хосок помолчал. – Там было много слов "ликвидировать". – Хорошее слово. – Он сказал, что ты безнадёжен. – Он часто это говорит. – В этот раз с выражением почти нежности. Чонгук посмотрел на него. Хосок моргнул. – Шучу. – Не шути так. – Почему? – Потому что я могу поверить. Тишина. Короткая. Неприятная. Хосок чуть изменился в лице. Совсем немного. Для другого человека незаметно. Для Чонгука достаточно. – Ты правда плох, – сказал он. Чонгук усмехнулся. – Добро пожаловать в сегодняшний день. – Ты должен держать себя в руках. – Я держу. Хосок посмотрел на треснувший край стола. Чонгук тоже посмотрел. – Стол не считается. – По мнению стола, считается. Чонгук закрыл папку. – Где Юнги? – В оружейной. Пауза. – Один? – С Тэхёном. Чонгук медленно поднял голову. – Что? – Он выбирает оружие. Тэхён комментирует. Намджун следит, чтобы они не убили друг друга. Чонгук обошёл стол. Хосок даже не попытался остановить. Только сказал ему в спину: – Он просил не мешать. Чонгук остановился. Медленно. На полшага от двери. Смешно. Совсем недавно любая просьба Юнги была для него раздражающим звуком на фоне собственных решений. Теперь она стала стеной. Невидимой, тонкой, почти унизительной, но стеной. Он мог пройти. Конечно мог. Мог открыть дверь, войти в оружейную, забрать Юнги, посадить в машину, увезти из города, закрыть за ним весь мир на семь замков и потом годами объяснять себе, что сделал это ради его безопасности. Мог. И именно поэтому не сделал. Потому что Юнги сказал бы: клетка. И Чонгук снова увидел бы в его глазах не злость даже. Разочарование. Вот это было хуже. Чонгук ненавидел, когда Юнги отступал от него. Но когда Юнги смотрел так, будто Чонгук стал меньше, чем мог бы быть, это было почти невыносимо. – Передай, что я жду его в малом зале, – сказал Чонгук. Хосок прищурился. – Ты не пойдёшь туда? – Нет. – Сам? – Хосок. – Просто уточняю. Сегодня исторический день. Надо фиксировать чудеса. – Выйди. – Уже. Дверь закрылась. Чонгук остался один. На целых три секунды. Потом взял со стола пистолет, вынул магазин, проверил патроны и вставил обратно. Движение привычное, успокаивающее. Холод металла в ладони всегда был честнее людей. Оружие никогда не обещало того, чего не могло выполнить. Люди обещали. Клялись. Улыбались. Предавали. Юнги не обещал. Вот в чём была проблема. Юнги ничего не обещал, но Чонгук всё равно жил так, будто однажды это "ничего" станет единственным смыслом. Он взял второй пистолет. Потом нож. Потом ещё один. Потом остановился. Юнги увидит и назовёт его параноиком. Чонгук убрал один нож обратно. Подумал. Вернул. Нет. Паранойя паранойей, а Чхве жив.***
Малый зал был самой тихой комнатой в особняке. Когда-то здесь принимали гостей, которых не хотели показывать всему дому. Здесь пили дорогой чай, заключали грязные сделки, вели разговоры, после которых люди либо становились союзниками, либо исчезали из города к утру. В комнате пахло пылью, старой кожей и полированным деревом. В камине не горел огонь, но на решётке остался серый пепел, будто кто-то недавно пытался согреть место, в котором никогда не бывало тепло. Чонгук стоял у окна и смотрел на сад. Деревья после дождя казались чёрными. Ветви блестели влагой, тянулись к стеклу тонкими пальцами. В небе уже начинало темнеть. День медленно стекал в вечер, как кровь в слив. Дверь открылась. Чонгук не обернулся сразу. Он почувствовал Юнги раньше, чем услышал. Так было всегда. Мин входил в помещение, и воздух менял плотность. Становился острее. Чище. Опаснее. – Ты хотел меня видеть, – сказал Юнги. Голос ровный. Сухой. Но Чонгук услышал усталость под ним. Едва заметную. Спрятанную. Злую. Он обернулся. Юнги стоял у двери в чёрной рубашке, тёмных брюках и кобуре под пиджаком. Волосы уложены назад, лицо бледное, взгляд холодный. На тонких пальцах серебром блеснули кольца, на запястье часы, под воротом угадывалась татуировка, которую Чонгук хотел и ненавидел одновременно. Клеймо. Признание. Ошибка. Единственная вещь, которую он не хотел стирать и которую Юнги имел полное право вырезать вместе с кожей. Чонгук смотрел на него слишком долго. Юнги заметил. – Не начинай. – Я ещё ничего не сказал. – Ты уже смотришь. – Это запрещено? – Тебе? Часто. Чонгук почти улыбнулся. Почти. – Ты взял оружие? – Нет, решил пойти к Чхве с красивой улыбкой и букетом. – Юнги. – Да. Взял. – Сколько? – Достаточно. – Покажи. Мин поднял бровь. – Что? – Покажи оружие. – Ты серьёзно? – Да. Юнги несколько секунд смотрел на него. Потом медленно усмехнулся. – Ты сейчас собираешься проверить, достаточно ли хорошо я подготовился к встрече, на которую ты не хотел меня отпускать? – Да. – У тебя удивительное отсутствие инстинкта самосохранения. – У меня есть ты. Этого достаточно. Фраза сорвалась слишком быстро. Слишком честно. Чонгук сам понял это, когда увидел, как взгляд Юнги чуть изменился. Не смягчился. Нет. Скорее стал внимательнее. Опаснее. – Не говори так, – сказал Мин. – Почему? – Потому что звучит как приговор. – Для кого? – Для нас обоих. Чонгук молчал. Юнги прошёл глубже в зал. Его шаги были тихими, но Чонгук всё равно слышал каждый. Может, потому что сам хотел слышать. Может, потому что весь его мир давно научился поворачиваться в сторону Мина раньше, чем разум успевал это запретить. – Твой план, – сказал Юнги, останавливаясь у стола, – отвратителен. – Какой из них? – Тот, где ты предлагаешь убить всех, кто выйдет из театра. – Не всех. Юнги посмотрел на него. – Там было написано "всех". – Я имел в виду всех подозрительных. – Ты считаешь подозрительными всех. – Потому что все подозрительны. – Тебе нужно лечение. – Ты уже говорил. – Значит, я стабилен в оценках. Чонгук подошёл к столу и взял папку с планом театра. Развернул схему к Юнги. – Там будет ловушка. – Да. – Засада. – Да. – Человек Чхве внутри нашей группы. – Возможно. – Он хочет тебя купить свободой. Юнги замолчал. Вот оно. Чонгук видел, как слово снова встало между ними. Свобода. Уродливое, прекрасное, невозможное слово. Для Чонгука оно звучало как угроза. Для Юнги как воздух. – Он не сможет, – сказал Мин. – Почему? – Потому что я не продаюсь. – Не это я спросил. Юнги посмотрел на него. – Что ты хочешь услышать? Чонгук хотел услышать многое. Что Юнги не уйдёт. Что письмо не задело. Что свобода от него не звучит заманчиво. Что слово на коже больше не жжёт. Что если бы в старом театре действительно открылась дверь в жизнь без Чон Чонгука, Мин не вошёл бы в неё молча. Но Чонгук не был идиотом. Безумцем был. Психопатом был. Монстром был. Идиотом нет. – Правду, – сказал он. Юнги горько усмехнулся. – Ты плохо переносишь правду. – Я всё ещё стою. – Это не показатель. – Юнги. Мин провёл рукой по краю стола. Пальцы скользнули по тёмному дереву почти лениво. Чонгук зачем-то посмотрел на это движение и тут же пожалел. У Юнги были красивые руки. Слишком красивые для человека, который умел ими ломать чужие запястья, подделывать документы, держать пистолет, поправлять манжеты и одним касанием останавливать Чонгука лучше любого приказа. – Если бы он предложил мне свободу год назад, – медленно сказал Юнги, – я бы, возможно, выслушал. У Чонгука внутри что-то оборвалось. Тихо. Без крови. Без крика. Просто упало в темноту. – А сейчас? Юнги не ответил сразу. И это было хуже любого "да". Он смотрел на стол. На схему театра. На маленькие пометки карандашом. На выходы, входы, возможные позиции снайперов, подвалы, балконы, старую сцену, где сегодня ночью кто-то собирался поставить их обоих под свет. – А сейчас, – сказал Мин наконец, – у меня слишком много причин досмотреть, чем всё закончится. Чонгук тихо рассмеялся. – Это звучит не так утешительно, как ты думаешь. – Я не утешаю тебя. – Никогда. – Именно. Пауза. Чонгук положил ладонь на схему театра. – Я хочу убить всех. Юнги поднял глаза. – Я знаю. – Нет. Не знаешь. – Чонгук. – Я хочу войти туда и убить каждого, кто дышит в радиусе ста метров от тебя. Голос Чонгука был спокойным. Это всегда было самым честным в нём. Самые страшные вещи он говорил тихо, без дрожи, без истерики, без театра. Просто выкладывал их на стол, как ножи. – Я хочу начать с тех, кто прислал письмо. Потом перейти к тем, кто его передал. Потом к тем, кто знал адрес. Потом к тем, кто просто стоял рядом и не показался мне достаточно испуганным. Юнги молчал. – Я хочу, чтобы Чхве понял, что его возвращение было самой короткой ошибкой в истории семьи Чон. Хочу, чтобы Кан, Лим и все остальные старые крысы вспоминали сегодняшний день даже после смерти. Хочу, чтобы любой человек, который услышит твоё имя, сначала думал не о том, как тебя забрать, купить или освободить, а о том, сколько костей у него останется целыми, если он просто посмотрит в твою сторону. Юнги долго смотрел на него. Потом тихо сказал: – Ты закончил? – Нет. – Жаль. Чонгук наклонился ближе. – Я хочу, чтобы ты не шёл туда. Мин выдохнул. – Вот теперь закончил. – Нет. – Чонгук. – Я хочу, чтобы ты остался здесь. – Нет. – В охраняемой комнате. – Нет. – С Хосоком. – Нет. – С половиной моих людей у двери. – Нет. – Со мной. Юнги замолчал. Вот это было не по плану. Чонгук тоже понял это слишком поздно. Слово сорвалось само. Со мной. Не "под охраной". Не "в безопасности". Не "запертым". Со мной. Юнги смотрел на него с каким-то странным выражением. Чонгук ненавидел это выражение. Слишком внимательное. Слишком тихое. Словно Мин видел не главу клана, а человека под ним. А это было опаснее любого оружия. – Ты думаешь, я буду в безопасности рядом с тобой? – спросил Юнги. Чонгук хотел сказать да. Очень хотел. Так, чтобы у самого не осталось сомнений. Но правда стояла рядом, уродливая и терпеливая. – Нет, – сказал он. Юнги моргнул. – Тогда зачем просишь? Чонгук посмотрел в окно. Сад уже темнел. Деревья стали похожи на чёрные ребра, торчащие из земли. – Потому что рядом со мной я хотя бы вижу, как ты уходишь. Тишина. Слова вышли неправильными. Голыми. Постыдными. Чонгук не любил стыд. Он вообще плохо понимал это чувство. В детстве его учили не стыдиться жестокости. Потом он сам учился не стыдиться власти. После смерти отца перестал стыдиться крови. Но Юнги заставлял его стыдиться желания. Самого простого. Самого больного. Остаться. Смотри на меня. Не уходи. Дыши там, где я могу слышать. Юнги медленно обошёл стол. Чонгук почувствовал это движение всем телом. Слишком остро. Мин остановился рядом. Не вплотную. Но близко. Близость Юнги всегда была издевательством. Она пахла холодным мылом, порохом, дорогой тканью и чем-то своим, неуловимым, от чего у Чонгука внутри поднимался зверь и тут же ложился на брюхо, потому что это был Юнги. – Посмотри на меня, – сказал Мин. Чонгук посмотрел. Ошибка. Каждый раз ошибка. Юнги стоял так близко, что свет из окна резал его лицо пополам: одна сторона холодная, почти белая, другая в тени. Светлые волосы, тёмные ресницы, ровный рот. Взгляд усталый, злой, слишком живой. – Я пойду туда, – сказал Юнги. Чонгук сжал челюсть. – Знаю. – Ты пойдёшь со мной. – Знаю. – Ты не будешь убивать всех. – Это спорно. – Нет, не спорно. – Юнги. – Ты хочешь сорваться, потому что боишься. Чонгук застыл. Вот оно снова. То самое слово. Боишься. Из чужих уст оно было бы смертным приговором. Из уст Юнги оно становилось диагнозом, который Чонгук почему-то не мог оспорить. – Не продолжай, – сказал он. – Буду. – Не надо. – Надо. Мин сделал ещё шаг. Теперь между ними почти не осталось воздуха. – Ты боишься, что Чхве даст мне то, чего не можешь дать ты. У Чонгука в груди стало пусто. – Свободу? – спросил он. – Выбор. Тише выстрела. Громче взрыва. Чонгук смотрел на него. И ненавидел. Не Юнги. Себя. За то, что первая мысль была не "я дам". А "я не смогу". Потому что как дать человеку выбор, если вся твоя природа требует схватить, удержать, спрятать, закрыть, заставить остаться любой ценой? – Я могу дать тебе выбор, – сказал Чонгук. Юнги усмехнулся. – Правда? – Да. – Тогда если сегодня я скажу, что ухожу с Чхве, ты отпустишь? Чонгук не ответил. Не смог. Молчание было длинным. Слишком длинным. Юнги кивнул. – Вот видишь. – Я убью его раньше, чем ты договоришь фразу. – Именно. – Это не ответ. – Это и есть ответ. Чонгук резко отвернулся. Если бы он продолжил смотреть на Юнги, то сказал бы что-то хуже. Сделал бы что-то хуже. Возможно, взял бы его за плечи и встряхнул. Возможно, поцеловал бы. Возможно, приказал бы закрыть все выходы из дома. Возможно, встал бы перед ним на колени. Последнее было самым страшным. Он подошёл к окну. Ладонь легла на холодное стекло. – Я не святой, Юнги. – Я заметил. – Не благородный герой. – Тоже. – Не человек, который красиво отступит, если его любимый решит уйти. Слова повисли в комнате. Любимый. Чонгук сказал это без улыбки. Без маски. Без привычной издевательской нежности. Юнги молчал. – Если ты уйдёшь, – продолжил Чонгук, – я пойду за тобой. Если спрячешься, найду. Если выберешь другого, убью его. Если выберешь свободу, возненавижу её так сильно, что весь мир станет тесным для неё. Он повернулся. – Вот такой у тебя выбор. Юнги смотрел на него. Без страха. Без удивления. Слишком спокойно. – Ужасный выбор. – Я знаю. – Ты невозможен. – Я знаю. – Ты болен. – Я знаю. – И всё равно хочешь, чтобы я остался? Чонгук усмехнулся. – Нет. Пауза. – Я хочу, чтобы ты захотел остаться. Юнги замер. Чонгук увидел. Увидел эту секунду. Крошечную трещину в льде. И почти пожалел, что сказал. Почти. Потому что Юнги медленно подошёл ближе. Не Чонгук к нему. Юнги. Сам. Это меняло всё. Это ломало всё. Это делало воздух в комнате опасным до невозможности. – Тогда тебе стоит научиться слушать, – сказал Мин. – Я слушаю. – Нет. Ты ждёшь момента, когда снова сможешь приказать. – Иногда. – Всегда. – С тобой сложнее. – Потому что я не твой подчинённый. – Ты мой... Чонгук замолчал. Юнги поднял бровь. – Договаривай. Нельзя. Опасно. Одно неверное слово, и он снова увидит эту холодную злость. Снова отступит на шаг назад от того, что сам хочет держать ближе дыхания. Чонгук медленно выдохнул. – Ты мой предел, – сказал он. Юнги не ответил. Только смотрел. И в этом взгляде впервые не было немедленного отказа. Не было согласия тоже. Но Чонгук давно научился жить на крошках. Одна секунда без отвращения. Один взгляд без отступления. Одно прикосновение, которое Юнги не отдёрнул. Для другого это было бы ничем. Для Чонгука – целой империей, которую можно было целовать в основание трона. Мин вдруг протянул руку. Медленно. Чонгук не двинулся. Пальцы Юнги легли на ворот его рубашки и поправили ткань. Простое движение. Почти бытовое. Почти невинное. Чонгук перестал дышать. Совсем. Юнги заметил. Конечно заметил. Его губы дрогнули. – Дыши. – Не приказывай. – Ты сам сказал, что сегодня делаешь то, что я скажу. – В пределах разумного. – Для тебя дыхание уже выходит за эти пределы? Чонгук тихо усмехнулся. – Когда ты так близко, да. Юнги должен был отступить. Закатить глаза. Сказать что-нибудь злое. Вернуть дистанцию. Но он не сделал этого. Пальцы всё ещё держали ворот рубашки. Потом скользнули выше, к шее. Неуверенно? Нет. Юнги не делал ничего неуверенно. Скорее проверяя. Изучая, как далеко может зайти, прежде чем Чонгук окончательно потеряет контроль. Плохая игра. Опасная. Идеальная. – Ты понимаешь, что я делаю? – тихо спросил Юнги. Чонгук смотрел на его губы. Потом в глаза. – Да. – И что же? – Отвлекаешь меня. – Не только. Пальцы Юнги коснулись линии его челюсти. Легко. Почти невесомо. Чонгук почувствовал это прикосновение в позвоночнике. – Ты пытаешься приручить зверя перед тем, как вывести его на арену, – сказал он. Юнги усмехнулся. – Как пафосно. – Но верно. – Возможно. – И думаешь, если сейчас подойдёшь ближе, я стану послушнее? Мин сделал последний шаг. Теперь они стояли вплотную. Рубашка к рубашке. Дыхание к дыханию. Болезнь к лекарству, которое не соглашалось быть лекарством. – Нет, – сказал Юнги. – Я думаю, если сейчас подойду ближе, ты наконец перестанешь думать о том, как убить всех в театре. Чонгук медленно улыбнулся. – Наивно. – Тогда докажи, что я ошибаюсь. И вот это было нечестно. Жестоко. Прекрасно. Юнги поднял лицо чуть выше, и Чонгук понял, что мир только что сузился до расстояния между их ртами. – Ты играешь грязно, – сказал он. – Я учился у лучших. – У меня? – Не льсти себе. Чонгук хотел рассмеяться, но звук застрял где-то в горле, когда Юнги сам коснулся губами уголка его рта. Не поцелуй. Ещё нет. Только намёк. Крошечная искра, брошенная в комнату, полную пороха. Чонгук закрыл глаза. На секунду. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы Юнги понял: попал. Попал так точно, как не попадали ни пули, ни ножи, ни чужие обвинения. – Юнги, – выдохнул Чонгук. – Молчи. – Ты не представляешь, что делаешь. – Представляю. – Нет. – Да. Мин коснулся его снова. На этот раз губами к губам. Медленно. Осторожно. Так, что Чонгук почти зарычал от этой осторожности. Юнги не был нежным. Не в привычном смысле. В его прикосновении не было мягкой уступчивости, не было покорности, не было сладкой просьбы. Он целовал так, будто заключал сделку на границе войны. С открытыми глазами в первые секунды. С контролем в каждом движении. С ядовитым знанием, что Чонгук не оттолкнёт. Никогда. Чонгук не сразу ответил. Не потому что не хотел. Потому что хотел слишком сильно. Хотел так, что это становилось опасным. Стоило ему поднять руки, и он мог сорваться. Прижать. Взять больше, чем ему дали. Утопить себя в этом поцелуе так глубоко, что потом не выбраться. А Юнги сказал, что он не вещь. Чонгук помнил. Проклятие. Спасение. Он стоял неподвижно, пока Юнги целовал его. Пока тонкие пальцы скользнули от воротника к затылку. Пока второй рукой Мин медленно сжал ткань его рубашки на груди. Пока расстояние между ними окончательно исчезло. Только тогда Чонгук позволил себе коснуться. Не схватить. Не удержать. Коснуться. Ладони легли на талию Юнги осторожно, почти благоговейно, будто перед ним была не живая плоть, а тонкое стекло, внутри которого горел единственный свет на всём чёрном побережье. Юнги оторвался первым. Губы влажные. Дыхание ровное только наполовину. Глаза тёмные. Живые. Слишком близкие. – Вот так, – тихо сказал Мин. Чонгук сглотнул. – Что? – Можешь, когда хочешь. – Что именно? – Не хватать. Удар. Маленький. Точный. Чонгук медленно выдохнул. – Ты издеваешься. – Да. – Опасно. – Знаю. Юнги снова поцеловал его. Уже глубже. Смелее. Чонгук почувствовал, как внутри поднимается привычная волна желания взять контроль, перехватить, развернуть всё по-своему, но пальцы Юнги на его затылке сжались чуть сильнее. И он остался. Позволил. Юнги вёл. Это было невыносимо. Это было прекрасно. Это было страшнее, чем театр, Чхве, заговор, старые семьи и любая война, потому что здесь Чонгук действительно мог проиграть. И хотел. Мин отступил на шаг, увлекая его за собой. К столу. К тёмному дереву, на котором всё ещё лежали схемы театра, планы убийств, списки предателей и чёртово приглашение от мёртвого человека. Юнги одним движением смахнул бумаги в сторону. Листы рассыпались по полу белыми птицами с перебитыми крыльями. Чонгук посмотрел на них. Потом на Юнги. – Ты испортил план. – Он был плохой. – Там были важные пометки. – Напишешь новые. – Ты слишком уверен. Юнги сел на край стола. Спокойно. Сознательно. Не отводя взгляда. – Подойди. Чонгук застыл. Всё тело отозвалось на этот голос. На этот приказ. На то, что Юнги не просил. Не позволял. Звал. Нет. Приказывал. И это почему-то не унижало. Это срывало кожу с его выдержки. – Ты делаешь это, чтобы я согласился на твой план, – сказал Чонгук. – Возможно. – Манипулятор. – Мафиози. – Ты используешь мою слабость. Юнги наклонил голову. – Я использую твоё внимание. – Это одно и то же. – Нет, – сказал Мин. – Слабостью ты называешь то, чего стыдишься. А внимание можно направить. Чонгук подошёл. Медленно. Каждый шаг давался слишком тяжело для человека, который без страха входил в комнаты с десятком вооружённых врагов. Юнги смотрел на него снизу вверх, сидя на столе, и в этом взгляде было что-то невозможное. Не покорность. Не нежность. Не обещание. Вызов. Мин Юнги соблазнял его так же, как воевал: холодно, точно, без лишнего движения, оставляя противнику только иллюзию выбора. Чонгук остановился между его коленей. Не касаясь. Юнги усмехнулся. – Боишься? – Да. Ответ вырвался честно. Юнги не ожидал. И это Чонгуку понравилось. Слишком понравилось. – Чего? – спросил Мин тише. Чонгук поднял руку и осторожно коснулся его щеки. Юнги не отстранился. Ещё одна империя рухнула без звука. – Что не остановлюсь, если ты попросишь больше, – сказал Чонгук. Взгляд Юнги потемнел. – А если попрошу меньше? Пальцы Чонгука дрогнули. – Остановлюсь. – Сразу? – Сразу. – Даже если не захочешь? Чонгук наклонился ближе. – Особенно если не захочу. Юнги молчал. Потом медленно притянул его за ворот рубашки. – Тогда целуй. Чонгук поцеловал. Не так, как хотел. Сдержаннее. Глубже. Опаснее именно этой сдержанностью. Потому что за ней стояло всё: голод, страх, ревность, желание разнести театр до фундамента, детская память о Чхве, слово "свобода", татуировка под рубашкой Юнги, его рука на запястье утром, его "не убивай их", его "я пойду", его "тогда целуй". Юнги отвечал. Не уступал. Не растворялся. Брал столько же, сколько давал. Его пальцы скользнули в волосы Чонгука, сжались, заставляя альфу глухо выдохнуть в поцелуй. От этого звука Мин улыбнулся прямо у его губ. Маленькая улыбка. Победная. Чонгук почувствовал её и едва не сорвался. – Ты доволен? – спросил он хрипло. – Пока нет. – Юнги. – Что? Мин медленно провёл большим пальцем по его нижней губе. Непозволительно спокойно. Почти лениво. Будто не сидел на столе перед человеком, который мог ради него сжечь половину страны, а проверял качество очередного контракта. – Сегодня в театре ты будешь слушать меня, – сказал Юнги. Чонгук усмехнулся. – Вот оно. – Да. – Я знал. – Конечно знал. – Ты решил соблазнить меня ради дисциплины? – Ради выживаемости. – Моей или их? – Всех. – Слишком благородно. – Не привыкай. Чонгук наклонился и коснулся губами линии его челюсти. Юнги на секунду замолчал. Секунда. Маленькая. Почти незаметная. Но Чонгук почувствовал, как под его губами дрогнуло чужое дыхание. И мир внутри него тихо встал на колени. – Скажи ещё раз, – прошептал Чонгук. – Что? – Что я должен слушать тебя. Юнги чуть отстранился, посмотрел ему в глаза. И понял. Конечно понял. Чонгук хотел не приказа. Он хотел повода остаться на цепи, которую сам протянул ему в руки. Мин медленно улыбнулся. Тем самым ядовитым, холодным, прекрасным изгибом губ, от которого у Чонгука темнело перед глазами. – Сегодня ночью ты слушаешь меня, – сказал Юнги. – Не свой страх. Не свою ярость. Не желание убить каждого, кто окажется рядом. Меня. Чонгук смотрел на него. – А если не смогу? Юнги притянул его ближе. Так, что их лбы почти соприкоснулись. – Сможешь. – Откуда такая уверенность? – Потому что я буду рядом. Это должно было успокоить. Наверное. Но у Чонгука в груди всё только сильнее сжалось. Потому что рядом значило живой. Рядом значило уязвимый. Рядом значило Чхве сможет смотреть на него, говорить с ним, предлагать ему выходы, свободу, выборы, двери, которых Чонгук боялся больше, чем смерти. Юнги, кажется, увидел это снова. Он видел слишком многое. Слишком глубоко. Слишком безжалостно. И вместо того, чтобы оттолкнуть, снова поцеловал. На этот раз почти мягко. Почти. Чонгук закрыл глаза. Руки на талии Юнги сжались сильнее. Мин не остановил. Только выдохнул ему в рот: – Не всех. Чонгук тихо рассмеялся. – Ты сейчас серьёзно? – Абсолютно. – Мы целуемся, а ты продолжаешь запрещать мне массовое убийство? – Многозадачность. – Невыносимый. – Но ты здесь. – Я всегда здесь. Юнги замер. И Чонгук понял, что снова сказал лишнее. Правду. Она сегодня лезла из него, как кровь из плохо зашитой раны. Мин смотрел на него долго. Потом пальцы на его воротнике разжались. Чонгук почти испугался. Почти решил, что всё закончилось. Но Юнги не отстранился. Он медленно снял с Чонгука пиджак и бросил его на спинку кресла. Движение было спокойным. Уверенным. Слишком осознанным, чтобы назвать случайностью. Потом расстегнул верхнюю пуговицу его рубашки. Одну. Только одну. Но Чонгук почувствовал это так, будто Мин открыл не воротник, а грудную клетку. – Юнги, – сказал он предупреждающе. – Молчи. – Если ты продолжишь... – Ты будешь слушать? Чонгук смотрел на него. Мин смотрел в ответ. Без улыбки теперь. Серьёзно. Почти мрачно. И в этой мрачности было больше соблазна, чем во всех чужих попытках понравиться Чонгуку за всю его жизнь. – Буду, – сказал Чонгук. Юнги расстегнул вторую пуговицу. – В театре? – Да. Третью. – Не сорвёшься без моего приказа? Чонгук сжал зубы. – Юнги. Мин остановился. Пальцы замерли на ткани. – Не сорвёшься? – повторил он. Чонгук ненавидел его. В эту секунду почти ненавидел. За то, что тот нашёл способ. За то, что использовал себя как оружие. За то, что понимал, какую власть имеет, и наконец перестал делать вид, будто её нет. За то, что Чонгук позволял. За то, что хотел позволять. – Не сорвусь, – сказал он. Юнги смотрел ещё секунду. Проверял. Потом кивнул. – Хорошо. И поцеловал его в шею. Чонгук тихо выдохнул. Резко. Сломанно. Почти зло. Снаружи кто-то прошёл по коридору, но мир за дверью уже не имел значения. Театр, Чхве, старые семьи, предатели, схемы на полу, ночь, машины, оружие, все будущие смерти на несколько коротких минут отступили за край сознания. Остался только Юнги. Его пальцы. Его губы. Его голос, которым он отдавал приказы так тихо, будто говорил молитву наоборот. – Посмотри на меня, – сказал Мин. Чонгук открыл глаза. Юнги сидел на краю стола, притягивая его ближе, и в его взгляде больше не было только холода. Там было что-то ещё. Не любовь. Нет. До этого слова им обоим было ещё далеко, если вообще когда-нибудь возможно дойти по дороге, вымощенной кровью, страхом и чужими именами. Но там было желание. Сознательное. Острое. Выбранное. И от этого у Чонгука почти подкосились ноги. Потому что Юнги мог бы не выбирать. Всегда мог бы не выбирать. Но сейчас выбрал. Его. Эту комнату. Этот момент. Эти руки на своей талии. Эту опасную близость перед ещё более опасной ночью. – Ты делаешь это не только ради плана, – сказал Чонгук. Юнги молчал. Слишком долго. Потом наклонился к его уху. – Не порть момент своей проницательностью. Чонгук рассмеялся. Тихо. Хрипло. И впервые за весь день этот смех не был похож на треск горящего дома. Юнги потянул его за рубашку ближе. – У нас мало времени. – До встречи? – До того, как я передумаю. Чонгук посмотрел на него. Сердце било по рёбрам тяжело, глухо, как кулак по закрытой двери. – Тогда я не буду тратить его на разговоры. – Наконец-то разумное решение. Чонгук поцеловал его снова. И на этот раз Юнги позволил ему ответить сильнее. Не взять контроль. Нет. Разделить. Это было тонкое различие. Опасное. Пьянящее. Чонгук чувствовал его всем телом: в том, как Юнги сам притягивал его ближе, но останавливал, когда поцелуй становился слишком голодным; в том, как пальцы Мина скользили по его плечам, но не позволяли схватить себя жёстче; в том, как он отдавал ровно столько, сколько хотел, и ни на миллиметр больше. И Чонгук слушал. Впервые за очень долгое время. Не потому что его заставили. Не потому что мог потерять. А потому что Юнги смотрел на него так, будто это был единственный способ заслужить следующий вдох рядом с ним. Когда Мин отстранился, губы у него были чуть покрасневшие, дыхание сбилось, а глаза стали почти чёрными. Чонгук поднял руку, но остановился у его лица. Ждал. Юнги заметил. Взгляд стал тише. Почти опасно тише. Потом он сам наклонился к ладони Чонгука, позволяя коснуться щеки. Маленькое движение. Почти ничего. Чонгук мог бы за это убить целый город. – Ты учишься, – сказал Юнги. – Плохо? – Медленно. – Но? Юнги усмехнулся. – Но не безнадёжно. Для Чонгука это прозвучало почти как признание. Он наклонился ближе, касаясь губами его виска. Потом щеки. Потом уголка рта. Юнги закрыл глаза. Не надолго. Но достаточно. Чонгук запомнил. Как запоминал всё, что касалось Мина: его дыхание, паузы, злость, редкую улыбку, расстояние, на которое он позволял приблизиться, и границы, за которые нельзя было заходить, если хочешь, чтобы он остался. – Сегодня ночью, – тихо сказал Юнги, не открывая глаз, – ты не убиваешь без моего приказа. Чонгук почти застонал от бессилия. – Ты невозможен. – Да. – Даже сейчас. – Особенно сейчас. – Почему? Юнги открыл глаза. И улыбнулся. Так, что у Чонгука внутри снова стало темно и жарко одновременно. – Потому что сейчас ты согласишься на что угодно. Чонгук смотрел на него. Потом медленно улыбнулся в ответ. – Манипулятор. – Твой любимый. Слова сорвались с губ Юнги быстрее, чем он успел их остановить. Они оба замерли. Комната вдруг стала другой. Тише. Глубже. Опаснее. Юнги понял, что сказал. Чонгук тоже. Любимый. Не "единственный". Не "босс". Не "психопат". Не "больной ублюдок". Любимый. Даже если в насмешку. Даже если случайно. Даже если Мин сейчас готов был откусить себе язык, лишь бы забрать это обратно. Чонгук не дал. Он медленно взял его лицо в ладони, всё ещё осторожно, всё ещё оставляя возможность оттолкнуть. – Повтори, – прошептал он. Юнги смотрел на него широко раскрытыми глазами. Злой. Смущённый. Почти испуганный собственной оговоркой. Прекрасный настолько, что Чонгук почувствовал: если сейчас Чхве войдёт в комнату, он умрёт ещё до того, как сделает вдох. – Нет, – сказал Юнги. – Повтори. – Нет. – Юнги. – Я сказал нет. Чонгук улыбнулся. – Хорошо. Мин прищурился. – Что значит "хорошо"? – Значит, я услышал. – Ничего ты не услышал. – Услышал. – Это была оговорка. – Конечно. – Чонгук. – Да? – Не улыбайся так. – Не могу. Юнги выругался тихо, почти беззлобно, и снова притянул его к себе, пряча собственное лицо в поцелуе, как в дымовой завесе после неудачного выстрела. Чонгук позволил. Конечно позволил. Он целовал его медленно, уже без прежней попытки доказать что-либо миру, себе или Мину. В этом не было победы. Не было поражения. Была только странная, хрупкая передышка перед ночью, которая могла закончиться чем угодно. Смертью. Предательством. Свободой. Выбором. Или началом чего-то, чему ни один из них пока не решался дать имя. Юнги откинулся чуть назад, увлекая его за собой, и Чонгук опёрся рукой о стол рядом с его бедром, второй всё ещё касаясь его лица. Бумаги шуршали под их движениями, схемы театра мялись, чужие имена исчезали под ладонями, планы убийств превращались в бесполезный мусор. Мин смотрел на него снизу вверх. Дыхание сбитое. Губы близко. Глаза упрямые. – Запомни, – сказал Юнги тихо. – Сегодня ты мой. У Чонгука внутри что-то раскололось. Не больно. Страшно. Красиво. Так, как раскалывается лёд весной, когда под ним наконец начинает двигаться вода. Он наклонился к нему почти вплотную. – Я давно твой. Юнги не ответил. Только снова поцеловал. И на этот раз Чонгук уже не думал о Чхве. Не думал о театре. Не думал о том, кого убьёт, если всё пойдёт не так. Он думал только о пальцах Юнги в своих волосах, о его тихом дыхании, о том, как тот сам держит его ближе, и о невозможной фразе, которая всё ещё звенела в крови сильнее любого приказа. Твой любимый. За дверью часы пробили девять вечера. До встречи оставалось три часа. До катастрофы, возможно, меньше. Но в малом зале старого особняка Чон Чонгук впервые за много лет позволил себе не готовиться к войне. Потому что война сама сидела перед ним на краю стола, целовала его с ядовитой нежностью и учила не убивать всех подряд. Пока.***
К полуночи город стал чёрным. Не тёмным. Именно чёрным, как свежий уголь под коркой пепла. Дождь снова начался около одиннадцати, сначала мелкий, почти ленивый, потом всё плотнее, всё злее, будто небо передумало жалеть этот город и решило вымыть его до костей. Капли били по крыше машины, стекали по окнам длинными кривыми дорожками, и мир снаружи расплывался в дрожащих огнях, мокром асфальте и редких тенях под мостами. Чонгук сидел на заднем сиденье и смотрел вперёд. Не на дорогу. Не на водителя. Не на огни. На отражение Юнги в стекле. Мин сидел рядом. Спокойный. Слишком спокойный для человека, который ехал на встречу с мертвецом. На нём был чёрный костюм, идеально сидящий на худом теле, белая рубашка, застёгнутая почти до самого горла, тонкие серебряные кольца на пальцах и тот взгляд, с которым люди обычно либо подписывали смертные приговоры, либо читали чужие. Чонгук знал этот взгляд. Ненавидел. Любил. Боялся. Потому что когда Юнги становился таким тихим, он уже всё решил. И остановить его было почти невозможно. Слово "почти" Чонгук держал во рту как лезвие. Он всегда жил на этом "почти". Почти убил. Почти потерял. Почти запер. Почти признался. Почти стал человеком. Юнги медленно проверил пистолет, вынул магазин, пересчитал патроны, вставил обратно. Движение было сухим, точным, без лишней красоты. У него вообще всё опасное выходило без лишней красоты. Даже соблазнял он так же: будто перерезал проволоку вокруг чужой шеи и говорил, что это просто практичность. Чонгук отвернулся к окну. Перед глазами всё ещё стоял малый зал. Стол. Схемы на полу. Юнги на краю стола. Его пальцы на воротнике. Его голос: "Сегодня ты мой". Чонгук сжал челюсть. Нельзя было думать об этом сейчас. Нельзя было брать с собой в театр вкус Юнги на губах, потому что Чхве почувствует. Чхве всегда чувствовал слабости. Когда Чонгуку было четырнадцать, Мунсик однажды сказал ему: "Любовь это не сердце, маленький господин. Сердце слишком глубоко. Любовь видно по глазам. Туда и бейте". Чонгук помнил это. И теперь понимал, что если Чхве посмотрит ему в глаза, он сразу увидит Мина. Весь. С первой до последней буквы. – Перестань, – сказал Юнги. Чонгук повернул голову. – Что? – Смотреть так, будто уже хоронишь всех, включая водителя. Водитель за рулём едва заметно напрягся. Чонгук даже не посмотрел на него. – Я думаю. – У тебя это часто выглядит как подготовка к массовому убийству. – Иногда процессы совпадают. Юнги повернул к нему голову. Свет фар встречных машин скользнул по его лицу, на секунду выхватил из темноты острый профиль, линию губ, тёмные глаза. – Ты обещал, – сказал Мин. Чонгук медленно выдохнул. – Я помню. – Повтори. – Нет. – Чонгук. – Я не ребёнок. Юнги посмотрел на него так, что Чонгук на мгновение почти услышал чужое: "Спорно". – Повтори, – спокойно сказал Мин. Чонгук усмехнулся. Без веселья. – Я не убиваю без твоего приказа. – Хорошо. – Но если он тронет тебя... – Не тронет. – Если посмотрит не так... – Ты серьёзно? – Абсолютно. Юнги устало закрыл глаза. – Господи, дай мне терпения. – Он не поможет. – Я знаю. Поэтому еду с тобой. Чонгук замолчал. Фраза была обычной. Почти незначительной. Но она легла ему на грудь тяжестью, которую он не смог сразу вдохнуть. Юнги едет с ним. Не за ним. Не из-за него. С ним. Чонгук был настолько голоден до этого "с", что оно казалось почти милостью. А милость он не любил. Милость унижала. Милость давали сверху вниз. Юнги ничего не давал сверху. Он бросал на стол, как оружие, и говорил: пользуйся, если заслужил. – Чхве будет говорить с тобой, – сказал Чонгук. – Вероятно. – Он будет обходить меня. – Попытается. – Он будет делать вид, что меня нет. Юнги открыл глаза. – Ты переживёшь? Чонгук улыбнулся. – Я не люблю, когда делают вид, что меня нет. – Чонгук. – Да? – Сегодня ты не центр сцены. А вот это ударило. Не больно. Точно. Мин всегда бил точно. Чонгук посмотрел в окно. Старый театр "Мирэ" показался впереди неожиданно резко, будто вырос из дождя сам, как гнилой зуб из челюсти города. Когда-то здание было красивым. Наверное. Высокий фасад с колоннами, широкая лестница, потемневшие афиши за разбитыми стеклами, резные буквы над входом, из которых половина погасла, а другая половина мерцала холодным, больничным светом. МИРЭ. Будущее. Чонгук тихо усмехнулся. – Что? – спросил Юнги. – У Чхве всегда было дурное чувство юмора. – У вас семейное. – Он не семья. – Был. Чонгук посмотрел на него. Юнги не отвёл взгляд. И снова. Опять это. Мин произносил правду так, будто она не могла ранить, если назвать её достаточно ровно. Чхве был семьёй. Именно поэтому его возвращение пахло не войной. Предательством. Машина остановилась за квартал до театра. Дальше пешком. Так решил Юнги. Так Чонгук согласился. Так все сделали вид, будто это нормально. Снаружи дождь ударил холодом. Чонгук вышел первым. Разумеется. Даже если Юнги ругался бы, даже если снова говорил бы про контроль и право собственности, Чонгук всё равно всегда выходил первым. Это было не решение. Не приказ. Рефлекс. Между Мином и возможной пулей сначала должен стоять он. Юнги вышел следом. Капли тут же легли на его волосы, на плечи пиджака, на бледное лицо. Он поднял воротник пальто и посмотрел на театр с выражением человека, который уже мысленно разбирает здание по кирпичам. Хосок появился слева. Как тень. Намджун занял позицию через дорогу. Сокджин остался в машине связи. Тэхён, вопреки запрету, где-то присутствовал. Чонгук чувствовал. Он всегда чувствовал чужую жажду крови, а у Тэхёна она была звонкой, почти весёлой, как бритва в бокале шампанского. – Он здесь, – сказал Чонгук. Юнги даже не спросил кто. – Я знаю. – Ты запретил брать его. – Я запретил показываться. – Он не умеет. – Намджун держит его. Чонгук посмотрел на него. – Ты оставил Намджуна нянчиться с Тэхёном? – Он сам выбрал эту трагедию. Хосок тихо сказал: – Не отвлекайтесь. Юнги кивнул. Чонгук пошёл первым. Лестница старого театра была мокрой, скользкой, с выбоинами на краях ступеней. Под ногами хрустело стекло. Двери приоткрыты. Не распахнуты. Не закрыты. Именно приоткрыты, как рот человека, который давно умер, но всё ещё хочет что-то сказать. Внутри пахло пылью. Сыростью. Старым бархатом. И сигаретами. Чонгук остановился. На секунду. Только на секунду. Но Юнги заметил. – Что? Чонгук не ответил сразу. Запах. Тот самый. Сухой. Металлический. Терпкий. Чхве. Прошлое имело запах, и это было несправедливо. Прошлое должно лежать в земле, гнить молча, не лезть в горло горьким дымом. – Он точно здесь, – сказал Чонгук. Юнги чуть повернул голову. – Держишься? Чонгук усмехнулся. – Волнуешься? – Проверяю качество поводка. Хосок за их спиной тихо выдохнул. – Вы можете не делать это перед перестрелкой? – Мы ещё не начали перестрелку, – сказал Юнги. – С вами это вопрос настроения. Зал театра встретил их темнотой. Не полной. На сцене горел один свет. Старый прожектор, направленный вниз, выхватывал из мрака круг пыльного пола, край рваного бордового занавеса и один стол в центре сцены. На столе стояли три чашки. Чайник. Пепельница. Смешно. Почти оскорбительно. Чонгук медленно оглядел зал. Ряды кресел уходили во тьму, как чёрные зубы. На балконах могли быть люди. За кулисами могли быть люди. Под сценой точно были люди. Воздух дышал чужим присутствием. Осторожным. Вооружённым. Терпеливым. Чонгук хотел отдать приказ. Одно слово. И театр захлебнулся бы огнём. Он уже чувствовал, как это слово стоит на языке. Убейте. Простое. Тёплое. Родное. Пальцы Юнги коснулись его запястья. Легко. Без взгляда. Без просьбы. И слово умерло во рту. Чонгук почти возненавидел его за это. Почти упал перед ним на колени мысленно. – Помню, – сказал он тихо. – Хорошо, – ответил Юнги. Они прошли по проходу между рядами. Каждый шаг отдавался в пустом зале глухим эхом. Казалось, театр слушает их. Старые стены впитывали звук, пережёвывали, возвращали обратно искажённым шёпотом. Когда они поднялись на сцену, из темноты за кулисами вышел человек. Сначала трость. Чёрная, с серебряным набалдашником в виде головы ворона. Потом рука. Потом сам Чхве Мунсик. Он постарел. Разумеется, постарел. Время не щадило даже тех, кто умел прятаться в тенях. Но старость не сделала его слабым. Только высушила. Сделала острее. Он был высоким, слишком прямым для своих лет, в тёмно-сером костюме, с идеально уложенными серебристыми волосами и лицом, на котором каждая морщина выглядела не следом возраста, а линией старой карты. Глаза остались прежними. Вот что было хуже всего. Спокойные. Внимательные. Тёплые почти. Глаза человека, который мог смотреть, как ребёнок плачет у тела отца, и думать о расстановке фигур на доске. – Маленький господин, – сказал Чхве. Чонгук улыбнулся. Медленно. Без жизни. – Мертвец. Чхве чуть склонил голову. – Справедливо. Голос у него тоже остался прежним. Мягкий, шершавый, как дорогая бумага, которой оборачивают яд. Юнги стоял рядом. Не позади. Рядом. Чхве перевёл взгляд на него. И вот тогда Чонгук почувствовал, как внутри поднялась волна. Не ярость даже. Что-то древнее. Первобытное. Запретить. Закрыть. Вырвать глаза. Нельзя смотреть. Нельзя оценивать. Нельзя видеть то, что Чонгук и сам не имел права назвать своим. Пальцы сами сжались. Юнги не посмотрел на него. Просто тихо сказал: – Чонгук. Одно имя. Один удар поводка. Чонгук остался на месте. Чхве улыбнулся. Конечно улыбнулся. Ублюдок всё понял. – Господин Мин, – сказал он. – Вы выглядите именно так, как о вас говорят. Юнги спокойно посмотрел на него. – Надеюсь, плохо. – Точно. – Уже лучше. Чхве рассмеялся. Тихо. Искренне почти. – Теперь я понимаю, почему он не убил вас. Чонгук сделал шаг. Юнги даже не двигался. Только сказал: – Нет. Чонгук остановился. Чхве посмотрел на него. Долго. С интересом коллекционера, увидевшего редкий дефект на любимой вещи. – Невероятно, – произнёс он. – Всё правда. – Смотря что именно, – сказал Юнги. – Что вы держите его за горло, даже не сжимая пальцев. Чонгук улыбнулся. – Завидуешь? – Нет. Восхищаюсь. – Плохо врёшь. – Я никогда не вру плохо, маленький господин. Вы должны помнить. – Я помню, как ты умер. – Нет, – мягко ответил Чхве. – Вы помните, как вам позволили в это поверить. Тишина легла тяжело. Где-то в глубине театра капала вода. Кап. Кап. Кап. Как часы. Как обратный отсчёт. Юнги подошёл к столу и посмотрел на чашки. – Чай? – спросил он. – Жасминовый, – ответил Чхве. – Не люблю жасмин. – Я знаю. – Тогда зачем? Чхве улыбнулся. – Чтобы вы сразу поняли: я не пытаюсь вам понравиться. Юнги сел. Спокойно. Будто они находились не в старом театре, набитом вооружёнными людьми, а в переговорной комнате на скучной деловой встрече. Чонгук остался стоять. – Сядь, – сказал Юнги. Чонгук посмотрел на него. – Нет. – Чонгук. – Мне не нравится этот стол. – Столу всё равно. – Мне нет. Чхве с интересом наблюдал за ними. Юнги медленно поднял глаза. – Сядь, – повторил он тише. Чонгук сжал зубы. Сел. Не потому что Чхве смотрел. Не потому что Юнги приказал. Потому что если бы остался стоять, всё выглядело бы так, будто он не способен выдержать разговор. А Чхве как раз этого и хотел. Старый ублюдок поставил три чашки не ради вежливости. Ради сцены. Чтобы Чонгук либо отказался сесть и показал свою неуправляемость, либо сел и показал, что слушается Мина. И оба варианта были ловушкой. Чхве сел последним. Трость положил рядом. Не выпуская из поля зрения. – Признаюсь, – сказал он, беря чашку, – я ожидал, что вы придёте с большим количеством людей. – Они здесь, – ответил Чонгук. – Разумеется. Но не внутри. Чхве посмотрел на Юнги. – Ваша идея? – Моя. – Разумно. Люди снаружи создают давление. Люди внутри создают бойню. – Бойня всё ещё возможна. – Несомненно. Чонгук усмехнулся. – Ты слишком спокойно говоришь для человека, который сидит перед тем, кто его убьёт. Чхве сделал глоток чая. – Вы не убьёте меня. – Правда? – Не сейчас. Чонгук наклонился вперёд. – Уверен? Чхве перевёл взгляд на Юнги. – Да. Горло Чонгука на секунду словно сжала невидимая рука. Он был прав. Проклятый старик был прав. Чонгук не убьёт его сейчас, потому что Юнги сказал не убивать. И Чхве это видел. Видел всех их насквозь. – Ты хотел встречу, – сказал Юнги. – Говори. – Прямолинейно. – Я не приехал слушать, как мертвец наслаждается собственной драматичностью. Чхве улыбнулся. – Тогда начнём с простого. Я не враг вам, господин Мин. Чонгук тихо рассмеялся. – Первый плохой ход. Чхве не посмотрел на него. – Я враг Чонгука. Это другое. – Нет, – сказал Юнги. – Это автоматически делает вас моим врагом на время встречи. Чонгук повернул голову. Он не смог не повернуть. Юнги смотрел на Чхве спокойно, почти скучающе. Будто только что не сказал вещь, которая ударила Чонгука по рёбрам сильнее любого признания. На время встречи. Мелко. Практично. Ничего личного. И всё равно Чонгук чуть не зацепился за это, как умирающий за край лодки. Чхве заметил. Конечно заметил. – Интересная формулировка, – сказал он. – На время встречи. – У вас слух хороший для покойника. – Мне пришлось многое сохранить. – Кроме статуса живого человека. – Статус переоценён. – Согласен, – сказал Юнги. – Перейдём к делу. Чхве поставил чашку. Фарфор тихо звякнул о блюдце. – Дело в том, что семья Чон умирает. Чонгук улыбнулся. – Ты плохо начал. – Нет. Просто неприятно. – Семья Чон стоит. – Дом тоже стоит, пока фундамент гниёт. Юнги не перебивал. Слушал. Это раздражало Чонгука сильнее, чем хотелось признавать. Чхве продолжил: – Старые семьи не признают вашу власть, Чонгук. Они признают ваш страх. Это разные вещи. Страх работает, пока люди верят, что наказание неизбежно. Но теперь они увидели исключение. Он посмотрел на Юнги. – Вас. Чонгук хотел сломать ему лицо об стол. Не убить. Нет. Пока нет. Просто разбить эту мягкую, почти отеческую улыбку так, чтобы больше ни одно слово не вышло ровным. Юнги не двигался. – И что? – спросил Мин. – Исключения опасны. Они показывают, что закон не абсолютен. – Вы говорите о Чонгуке как о государстве. – Он сам о себе так думает. Чонгук усмехнулся. – Я рядом. – Именно, маленький господин. Это "маленький" скользнуло под кожу, как тонкая игла. Чонгук почувствовал привкус старого кабинета отца. Кровь. Сигареты. Кожа ремня. Голос Чхве: "Не плачьте. Главы не плачут. Главы запоминают". Он не плакал. Никогда. Потом. После. Даже когда отец лежал на полу, а на руках у Чонгука было столько крови, что он не понимал, чья она. Юнги под столом коснулся его колена. Легко. Незаметно для Чхве. И Чонгук вернулся. В театр. В дождь. В настоящее. – Не называйте его так, – сказал Юнги. Чхве поднял брови. – Простите? – Вы слышали. – Это старая привычка. – Похороните её вместе со своей первой смертью. Чонгук медленно повернул голову к Мину. Юнги смотрел на Чхве. Холодно. Ровно. Слишком спокойно. Чонгук вдруг понял, что Юнги не просто удерживает его. Он вступился. Не за власть Чонгука. Не за его статус. За ту часть прошлого, к которой Чхве только что попытался прикоснуться грязными пальцами. В груди что-то стало опасно горячим. – Как пожелаете, – мягко сказал Чхве. – Господин Чон. Чонгук не ответил. Не смог бы нормально. Лучше молчать. Юнги убрал пальцы с его колена. Чонгук почти потянулся за этим прикосновением. Почти. – Ваше предложение, – напомнил Мин. Чхве кивнул. – Я предлагаю вам свободу. Юнги не изменился в лице. Чонгук изменился. Не снаружи. Внутри. Где-то в грудной клетке поднялся зверь и открыл пасть. Юнги не посмотрел на него, но произнёс: – Конкретнее. – Три документа, – сказал Чхве. – Первый: полная карта людей, работающих против семьи Чон. Имена, счета, связи, слабые места. Не только моих. Всех. Юнги молчал. Чхве продолжил: – Второй: доказательства того, что несколько легальных компаний Чонгука уже скомпрометированы. Если завтра прокуратура получит их, половина империи окажется под ударом. Чонгук улыбнулся. – Шантаж? – Страховка. – Я убивал людей за меньшую наглость. – А сегодня сидите тихо. История любит развитие персонажа. Юнги едва заметно усмехнулся. Чонгук медленно повернул к нему голову. – Тебе смешно? – Немного. – Юнги. – Сосредоточься. Чхве смотрел на них с почти нежным интересом. – Третий документ, – сказал Юнги. Чхве положил руку на трость. – Третий касается вас лично. Чонгук напрягся. Юнги нет. Только глаза стали холоднее. – Меня? – Да. В нём новые документы, легальные счета, собственность в Европе, сеть контактов, через которую вы можете исчезнуть из Кореи за двенадцать часов. Тишина. Театр вдруг стал слишком большим. Слишком пустым. Каждое слово Чхве полетело в зал и вернулось обратно эхом, и это эхо било Чонгука по голове. Исчезнуть. Из Кореи. За двенадцать часов. Чонгук не двигался. Не смотрел на Юнги. Не мог. Потому что если посмотрит, то захочет схватить. А если схватит, проиграет. Если сейчас пальцы сожмутся на чужом запястье, Чхве победит. Если Чонгук скажет "нет" раньше Юнги, Чхве победит. Если Чонгук убьёт его сейчас, Чхве победит уже мёртвым. Юнги тихо сказал: – Интересно. Чонгук почувствовал, как внутри что-то треснуло. Одно слово. Спокойное. Деловое. Интересно. Чхве улыбнулся. – Я рад, что вы слушаете. – Я слушаю всё, что может быть полезно. – Разумеется. – Условия. Чонгук медленно закрыл глаза. Нельзя. Нельзя реагировать. Нельзя. Юнги сказал: слушать. Чонгук обещал. И теперь обещание стало удавкой, которую он сам позволил затянуть у себя на горле. Чхве чуть подался вперёд. – Вы уходите со мной сегодня. В зале стало тихо. Даже вода перестала капать. Юнги молчал. Чонгук тоже. Но молчание Чонгука уже не было человеческим. Оно было звериным. Театральные стены будто почувствовали это. Старый бархат занавеса едва заметно шевельнулся от сквозняка, свет прожектора дрогнул, и на лице Чхве на мгновение появилась тень, похожая на трещину. Но старик не остановился. – Не навсегда, – сказал он. – На семь дней. Юнги поднял бровь. – Семь дней? – Без людей Чонгука. Без его камер. Без его охраны. Без его приказов. Без его имени рядом с вашим. Чонгук открыл глаза. Медленно. Чхве смотрел на Юнги. Только на Юнги. Будто Чонгука не существовало. – Семь дней полной свободы, господин Мин. Вы живёте там, где выберете. Говорите с теми, с кем хотите. Проверяете мои документы. Изучаете мои доказательства. Принимаете решение без его дыхания у вас за спиной. Юнги молчал. Чонгук слышал собственное сердце. Глухо. Тяжело. Как удары по двери, которую никто не открывает. – В обмен? – спросил Мин. – В обмен вы не возвращаетесь к нему до истечения срока. Чонгук рассмеялся. Тихо. Хрипло. Не выдержал. Смех вышел плохим. Слишком честным. Чхве наконец посмотрел на него. – Господин Чон? – Ты правда думаешь, что выйдешь отсюда после этих слов? – Нет. – Умный. – Я думаю, меня выпустит он. Чхве снова посмотрел на Юнги. Чонгук медленно повернулся к Мину. Юнги сидел неподвижно. Слишком неподвижно. Взгляд опущен на чашку с нетронутым жасминовым чаем. И вот это было хуже, чем если бы он сразу отказался. Он думал. Не соглашался. Не принимал. Не выбирал. Просто думал. И Чонгук ненавидел Чхве за то, что тот нашёл предложение, над которым Юнги вообще мог подумать. Не деньги. Не власть. Не безопасность. Выбор. Семь дней без Чонгука. Семь дней тишины. Семь дней, где никто не будет смотреть так, будто Юнги это последняя точка между человеком и чудовищем. – Нет, – сказал Чонгук. Юнги поднял глаза. Медленно. – Что? Чонгук смотрел на Чхве. – Нет. – Я спрашивал не вас, – мягко сказал Чхве. – Мне всё равно. Юнги положил ладонь на стол. – Чонгук. – Нет. – Ты обещал слушать. – Я слушаю. – Нет. Ты отвечаешь за меня. Вот оно. Чонгук повернул к нему голову. Глаза Юнги были холодными. Не злыми ещё. Но близко. Очень близко. – Он предлагает забрать тебя на семь дней, – сказал Чонгук. – Ты ждёшь, что я буду молчать? – Я жду, что ты не будешь решать за меня. – В этот раз буду. – Тогда мы закончили. Слова ударили сильнее пули. Чонгук замолчал. Юнги не отвёл взгляд. – Если ты сейчас сделаешь это, – сказал Мин тихо, – если ты сейчас решишь за меня, я встану и уйду из театра один. – Я не позволю. – Значит, ты ничему не научился. Тишина. Чхве молчал. Умный старый ублюдок. Он больше не вмешивался. Он уже бросил нож на стол. Теперь просто смотрел, кто первым схватится за лезвие. Чонгук медленно выдохнул. Воздух вошёл в лёгкие с болью. – Ты правда рассматриваешь это? – спросил он. Юнги долго молчал. Потом сказал: – Я рассматриваю всё, что может дать нам информацию. – Нам? – Да. – Не тебе? – Не начинай. – Ты сказал "нам". – Потому что это так. Чонгук смотрел на него. Жадно. Отчаянно. Почти с ненавистью к самому себе за то, как сильно одно местоимение может ослабить колени. Нам. Не "мне". Не "тебе". Нам. Чхве заметил. Улыбка стала тоньше. – Очень трогательно, – сказал он. – Но именно в этом проблема, господин Мин. Вы уже говорите "мы". Юнги медленно повернул голову. – Осторожнее. – Почему? Я говорю правду. – Нет. Вы пытаетесь сделать её удобной. Чхве откинулся на спинку кресла. – Хорошо. Тогда неудобная правда: он никогда не даст вам свободу. Чонгук сжал пальцы на подлокотнике. Дерево хрустнуло. Юнги услышал. Но не посмотрел. – Возможно, – сказал Мин. Чонгук застыл. Чхве тоже. – Возможно? – повторил Чхве. Юнги взял чашку, но пить не стал. Просто повернул её на блюдце, наблюдая, как жидкость внутри едва заметно дрожит. – Чонгук не умеет давать свободу, – сказал он спокойно. – Он умеет захватывать территорию. Людей. Власть. Комнаты. Воздух. Взгляд. Всё, до чего может дотянуться. Чонгук молчал. Каждое слово ложилось под кожу. Не как обвинение. Хуже. Как описание. – Он хочет контролировать всё, что боится потерять, – продолжил Юнги. – А боится он, как выяснилось, многого. Чхве улыбнулся. – Тогда вы понимаете. – Да. – И всё равно сидите рядом с ним. Юнги поднял взгляд. – Потому что вы ошибаетесь в главном. – В чём же? Мин поставил чашку. Фарфор щёлкнул по блюдцу, и звук в пустом театре вышел почти торжественным. – Я не жду, что он даст мне свободу. Чонгук перестал дышать. Юнги посмотрел на него. Прямо. Спокойно. Так, будто они снова были одни в малом зале, а не на сцене старого театра перед человеком, который умел делать из чужих чувств оружие. – Я сам её возьму, если захочу. Чонгук не смог сразу ответить. Не потому что не понял. Потому что понял слишком хорошо. В этом был весь Мин Юнги. Не просить. Не ждать. Не умолять. Не благодарить за открытые двери. Если понадобится, он выбьет стену сам. И, возможно, именно поэтому Чонгук не мог перестать смотреть. Чхве несколько секунд молчал. Впервые за встречу его лицо стало менее гладким. Не сильно. Но маска дала тонкую трещину. – Тогда почему вы не взяли? – спросил он. Юнги усмехнулся. – Потому что пока мне интересно. Чонгук почти рассмеялся. Почти. Слишком много было в этом "интересно". Яд. Вызов. Обещание. И что-то ещё, что он боялся назвать. Чхве медленно кивнул. – Прекрасно. – Это всё? – Нет. Старик достал из внутреннего кармана тонкий чёрный конверт. Не белый, как первый. Чёрный. Матовый. Без имени. Он положил его на стол и подвинул к Юнги двумя пальцами. Чонгук сразу напрягся. – Что это? – спросил Мин. – Настоящее предложение. – А до этого была разминка? – Проверка. Юнги посмотрел на конверт. – Чего? – Сможет ли он молчать, если я предложу вам уйти. Чонгук улыбнулся. – Хочешь проверить, сможешь ли ты говорить без зубов? – Не сегодня, – сказал Юнги. Чонгук посмотрел на него. Мин даже не повернул головы. – Ты обещал. – Он провоцирует. – А ты ведёшься. Чхве тихо рассмеялся. – Великолепно. Юнги взял конверт. Не открыл сразу. Повертел в пальцах. – Говорите. Чхве наклонился вперёд. Свет прожектора лег на его лицо сверху, делая глазницы темнее, скулы острее, рот тоньше. В этот момент он стал похож не на человека, а на старую куклу из чёрного дерева, которую когда-то оставили в театре и забыли сжечь. – Я предлагаю вам не уйти от Чонгука, – сказал он. – Я предлагаю вам стать тем, кто его остановит. Юнги молчал. Чонгук тоже. Но внутри у него что-то стало очень тихим. – Продолжайте, – сказал Мин. – Через месяц старые семьи начнут открытый раскол. У меня достаточно людей внутри, чтобы превратить это не в войну, а в распад. Банки, порты, клубы, маршруты, суды, полиция. Всё, на чём стоит семья Чон, начнёт падать одновременно. Чонгук улыбнулся. – Мечты стариков всегда пахнут плесенью. Чхве не отвлёкся. – Чонгук ответит так, как умеет. Кровью. Он выиграет первую неделю. Возможно, вторую. Потом начнёт ошибаться. Не из-за глупости. Из-за ярости. Из-за вас. Юнги прищурился. – Из-за меня? – Да. Потому что я сделаю так, чтобы каждый удар проходил рядом с вами. Не по вам. Рядом. Достаточно близко, чтобы он видел угрозу. Недостаточно близко, чтобы успевал поймать меня за руку. Чонгук медленно встал. Стул тихо скользнул назад. Юнги не сказал "сядь". Не сразу. Может, потому что сам понял: это было уже не просто предложение. Это была угроза. Чхве впервые посмотрел на Чонгука без улыбки. – Видите? – сказал он Юнги. – Уже начинается. – Сядь, – произнёс Мин. Чонгук не двинулся. – Он угрожает тебе. – Он описывает план. – Это одно и то же. – Сядь. Чонгук смотрел на Чхве. Всё тело звенело. Пальцы хотели оружие. Горло хотело приказ. Кровь хотела крови. Юнги тихо сказал: – Сегодня ты мой. Чонгук закрыл глаза. На одно мгновение. Эта фраза вошла под кожу, как наркотик. Сладкий. Унизительный. Спасительный. Он сел. Чхве смотрел на него с таким выражением, будто только что получил самое красивое доказательство своей теории. Юнги открыл чёрный конверт. Внутри была фотография. Одна. Он достал её. Чонгук увидел издалека только серые углы, тёмный фон и чью-то фигуру. Потом Юнги повернул снимок к свету. На фотографии был он сам. Не сегодняшний. Младше. Намного младше. Лет семнадцать. В белой рубашке, заляпанной кровью, стоящий посреди кабинета своего отца. На полу лежало тело. Лица не видно. Но Чонгук знал. Конечно знал. Отец. Фотография, которой не должно было существовать. Все камеры в ту ночь были отключены. Все свидетели умерли. Все плёнки сожжены. Чхве Мунсик улыбнулся. – Я же сказал. Я многое сохранил. Чонгук не двигался. Не дышал. Не думал. Мир на секунду превратился в белый шум и запах крови. Кабинет отца. Тяжёлый стол. Пот на спине. Нож в руке. Отец, который смеялся даже тогда. Чхве за дверью. И тишина после. Огромная. Глухая. Словно дом тогда тоже вдохнул и забыл выдохнуть. Юнги смотрел на фотографию. Потом на Чонгука. Не с отвращением. Не со страхом. Не с жалостью. И от этого было почти больнее. – Это ваше предложение? – спросил Мин. Голос у него стал опасно ровным. Чхве кивнул. – У меня есть не только это. Есть записи. Свидетельства. Документы, которые докажут, что смерть старшего Чона была не просто переворотом. Чонгук медленно поднял взгляд. – Закрой рот. Чхве продолжил: – Она была подготовлена. Не вами. Тишина. Юнги замер. Чонгук тоже. – Что? – спросил Мин. Чхве посмотрел на Чонгука. И впервые за ночь в его глазах появилось что-то почти жестокое. Настоящее. Без маски. – Он всю жизнь думал, что сам выбрал эту кровь, – сказал Чхве. – Но мальчиков, господин Мин, иногда подводят к ножу задолго до того, как вкладывают его им в руку. Чонгук встал так резко, что стул упал. Звук ударил по театру, как выстрел. Сразу где-то в темноте шевельнулись люди. Металл. Шорох. Чужое дыхание. Хосок за кулисами тоже напрягся. Чонгук слышал всё. Но видел только Чхве. – Ещё слово, – сказал он. Голос был не громким. Но где-то наверху осыпалась пыль. Юнги тоже поднялся. – Чонгук. – Нет. – Посмотри на меня. – Нет. – Посмотри. Не приказ. Не просьба. Что-то между. И именно поэтому Чонгук посмотрел. Юнги стоял рядом со столом, держа фотографию в руке. В его глазах больше не было холодного анализа. Там было что-то другое. Злое. Тёмное. Почти защитное. – Он хочет, чтобы ты сорвался, – сказал Мин. – Мне всё равно. – Нет. – Юнги. – Мне не всё равно. Чонгук застыл. Вот так. Просто. Всю ярость будто схватили за горло. Мин сделал шаг к нему. – Мне не всё равно, – повторил он тише. – Поэтому сядь. Чонгук смотрел на него. Старый театр. Чхве. Фотография. Отец. Кровь. Всё было там. Но Юнги стоял ближе. Живой. Настоящий. Злой за него. Не из жалости. Не из любви. Возможно, нет. Но за него. Чонгук медленно сел. На край стула. Не поднимая упавший. Юнги повернулся к Чхве. – Говорите. Чхве смотрел на них уже иначе. Менее уверенно. Совсем немного. Но Чонгук увидел. Юнги тоже. – Моё предложение простое, – сказал старик. – Я отдаю вам всё. Имена предателей. Компромат. Доказательства против тех, кто готовит раскол. Записи о смерти отца Чонгука. И способ уничтожить старые семьи без войны. – В обмен? – спросил Юнги. Чхве посмотрел на него. – В обмен вы становитесь посредником. – Между кем? – Между мной и Чонгуком. Чонгук рассмеялся. – Нет. Юнги поднял руку. Не глядя. И Чонгук замолчал. Почти сам себя возненавидел. Почти. – Конкретнее, – сказал Мин. – Семь дней вы работаете со мной. Не уходите от него. Не исчезаете. Не становитесь моим человеком. Но встречаетесь со мной без его присутствия. Чонгук опять напрягся. Юнги не позволил ему заговорить. – Зачем? – Потому что с ним я не договорюсь. Он убьёт меня, как только услышит достаточно. – Верно, – сказал Чонгук. – А вы дослушаете. – Возможно. – Вы сможете проверить мои документы. Отделить правду от манипуляции. Понять, кто действительно предал клан, а кто просто хочет выжить. Чхве наклонился вперёд. – И самое главное: вы сможете решить, стоит ли спасать Чонгука от самого себя. Юнги молчал. Чонгук тоже. Слова повисли между ними, как тонкая проволока. Спасти. От самого себя. Чонгук хотел усмехнуться. Сказать, что его не нужно спасать. Что он не жертва. Что он не мальчик в крови своего отца. Что он глава клана Чон. Но Юнги стоял рядом с фотографией в руке, и ложь вдруг стала слишком тяжёлой, чтобы поднять её с пола. – Вы слишком много на меня вешаете, – сказал Мин. – Нет, – ответил Чхве. – Я просто называю то, что уже происходит. Юнги посмотрел на него. – А если я откажусь? – Тогда через месяц начнётся раскол. Через два Чонгук сожжёт половину города. Через три его люди начнут умирать уже не десятками, а сотнями. Через четыре вы либо уйдёте, либо станете причиной войны, которую не сможете остановить. Чонгук улыбнулся. – Ты плохо знаешь, сколько людей я могу убить за месяц. Чхве наконец посмотрел на него. – Я знаю. Поэтому и пришёл к нему. И снова. Опять. Чонгук стал не центром. А проблемой. Объектом разговора. Чудовищем, которого обсуждают в присутствии человека, способного держать поводок. Юнги медленно положил фотографию обратно на стол. – Вы хотите, чтобы я встречался с вами семь дней, – сказал он. – Без Чонгука. – Да. – Но не уходил от него. – Если захотите уйти, я помогу. Но это уже не условие. Чонгук хотел сказать "нет". Слово снова стояло во рту. Горячее. Ядовитое. Юнги повернулся к нему раньше, чем он успел. – Молчи. Чонгук сжал зубы. – Ты даже не знаешь, что я хотел сказать. – Знаю. – Тогда знаешь, что я прав. – Нет. Я знаю, что ты испуган. Чхве чуть склонил голову. Слишком заинтересованно. Чонгук тихо сказал: – Не при нём. Юнги помолчал. И кивнул. Маленькое движение. Почти незаметное. Но Чонгук увидел. Принял. Запомнил. Даже сейчас Мин оставил ему эту крошечную границу. Не при Чхве. – Ответ я дам позже, – сказал Юнги. Чхве улыбнулся. – Разумеется. – Не разумеется. Это моё условие. – Слушаю. – Все документы вы передаёте Хосоку сегодня. – Нет. – Тогда встречи не будет. – Господин Мин... – Вы пришли покупать моё доверие, – перебил Юнги. – Платите авансом. Чхве смотрел на него. Долго. Потом рассмеялся. Не громко. Сухо. Почти с удовольствием. – Прекрасно. Юнги не улыбнулся. – Второе. Если за эти семь дней хоть один человек из моего круга пострадает от ваших действий или действий ваших людей, я лично передам Чонгуку ваше местоположение и выйду из комнаты. Чонгук медленно улыбнулся. Вот это уже звучало лучше. Чхве кивнул. – Справедливо. – Третье. Я сам выбираю место каждой встречи. – Осторожно. – Параноидально. – Вы мне всё больше нравитесь. – Не взаимно. – Переживу. Юнги чуть наклонил голову. – Не факт. На этот раз улыбка Чхве стала тоньше. – И последнее, – сказал Мин. – Да? Юнги положил ладонь на фотографию молодого Чонгука. Не убрал. Просто накрыл. Будто закрывал чужую рану от постороннего взгляда. Чонгук увидел. И что-то в нём снова опасно дрогнуло. – Этим, – сказал Юнги тихо, – вы больше не будете размахивать перед ним. Чхве молчал. – Если хотите, чтобы я слушал, вы говорите со мной. Не режете его прошлое на куски прямо у меня на глазах. Чонгук не мог вдохнуть. Не сразу. Не нормально. Чхве посмотрел на руку Юнги, лежащую на фотографии. Потом на самого Мина. – Вы понимаете, что защищаете его именно так, как он защищает вас? – Нет, – ответил Юнги. – Я защищаю разговор от вашей дешёвой драматургии. Чонгук почти улыбнулся. Почти. Потому что понял: Юнги врёт. Не Чхве. Себе. – Хорошо, – сказал Чхве. – Я принимаю условия. – Тогда встреча окончена. – Уже? – Вы сделали предложение. Я не отказался. Для вас это лучший исход вечера. Чхве поднялся. Медленно. Опираясь на трость. – Через семь дней вы будете смотреть на него иначе, господин Мин. Юнги тоже встал. – Через семь дней вы, возможно, ещё будете живы. Не обещаю. Чхве усмехнулся. – Вы жестоки. Чонгук тихо сказал: – Ты не представляешь. Старик посмотрел на него. – А вы гордитесь. Чонгук встал. Медленно. На этот раз Юнги не остановил. – Да, – сказал Чонгук. Одно слово. Чистое. Без маски. Да. Гордится. Мин Юнги стоял рядом с ним в старом театре, держал чужую фотографию, ставил условия мертвецу и не позволял ни Чхве, ни Чонгуку разрушить вечер раньше времени. Как им не гордиться? Чхве склонил голову. – Тогда до скорой встречи. – Нет, – сказал Юнги. Чхве остановился. – Что? – До встречи, если я решу. Старик улыбнулся. – Разумеется. Он развернулся и пошёл к кулисам. Его трость постукивала по сцене. Раз. Два. Три. Как метроном. Как обратный отсчёт. Как сердце старого театра, которому снова дали роль в чужой трагедии. Когда Чхве исчез в темноте, Чонгук сделал шаг вперёд. – Не надо, – сказал Юнги. – Он уходит. – Я вижу. – Ты хочешь отпустить его? – Да. – Юнги. Мин повернулся к нему. – Ты обещал. – Он показал мне фотографию той ночи. – Я видел. – Он говорил о моём отце. – Я слышал. – Он предложил тебе встречаться с ним без меня. – Я присутствовал при разговоре. Чонгук смотрел на него. И весь зверь внутри снова начал биться о рёбра. – Ты согласишься? Юнги молчал. Слишком долго. – Я ещё не решил, – сказал он. Это было честно. И именно поэтому больно. Чонгук улыбнулся. Не смог иначе. – Прекрасно. – Не начинай. – Я молчу. – Ты уже разрушаешь зал глазами. – Это не считается. – Считается. Где-то в темноте раздался короткий звук. Щелчок. Чонгук мгновенно повернул голову. Не выстрел. Механизм. Юнги тоже услышал. Хосок вышел из-за кулис. – У нас проблема. Чонгук усмехнулся. – Наконец-то что-то новое. – Люди Чхве ушли. – И? Хосок посмотрел на них. – Но театр закрывается. Сверху, с металлическим скрежетом, начали опускаться старые противопожарные решётки. Одна. Вторая. Третья. Выходы один за другим отрезало железом. Чонгук тихо рассмеялся. Юнги закрыл глаза. – Конечно. Из старых динамиков под потолком вдруг зашипел звук. Помехи. Треск. А потом голос Чхве. Мягкий. Вежливый. Почти довольный. – Я забыл упомянуть ещё одну деталь, господин Мин. Чонгук поднял пистолет. Бесполезно. Голос лился изо всех углов. – Предложение действует только в том случае, если сегодня вы оба выйдете из театра вместе. Юнги медленно открыл глаза. Чхве продолжил: – Считайте это проверкой. Не вашей, господин Мин. Его. Чонгук улыбнулся. Широко. Почти счастливо. – Вот теперь можно? Юнги посмотрел на него. Долго. Потом на опускающиеся решётки. Потом снова на Чонгука. – Не всех, – сказал он. Чонгук снял пистолет с предохранителя. – Ты становишься мягче. – А ты всё ещё невыносим. – Но я слушаю. Юнги усмехнулся. И впервые за всю ночь в его улыбке было что-то живое. Опасное. Почти азартное. – Тогда слушай внимательно, – сказал Мин. – Мы выходим отсюда вместе. Чонгук посмотрел на него. На сцену. На решётки. На темноту, в которой уже шевелились чужие люди. На фотографию, всё ещё лежащую на столе. На руку Юнги, сжимающую пистолет. И в крови снова зазвенела та самая фраза: сегодня ты мой. – Как прикажешь, – сказал Чонгук. И старый театр наконец ожил.***
Юнги ненавидел театры. Не из-за сцены. Не из-за пыли. Не из-за старого бархата, в котором всегда будто застревали чужие голоса, чужие аплодисменты и чужие смерти. Он ненавидел театры за то, что в них всё было ложью. Даже свет. Особенно свет. Один прожектор над сценой резал темноту грязным жёлтым кругом, превращая их в актёров чужого спектакля. Юнги чувствовал это почти кожей: Чхве не просто запер их внутри. Он расставил декорации, поднял занавес, включил механизм и теперь где-то в темноте, возможно, улыбался, ожидая, кто первым сорвёт роль. Чонгук, разумеется, хотел сорвать весь театр вместе с крышей. Юнги видел это по его плечам. По пальцам на рукояти пистолета. По тому, как альфа улыбался. Такая улыбка у Чонгука появлялась, когда он наконец получал разрешение быть собой. Проблема была в том, что быть собой у Чон Чонгука обычно означало оставить после себя слишком много трупов и слишком мало ответов. — Как прикажешь, — сказал Чонгук, и голос его прозвучал почти интимно в гулкой тишине зала. Юнги посмотрел на него боковым зрением. Вот именно это и пугало. Не угроза. Не оружие. Не старый театр, закрывающийся железными решётками, словно пасть какого-то ржавого зверя. А то, как спокойно Чонгук произнёс эти слова. Как будто правда собирался слушать. Как будто Юнги теперь отвечал не только за собственную жизнь, но и за то, куда повернёт чужое безумие. Отвратительно. Несправедливо. Практически семейно. — Сначала свет, — сказал Юнги, заставляя себя сосредоточиться. Чонгук не сразу понял. Хосок понял. Конечно понял. — Щитовая под сценой, — сказал он. — Но туда нужно пройти через боковой коридор. — Сколько людей? — Минимум трое. Из темноты сверху послышался короткий шорох. Юнги поднял пистолет раньше, чем успел подумать. Выстрелил не в человека. В лампу у правой ложи. Стекло лопнуло сухим, резким звуком, и часть зала провалилась во тьму. — Уже четверо, — сказал он. Чонгук тихо рассмеялся. — Ты великолепен, — произнёс он с искренним восхищением. — Не сейчас. — Сейчас особенно. Юнги бросил на него быстрый взгляд, острый как бритва. — Ещё одно слово, и я передумаю насчёт «не всех». — Молчу. — Не умеешь. — Учусь, — выдохнул Чонгук. В темноте кто-то выстрелил первым. Пуля ударила в край стола, подняв фонтанчик щепок. Чашка с жасминовым чаем подпрыгнула, перевернулась, и светлая жидкость растеклась по дереву бледным пятном, похожим на слабую, неудачную кровь. Юнги рухнул за стол почти одновременно с Чонгуком. Хосок исчез в боковой тени. Они двигались без приказов. Без лишних слов. Именно так Юнги любил работать: когда люди вокруг не задавали вопросов, не спорили из-за очевидного и не пытались доказать собственную значимость громкими криками. Чонгук, к сожалению, не входил в эту категорию. Он был отдельной катастрофой. Красивой. Злой. Вечно голодной. — Балкон, слева, — сказал Юнги. Чонгук уже стрелял. Не туда, где человек стоял. Туда, куда тот должен был шагнуть. Крик оборвался в темноте коротко, почти удивлённо. Юнги стиснул зубы. — Живым, — процедил он. — Он жив. — Ты даже не проверил. — Он кричал. — Это не медицинское заключение. Чонгук посмотрел на него с таким выражением, будто сейчас начнёт спорить о формальных признаках жизни. — Не начинай, — прищурился Юнги. — Даже не думал, — улыбнулся альфа. — Врёшь. — Да. Ещё один выстрел. Теперь снизу. Из-за первого ряда кресел. Юнги перекатился в сторону, ударился плечом о край сцены, скользнул вниз и почти сразу оказался за колонной декорации. Старое дерево пахло плесенью, краской и временем. Под пальцами осыпалась сухая пыль. Он ненавидел пыль. Пыль означала, что место слишком долго никто не трогал. А места, которые долго никто не трогает, обычно хранят слишком много. Трупы. Секреты. Чужие планы. — Юнги, — голос Чонгука прозвучал ближе, чем должен был. Мин резко повернул голову. Чонгук уже был рядом. Разумеется. — Я сказал держать позицию, — процедил Юнги. — Ты этого не говорил. — Я подумал достаточно громко. — Учту на будущее. — У нас может не быть будущего, если ты продолжишь бегать за мной по сцене. Чонгук присел рядом. Совсем близко. Слишком близко для перестрелки. Слишком близко для человека, который обещал слушать. — Я не бегаю, — тихо сказал он. — Я прикрываю. Юнги посмотрел на него. Хотел сказать что-нибудь резкое. Обязательно резкое. Желательно такое, чтобы пробило эту проклятую спокойную уверенность на лице альфы. Но сбоку снова шевельнулась тень. Юнги вскинул пистолет. Чонгук перехватил его запястье. На секунду. Всего на секунду. И выстрелил сам. Пуля ушла ниже. Точно в плечо нападавшего. Тот рухнул за кулисами, задыхаясь от боли, но живой. Юнги замер. Чонгук медленно отпустил его руку. — Живой, — сказал он. Юнги ничего не ответил. В груди что-то неприятно дрогнуло. Не нежность. Нет. Признание факта. Чонгук слушал. Плохо. Неровно. Скрипя зубами. Но слушал. И это почему-то раздражало почти сильнее, чем если бы он просто устроил бойню. Потому что теперь Юнги нельзя было удобно злиться. — Не гордись собой, — сказал Мин. — Поздно. — Невыносимый. — Твой, — отозвался Чонгук. Юнги чуть не выстрелил в пол. Чонгук улыбнулся так, будто сделал всё правильно. За кулисами раздался голос Хосока: — Щитовая справа. Два человека. Один уже не проблема. — Второй? — спросил Юнги. — Очень старается стать проблемой. Глухой удар. Пауза. — Передумал, — сказал Хосок. — Уже нет. Юнги выдохнул. — Отключай свет. — Это отключит и камеры. — Нам камеры сейчас мешают больше, чем помогают. — Намджун будет недоволен. — Намджун всегда недоволен. Это его естественная среда. Из темноты донёсся голос Намджуна по связи: — Я всё слышу. Чонгук тихо усмехнулся. — Отлично. Тогда будь полезен. Сколько людей в зале? — Двенадцать тепловых точек, — ответил Намджун. — Три на балконе, пять за рядами, двое у запасного выхода, двое двигаются к сцене. И ещё... Связь зашипела. Юнги замер. — Намджун? Шипение. Потом короткий удар помех. — Намджун, ответь, — сказал Чонгук, и его голос мгновенно посуровел. Тишина. Юнги почувствовал, как воздух вокруг Чонгука меняется. Только что рядом был человек, который пытался слушать. Теперь рядом снова начинало просыпаться чудовище. Медленно. Беззвучно. Как тень, поднимающая голову. — Нет, — сразу сказал Юнги. Чонгук посмотрел на него. — Они ударили по связи. — Возможно, глушилка. — Или по нему. — Мы не знаем. — Я узнаю, — сказал альфа, собираясь подняться. Юнги схватил его за рукав. Жёстко. — Ты останешься, — отчеканил он. Чонгук опустил взгляд на его руку, потом на лицо. — Намджун мой человек. — И мой тоже. — Тогда почему ты сидишь? — Потому что если они хотели именно этого, ты сейчас собираешься сделать им подарок в красивой упаковке. Чонгук наклонился ближе. Глаза у него стали совсем тёмными. — Не говори мне сидеть, когда мои люди могут умирать, — прорычал он. — Я говорю тебе думать, пока они ещё могут быть живы, — отрезал Юнги. Слова ударили. Юнги увидел это по тому, как у Чонгука дёрнулась челюсть. — Хосок, — сказал Мин в микрофон. — Дублирующий канал. Пауза. Потом голос Хосока. — Слышу. — Проверь Намджуна. — Уже двигаюсь. — Один? — Тэхён сорвался раньше меня. Юнги закрыл глаза. — Конечно. — Он убьёт всех, — тихо сказал Чонгук. — Тэхён? — Да. — Тогда у тебя появился достойный конкурент. — Я лучше, — в голосе альфы не было и тени сомнения. Юнги открыл глаза и посмотрел на него. — Не в этом нужно соревноваться, — сказал он. Чонгук усмехнулся. — Ты уверен? — Да. Сверху снова выстрелили. Дерево у головы Юнги взорвалось щепками. Чонгук среагировал первым. На этот раз не стрелял. Рванул Юнги на себя, закрывая от возможного второго выстрела своим телом. Мин ударился грудью о него, пальцы автоматически вцепились в ткань чёрной рубашки. Секунда. Глупая. Опасная. Ненужная. Юнги почувствовал, как сердце Чонгука бьётся под ладонью. Быстро. Зло. Живо. — Слезь с меня, — прошипел Мин. — Я не на тебе. — Ты практически. — Практически не считается. — Чонгук. — Пуля прошла рядом с твоей головой. — Я заметил. — Я тоже, — произнёс альфа, и в его голосе не было ни капли шутки. Вот это и было проблемой. Тот самый ужас, который он так плохо прятал под яростью. Юнги видел его раньше, но слышать так близко было хуже. Интимнее. Почти больнее. — Я жив, — сказал Юнги. Чонгук смотрел на него. В темноте, между выстрелами, под скрип старого театра, это прозвучало почти абсурдно. Как будто для Чонгука живой Юнги был не фактом, а чудом, которое каждую секунду могло закончиться. — Пока, — тихо ответил альфа. Юнги хотел разозлиться. Очень хотел. Но вместо этого вдруг наклонился ближе и коротко поцеловал его. Быстро. Жёстко. Почти зло. Чонгук застыл. Полностью. Даже дыхание остановилось. Юнги отстранился на пару сантиметров. — Вот теперь пока, — сказал он. — Работай. Чонгук моргнул. Один раз. Потом улыбнулся. И в этой улыбке снова появилось слишком много голода. — Манипулятор. — Живее. — Слушаюсь. Он поднялся первым, выстрелил в крепление верхнего прожектора. Тот сорвался, ударился о балкон, разбрызгивая искры. На секунду зал вспыхнул рваным светом, и Юнги увидел всё. Три силуэта сверху. Двое за третьим рядом. Один у боковой двери. Двое за сценическим занавесом. Решётки на выходах почти опущены. В правой ложе движение. Не вооружённый. Сидит. Смотрит. Чхве. Юнги понял это ещё до того, как свет погас. Ублюдок не ушёл. Он остался смотреть. — Правая ложа, — сказал Юнги. Чонгук повернул голову. Слишком быстро. — Он там? — Да. — Тогда я... — начал альфа. — Нет. — Юнги. — Нет. Чонгук медленно выдохнул, и в этом выдохе было больше ярости, чем в ином крике. — Ты начинаешь злоупотреблять этим словом. — Оно тебе полезно. — Оно меня злит. — Тебе и это полезно. Кровь лучше циркулирует. Из-за кулис раздался голос Тэхёна: — Намджун жив! Злой, но жив! — Спасибо за медицинский отчёт, ублюдок, — прозвучал следом сухой и раздражённый голос Намджуна. — Видишь? — сказал Юнги. — Все живы. — Пока, — снова ответил Чонгук. — Перестань. — Нет. Юнги хотел ответить, но не успел. Старые динамики снова зашипели. Чхве. — Прекрасно, господин Мин. Вы очень хорошо держите его, — раздался из темноты его вкрадчивый голос. Чонгук поднял пистолет в сторону ложи. Юнги опустил его руку. — Не трать патроны, — сказал он. — Это не трата. — Для меня да. — Но я вынужден признать: вы ошиблись в одном, — продолжал Чхве. Юнги посмотрел в темноту ложи. — И в чём же? — спросил он. — Это не ловушка для Чонгука. Тишина. Слишком резкая. Слишком нехорошая. Юнги почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. — Это собеседование для вас, — сказал Чхве мягко. Сцена под ногами дрогнула. Одна из досок в центре поднялась, открывая тёмный люк. Потом второй. Третий. Из-под сцены начал подниматься дым, густой, белёсый, химический. Юнги сразу закрыл нос рукавом. — Газ, — констатировал он. — Назад, — шагнул к нему Чонгук. — Нет. — Юнги. — Это не смертельный. — Откуда знаешь? — Если бы хотел убить, уже убил бы. Глаза начало щипать почти сразу. Горло обожгло сухим химическим холодом. Юнги ненавидел газ. Слишком грязный способ. Слишком трусливый. Он лишал человека контроля над телом, превращал дыхание в проблему, глаза в слабость, расчёт в кашель. — Маски, — сказал он в связь. — Уже, — ответил Хосок первым. Тэхён где-то выругался. Намджун кашлянул. Сокджин из машины связи произнёс: — Северный выход заблокирован. Южный тоже. Подземный ход есть, но он не на старом плане. Юнги усмехнулся сквозь кашель. — Конечно есть. Чонгук снял с пояса компактный респиратор и практически силой надел ему на лицо. Юнги хотел возмутиться, но не успел — альфа уже закреплял ремешок на затылке, пальцы скользнули по волосам, слишком быстрые, слишком точные, но всё равно на мгновение задержались. — Себе, — резко сказал Юнги. Чонгук достал второй. — Дыши. — Я дышу. — Плохо. — Спасибо за оценку. — Потом будешь язвить. — Я всегда буду язвить. — Знаю. Газ скрыл половину сцены. Белая муть расползалась по доскам, по рваному занавесу, по столу с чаем, по фотографии юного Чонгука, которая всё ещё лежала там, как открытая рана. Юнги резко шагнул к столу. Чонгук перехватил его за локоть. — Куда? — Фотография. — Оставь. — Нет. — Юнги, к чёрту фотографию. Мин посмотрел на него. И Чонгук замолчал. Потому что понял. Это была не просто фотография. Это был кусок прошлого, которым Чхве хотел снова ударить по Чонгуку. Юнги не собирался оставлять его в чужом театре. Он выдернул руку и шагнул сквозь газ. Глаза слезились даже под маской, но он дошёл до стола, схватил снимок и сунул во внутренний карман пиджака. Чонгук оказался рядом через секунду. Злой. Испуганный. Живой ужас в человеческой форме. — Ты идиот, — сказал он. — Не благодари. — Я не собирался. — Собирался. Чонгук резко притянул его ближе, но в последнюю секунду не сжал слишком сильно. Юнги почувствовал это: движение началось как захват, закончилось как проверка. Прогресс. Медленный. Бешеный. Но прогресс. — Дверь под сценой, — сказал Юнги. — Это очевидная ловушка. — Всё здесь очевидная ловушка. — Тогда выбираем менее очевидную. — Нет времени. Сверху снова заговорил Чхве: — У вас пять минут, господин Мин. Внизу выход. Или новые вопросы. Юнги поднял голову. Белый дым делал свет прожектора мертвенным, размытым, почти подводным. Театр казался затонувшим кораблём, на котором покойники всё ещё играют свои роли. — Что он хочет? — спросил Чонгук. Юнги смотрел на тёмный люк. — Посмотреть, пойду ли я туда сам. — Не пойдёшь. Мин повернул голову. Чонгук уже понял ошибку. Но было поздно. — Не начинай, — сказал Юнги тихо. — Я сказал... — Ты снова сказал за меня. Чонгук сжал зубы. Газ вокруг них клубился, как живая белая ткань. Юнги вдруг стало очень спокойно. Почти холодно. Не от газа. От понимания. Всё это действительно было не для Чонгука. Чхве хотел показать Юнги, что каждый раз, когда появится выбор, Чонгук попытается закрыть его собой. Даже если любит. Особенно если любит. — Посмотри на меня, — сказал Юнги. Чонгук посмотрел сразу. Слишком сразу. Больно сразу. — Я пойду вниз, — произнёс Мин. — Нет. — Не один. Чонгук замолчал. — Со мной пойдёшь ты. — Я и так пойду. — Не впереди. Лицо Чонгука изменилось. Едва заметно. Но Юнги увидел. — Что? — спросил альфа. — Не впереди, — повторил Мин. — Не загораживая. Не решая. Рядом. Тишина. Даже сквозь гул театра эта тишина была слышна. Чонгук смотрел на него так, будто Юнги только что предложил ему пройти по стеклу босиком и назвать это доверием. — Если там выстрелят... — Мы оба умеем уворачиваться. — Юнги. — Рядом, Чонгук. Альфа молчал. Слишком долго. Потом медленно кивнул. — Рядом. Юнги не сразу вдохнул. Будто ждал отказа. Будто был готов к спору. К клетке. К чужой руке на запястье. А получил согласие. Неровное. Злое. Но согласие. — Хорошо, — кивнул он. — Ты говоришь это так, будто я сдал экзамен, — усмехнулся Чонгук. — На тройку. — Неблагодарный. — Живой. — Пока. Юнги закатил глаза. — Ещё раз скажешь «пока», и я оставлю тебя здесь с Тэхёном. — Жестоко. — Учусь у лучших. Они подошли к люку. Вниз вела узкая металлическая лестница. Света почти не было, только красные аварийные лампы где-то глубже, делавшие проход похожим на горло огромного механического зверя. Юнги посмотрел вниз, потом на Чонгука. Тот стоял рядом. Не впереди. Рядом. Напряжённый до предела, пальцы на оружии, взгляд дикий, но ноги на месте. Слушает. Держится. Ради него. — Не смотри так, — сказал Юнги. — Как? — Будто ждёшь похвалы. Чонгук улыбнулся под маской. Это было видно только по глазам. — Жду. — Не дождёшься. — Уже. Юнги хотел спросить, что именно тот имеет в виду. Не спросил. Лучше не давать Чонгуку возможности быть невыносимым сверх нормы. Он первым спустился на лестницу. Чонгук пошёл рядом насколько позволяла узкая конструкция, чуть ниже, но не обгоняя. Сверху Хосок сказал по связи: — Мы открываем западный выход. Две минуты. — Не нужно, — ответил Юнги. — Что значит не нужно? — Мы идём вниз. Пауза. Потом очень тихое: — Я ненавижу вас обоих. — Взаимно, — усмехнулся Чонгук. — Не ты. С тобой всё давно ясно, — сказал Хосок. — Юнги, ты уверен? Мин спустился ещё на одну ступень. — Нет. — Прекрасно. — Но если Чхве зовёт меня вниз, значит там то, что он хочет показать. — Или убить. — Тогда будет неловко. — Для кого? — Для него. Чонгук тихо рассмеялся. Юнги услышал этот смех даже через маску. И почему-то стало легче. Совсем немного. Внизу коридор был узким, бетонным, сырым. По стенам тянулись кабели, старые трубы, следы плесени. Красные лампы мигали через каждые несколько метров, превращая лица в резкие, чужие маски. Юнги снял пистолет с предохранителя. Чонгук сделал то же. Они шли рядом. Плечо почти касалось плеча. Шаг в шаг. Слева раздался звук. Юнги поднял оружие. Чонгук тоже. Из бокового проёма вышел человек. Молодой. Без оружия. Руки подняты. На груди белая повязка. — Посыльный? — прищурился Юнги. Парень кивнул. — Господин Чхве просил передать, — голос его дрожал. Чонгук сделал шаг. Юнги коснулся его локтя. Не удержал. Просто напомнил. — Что передать? — спросил Мин. — В конце коридора комната. Там документы. Первые. — Первые? — Господин Чхве сказал, что аванс. Юнги посмотрел на Чонгука. Тот смотрел на парня так, будто уже мысленно разбирал его на ответы. — Ещё что? — спросил Мин. Парень побледнел. — Да. — Говори. — Господин Чхве сказал... если господин Чон убьёт меня, предложение отменяется. Чонгук медленно улыбнулся. — Какой предусмотрительный старик. Парень едва не зажмурился. Юнги устало выдохнул. — Иди. — Что? — Иди, пока господин Чон вспоминает, что сегодня он воспитанный. — Не преувеличивай, — тихо сказал Чонгук. — Я пытаюсь спасти твою репутацию. — Она умерла раньше Чхве. Парень не стал ждать повторного разрешения. Он быстро прошёл мимо них, почти прижимаясь к стене, и исчез за поворотом. Чонгук посмотрел ему вслед. Юнги поднял руку. — Нет. — Я ничего не сказал. — Но подумал. — Думать ты мне тоже запретишь? — Если продолжишь так громко. Чонгук повернулся к нему. Красные лампы резали его лицо на куски света и тени. — Ты понимаешь, что Чхве играет тобой? — спросил он. — Да. — И всё равно идёшь. — Да. — Почему? Юнги посмотрел вперёд, туда, где коридор заканчивался металлической дверью. — Потому что он играет не только мной. Он хочет показать мне тебя с худшей стороны. Показать, что ты не можешь дать мне выбор. Что ты сорвёшься, если я сделаю шаг без твоего разрешения. Что ты опаснее любой клетки, потому что ходишь сам и называешь это любовью. Чонгук молчал. Юнги повернул к нему голову. — И знаешь, что самое неприятное? — Что? — Он не совсем врёт. Удар получился жестоким. Юнги знал. Но иначе нельзя. С Чонгуком нельзя было оборачивать нож бархатом. Он всё равно почувствует лезвие, только разозлится, что его держат за дурака. Альфа смотрел на него долго. Потом сказал: — Я знаю. Опять. Это слово. Не оправдание. Не спор. Не вспышка. «Знаю». Юнги ненавидел, как часто Чонгук всё понимал и как редко это его останавливало. — Но сегодня ты всё ещё рядом, — добавил Чонгук. — Потому что ты всё ещё слушаешь. — А если перестану? Юнги подошёл ближе. Очень близко. В красном свете их тени на стене слились в одну тёмную, неровную фигуру. — Тогда Чхве выиграет, — сказал Мин. — И ты сам отдашь ему то, что он хочет. — Тебя? — Нет. Доказательство, что я должен уйти. Чонгук перестал дышать. Вот теперь попал. Не в рану. В самую середину. Юнги не отвёл взгляда. Он не хотел жалеть Чонгука. Жалость унижала их обоих. Но он хотел, чтобы тот понял. — Ты хочешь, чтобы я остался? — спросил Юнги. Чонгук не ответил сразу. Потом тихо сказал: — Больше всего. — Тогда не становись причиной моего ухода. Где-то над ними скрипнула решётка. Где-то далеко Тэхён выругался в связь и кто-то глухо упал. Но здесь, в узком коридоре, мир сузился до двух человек и одного выбора. Чонгук медленно кивнул. Почти через силу. — Хорошо. Юнги усмехнулся. Горько. Устало. — Вот теперь лучше тройки. — Четвёрка? — Не наглей. — Понял. Они двинулись дальше. Металлическая дверь в конце коридора оказалась не заперта. Это было хуже, чем если бы на ней висели десять замков. Юнги толкнул её плечом. Комната за дверью была маленькой. Сухой. Чистой. Слишком чистой для подвала старого театра. Стол. Лампа. Три папки. Один диктофон. И экран на стене. На экране уже горела надпись: «ДЛЯ ГОСПОДИНА МИНА». Юнги вошёл первым. Чонгук остался рядом. Юнги подошёл к столу. На первой папке было написано: «КАН». На второй: «ЛИМ». На третьей: «ЧХВЕ» — не Мунсик, Гису. Юнги открыл первую. Фотографии. Счета. Переписка. Имена людей внутри семьи Чон. Много имён. Слишком много. С каждым листом лицо Чонгука становилось всё спокойнее. А это было плохим знаком. — Сколько? — спросил альфа. Юнги закрыл папку. — Достаточно, чтобы устроить чистку. — Наконец-то хорошие новости, — улыбнулся Чонгук. — Нет. — Юнги. — Нет, — повторил Мин. — Мы не будем устраивать чистку прямо сейчас. — Они предатели. — Они источники. — Они крысы. — Крысы бегут к норе, если не видят кошку. Чонгук посмотрел на него. — Ты хочешь проследить. — Да. — Рискованно. — Практично. — Они могут ударить первыми. — Если ты начнёшь убивать всех подряд, ударят остальные. Чонгук молчал. Юнги открыл вторую папку. Лим. Банки. Компании. Чужие подписи. Потоки денег, уходящие не просто из семьи Чон, а сквозь неё, как вода сквозь трещины в каменной стене. Чхве действительно не просто вернулся. Он пророс. В старые семьи. В финансы. В страхи. В прошлое Чонгука. В его собственную жажду свободы. — Он умный, — сказал Юнги. Чонгук усмехнулся. — Я знаю. — Это не комплимент. — Всё из твоих уст звучит как комплимент. — Тебя надо изолировать. — Ты уже пробовал. Юнги поднял на него взгляд. — Я? — В малом зале. На столе. Очень эффективная изоляция, — улыбнулся Чонгук. Мин медленно закрыл папку. — Мы в подвале театра, окружены врагами, с компроматом на половину клана, а ты думаешь об этом? — Да. — Почему я вообще удивляюсь? — Не знаю. Ты умный. Юнги хотел ответить. Не успел. Диктофон на столе щёлкнул сам. Сначала помехи. Потом голос Чхве. — Если вы слушаете это, значит, Чонгук всё ещё держится. Юнги посмотрел на альфу. — Старый ублюдок, — улыбнулся тот. — Господин Мин, в этих папках только часть аванса, — продолжал голос. — Остальное я передам после вашего согласия на семь встреч. Не семь дней. Семь встреч. Я изменил условия, потому что вы оба любите торговаться. Юнги тихо усмехнулся. — Нет, — сказал Чонгук. — Он тебя не слышит. — Мне всё равно. — Первая встреча завтра. Место выберете вы. Без оружия. Без людей. Без Чонгука. Чонгук медленно посмотрел на диктофон. Так, будто хотел убить технику. — Даже не думай, — сказал Юнги. — Я думаю очень много. — Сократи. Голос Чхве стал мягче. — И ещё кое-что. Господин Чон, если вы сейчас рядом, а я подозреваю, что рядом, запомните: каждый раз, когда вы будете запрещать ему идти, я буду отправлять ему ещё одну дверь. Рано или поздно одна окажется достаточно широкой. Диктофон щёлкнул. Тишина. Юнги медленно снял маску. Воздух в комнате был чистым. Холодным. Чонгук тоже снял маску. Лицо у него было спокойным. Слишком. — Нет, — сказал он. Юнги посмотрел на него. — Что именно? — Всё. — Конкретнее. — Без меня ты к нему не пойдёшь. Юнги закрыл глаза. — Мы только что это обсуждали. — И обсудим снова. — Чонгук. — Нет, — отрезал альфа. Мин медленно повернулся к нему. Внутри поднялась злость. Холодная. Опасная. — Ты сейчас собираешься проиграть ему всё, что выиграл за эту ночь. — Он хочет остаться с тобой наедине. — Да. — И ты считаешь, я должен спокойно это принять? — Я считаю, ты должен подумать. — Я думаю. — Нет. Ты ревнуешь. Слово ударило в комнату резко. Чонгук усмехнулся. — Разумеется. Вот так просто. Без стыда. Без попытки спрятать. — Разумеется? — повторил Юнги. — Да. — Ты говоришь это так, будто это аргумент. — Это факт. — Факт не всегда оправдание. Чонгук подошёл ближе. — Он хочет тебя. Юнги поднял бровь. — В политическом смысле. — Мне плевать на смысл. — Заметно. — Он смотрел на тебя так, будто уже считает своим приобретением. — А ты так не смотришь? — спросил Юнги. Чонгук замер. Юнги понял, что сказал слишком точно. И не пожалел. — Разница в том, — продолжил Мин тише, — что я рядом с тобой не потому, что ты меня купил. Чонгук смотрел на него. Злой. Раненый. Почти красивый в своей попытке не стать тем, кем его всю жизнь учили быть. — А почему? — спросил он. Юнги не ответил сразу. Потому что ответ был слишком опасен. Для них обоих. — Потому что пока ты слушаешь, — сказал он наконец. Чонгук тихо рассмеялся. — Пока. — Не заставляй меня жалеть о формулировке. — Я стараюсь. — Плохо. — Но стараюсь. Юнги устало провёл рукой по лицу. — Я не дам ответ Чхве сейчас. — Хорошо. — Я встречусь с ним. Чонгук напрягся. — Нет. — Не завтра. Не на его условиях. Не без подготовки. Но встречусь. — Юнги. — Потому что он знает слишком много. — Я могу вытащить это из него. — Можешь. Но он подготовился к этому. — Я тоже. — Ты подготовился убивать. Он подготовился к твоему желанию убивать. Чонгук замолчал. Юнги подошёл к нему ближе. — Если хочешь победить Чхве, перестань быть тем Чонгуком, которого он вырастил. Альфа перестал дышать. Юнги понял это сразу. Понял и всё равно не отступил. — Он ждёт, что ты сорвёшься. Ждёт, что запретишь. Что схватишь. Что сделаешь из меня пленника и назовёшь это безопасностью. Он знает твои старые шрамы и давит на них так, будто играет на инструменте. Чонгук смотрел на него. В глазах была тьма. Но не пустая. Живая. Болезненная. — А ты? — спросил он. — Что я? — Ты тоже знаешь. Юнги замолчал. — Ты тоже давишь. Мин медленно выдохнул. Вот теперь попал Чонгук. — Да, — сказал Юнги. Чонгук, кажется, не ожидал признания. — Да? — Да. Я знаю, куда давить. И иногда давлю. — Почему? — Потому что иначе ты не слышишь, — усмехнулся Юнги. Чонгук подошёл ещё ближе. — А сегодня? — Что сегодня? — В малом зале. Перед встречей. Юнги поднял взгляд. Вот оно. Тот стол. Те поцелуи. Те слова. «Твой любимый». Мин почувствовал, как внутри что-то дёрнулось. Раздражающе живое. — Сегодня я тоже давил, — сказал он. Чонгук смотрел на него. — Только? Юнги хотел сказать «да». Очень просто. Очень удобно. Но ложь почему-то не поднялась. Застряла в горле, как кость. — Нет, — сказал он. — Не только. Тишина между ними стала другой. Чонгук медленно поднял руку. Остановился у его лица. Не коснулся. Ждал. Юнги заметил. И ненавидел, что это сработало. Мин сам сделал последний сантиметр. Щекой коснулся чужой ладони. На секунду. Всего на секунду. Чонгук закрыл глаза. Так, будто эта секунда стоила больше всех документов Чхве. — Не делай из этого победу, — сказал Юнги. — Уже поздно. — Чонгук. — Я молчу. — Ты улыбаешься. — Это тише. Юнги фыркнул. Потом отступил. — Забираем папки и уходим. Чонгук кивнул. — Рядом? — спросил он. Юнги посмотрел на него. В красном свете подвала Чонгук выглядел моложе и старше одновременно. — Рядом, — сказал он и взял папки. Они вышли из комнаты вместе. В коридоре снова зашипела связь. — Западный выход открыт. Но вам лучше поторопиться, — прорвался сквозь помехи голос Хосока. — Почему? — спросил Юнги. Пауза. Потом в связь влез Тэхён, восторженный и злой: — Потому что старый театр решил стать крематорием. Юнги остановился. Чонгук медленно улыбнулся. — Вот теперь узнаю Чхве. Где-то наверху сработала пожарная система. Не вода. Огонь. Сначала запах гари. Потом оранжевый свет в конце коридора. Пламя побежало по старым деревянным конструкциям быстро, жадно, будто ждало этого пятнадцать лет. Юнги посмотрел на Чонгука. — Не всех, — напомнил он. Чонгук снял пистолет с предохранителя. — Мы сейчас горим. — И? — Можно хотя бы тех, кто мешает выйти? Юнги подумал. Огонь трещал всё громче. — Ладно, — сказал он. Чонгук улыбнулся. Счастливо. Пугающе. Почти нежно. — Ты становишься щедрым. — Не привыкай. — Поздно. И они побежали к выходу. Рядом.***
Они выбрались из театра за три минуты до того, как крыша начала оседать внутрь. Пламя поднялось быстро. Слишком быстро. Сначала оно лизало старые занавесы, жадно впиваясь в бархат, потом перекинулось на деревянные балки, на ряды кресел, на сухие декорации, оставленные когда-то для спектаклей, которых уже никто не помнил. Театр горел красиво, почти торжественно, будто всё это время ждал не зрителей, а именно огня. Юнги стоял под дождём и смотрел, как "Мирэ" умирает во второй раз. Будущее сгорало неплохо. Оранжевые всполохи рвались из окон, отражались в лужах, ползли по мокрому асфальту дрожащими золотыми змеями. В воздухе пахло гарью, химическим газом, мокрым камнем и старой пылью, которую огонь наконец поднял из мёртвых. Рядом стоял Чонгук. Мокрый. Злой. Слишком тихий. Это было хуже, чем если бы он кричал. Юнги видел, как альфа смотрит на горящее здание. Не на огонь даже. На то место, где была ложа Чхве. На тёмную дыру за обугленным балконом, из которой старик наблюдал за ними, как за актёрами в чужом спектакле. Чонгук хотел вернуться. Юнги понял это сразу. По плечам. По руке на пистолете. По тому, как его дыхание стало слишком ровным. Убийственно ровным. — Нет, — сказал Юнги. Чонгук даже не посмотрел на него. — Он там. — Нет. — Ты не знаешь. — Знаю. — Юнги. — Он не стал бы поджигать театр, если бы не имел выхода. Чонгук молчал. Пламя треснуло внутри здания, и часть вывески с шипением рухнула вниз. МИРЭ превратилось в МИ. Будущее оборвалось на половине слова. Юнги усмехнулся. Не весело. Скорее устало. — Он хотел, чтобы ты побежал обратно. — Возможно. — Не возможно. Точно. Чонгук медленно повернул голову. В глазах у него отражался огонь, и от этого они казались не чёрными, а почти красными. Красными, как раскалённый металл перед ударом молота. — Он показал мне фотографию той ночи, — сказал Чонгук. Голос был спокойным. Слишком спокойным. — Я видел. — Он говорил о моём отце. — Я слышал. — Он знает то, чего не должен знать никто. Юнги посмотрел на него. — Теперь и я знаю. Вот это ударило. Мин понял по тому, как Чонгук замер. Не от злости. От страха. Непривычного. Глухого. Почти детского в своей основе. Юнги ненавидел Чхве за это сильнее всего. Не за ловушку. Не за поджог. Не за старые семьи, деньги, предателей, документы и попытки купить его свободой. За это. За то, что старик протянул свои высохшие пальцы в прошлое Чонгука, вытащил оттуда окровавленного мальчишку и поставил его на сцену под свет прожектора. Как улику. Как доказательство. Как поводок. Юнги не забыл. И не собирался. Он вообще редко забывал. Просто мстил не сразу. — Посмотри на меня, — сказал Мин. Чонгук не двинулся. — Чонгук. Альфа посмотрел. С трудом. Будто отрывал взгляд не от пожара, а от собственной могилы. — Я не он, — произнёс Юнги. Чонгук молчал. — Я увидел фотографию. Услышал его слова. И всё ещё стою здесь. — Пока, — хрипло сказал Чонгук. Юнги стиснул зубы. — Ещё раз скажешь это слово, и я сам подожгу следующий театр. Чонгук почти улыбнулся. Почти. И этого хватило. Совсем немного, но хватило, чтобы зверь в его глазах моргнул и снова стал человеком хотя бы наполовину. Хосок подошёл к ним сбоку. Его пальто было порвано на плече, на скуле темнел свежий синяк, но лицо оставалось таким же бесстрастным, будто он просто прогулялся под дождём и случайно встретил горящее здание. — Все вышли, — сказал он. — Намджун жив. Тэхён тоже, к сожалению для общественного порядка. — Я слышу! — донеслось от машин. — Именно поэтому сказал громко, — ответил Хосок. Юнги даже не улыбнулся. — Папки? Хосок поднял герметичный кейс. — Здесь. — Копии? — Уже у Сокджина. Он матерится. — Значит, работает. Чонгук смотрел на огонь. — Чхве ушёл. — Да, — сказал Юнги. — Ты позволил ему. Мин повернулся к нему. Дождь стекал по его лицу холодными дорожками. Волосы прилипли ко лбу, рубашка под пальто стала влажной, в груди всё ещё стоял привкус химического газа и чужих провокаций. — Нет, — сказал Юнги. — Я дал ему поверить, что он ушёл. Чонгук наконец посмотрел на него внимательно. По-настоящему. Юнги взял у Хосока кейс. Металл был холодным, тяжёлым, приятным. — Он хотел семь встреч, — продолжил Мин. — Получит одну. — Где? — спросил Чонгук. — Там, где он уже проиграл.***
Чхве Мунсик прислал сообщение на третий день. Не раньше. Он умел ждать. Разумеется. Первые сутки после театра город кипел тихо, как кастрюля с закрытой крышкой. Старые семьи заметались, но не открыто. Кан внезапно отменил две встречи и вывел охрану из северо-западных доков. Лим закрыл три счета и попытался переправить деньги через Сингапур. Чхве Гису отправил жену и младшую дочь в Японию, чем окончательно подписал себе признание без единого слова. Юнги смотрел на всё это из кабинета Чонгука. Не своего. Чонгука. И это бесило. Не потому что кабинет был чужим, а потому что работать там было удобно. Большой стол. Несколько экранов. Хорошее освещение. Запах дорогого дерева, кожи и виски. И Чонгук, который всё время находился рядом. Иногда молча. Иногда слишком близко. Иногда настолько тихо, что Юнги поднимал взгляд просто чтобы проверить, не начал ли тот опять планировать убийства в голове. Начал. Почти всегда. — Нет, — говорил Мин, даже не спрашивая. Чонгук смотрел на него из кресла у окна. — Я ничего не сказал. — У тебя лицо сказало. — У моего лица есть право на частную жизнь. — У твоего лица есть склонность к массовым чисткам. — Несправедливо. — Точно. Хосок в такие моменты обычно молча выходил. Намджун оставался, потому что был ответственным человеком и, видимо, в прошлой жизни совершил что-то ужасное. Сокджин однажды принес кофе, посмотрел на них двоих и сказал: — Если вы однажды поженитесь, я уволюсь до первого тоста. Юнги едва не подавился. Чонгук же улыбался весь оставшийся день. Отвратительно. На третий день в десять утра на один из одноразовых телефонов пришло сообщение. Место. Время. И одна фраза. "Без господина Чона. Иначе я исчезну навсегда". Юнги прочитал. Потом ещё раз. Потом положил телефон на стол. Чонгук, стоящий у окна, даже не повернулся. — Нет. Юнги посмотрел на него. — Ты даже не знаешь, что там. — Знаю. — Не знаешь. — Он хочет встретиться без меня. Мин чуть прищурился. — Ты теперь читаешь сообщения спиной? — Я читаю тебя. Неприятно. Очень неприятно. Не потому что романтично. Нет. Потому что правда. Юнги ненавидел, когда его действительно читали. Особенно Чонгук. Особенно после всего. — Да, — сказал он. — Он хочет встретиться без тебя. Чонгук повернулся. Медленно. Взгляд тёмный. Ровный. Уже опасный. — Нет. Юнги откинулся на спинку кресла. — Ты даже не спросишь мой план? — Нет. — Какой прогресс. — Юнги. — Чонгук. Имена снова столкнулись. Уже привычно. Как нож и камень. Чонгук подошёл к столу, упёрся ладонями в край и наклонился вперёд. — Он хочет отделить тебя. — Да. — Хочет показать, что я не могу дать тебе выбор. — Да. — Хочет использовать моё прошлое, чтобы разорвать между нами то, чего он даже не понимает. Юнги замолчал. Вот это было неожиданно. Не мысль. Формулировка. "Между нами". Чонгук сказал это так, будто сам не до конца знал, что именно имеет в виду, но уже готов был защищать это зубами. Мин медленно выдохнул. — Именно поэтому ты не пойдёшь. Чонгук застыл. — Что? Юнги взял телефон и повернул экран к нему. — Он хочет, чтобы я пришёл один. Я приду один. — Нет. — А ты останешься здесь. — Нет. — И будешь ждать. Чонгук рассмеялся. Коротко. Глухо. Без веселья. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Ты правда думаешь, что я буду сидеть здесь, пока ты встречаешься с ним? — Нет. — Тогда почему говоришь? Юнги встал. Медленно. Обошёл стол и остановился перед Чонгуком. Близко. Достаточно близко, чтобы тот замолчал не из согласия, а из внутренней борьбы. — Потому что ты не будешь сидеть здесь, — сказал Мин. — Ты будешь делать то, что должен делать глава клана. — А именно? — Смотреть не на меня. На клан. Чонгук смотрел на него. Не отвечал. Плохой знак. Хороший знак. С Чонгуком иногда невозможно было отличить. — Чхве думает, что ты выберешь меня вместо всего, — продолжил Юнги. — Думает, что если я уйду один, ты бросишь все позиции, всех людей, все схемы и пойдёшь за мной. Как бешеная собака за запахом крови. — А если он прав? Юнги наклонил голову. — Тогда мы проиграли. Тишина. Чонгук сжал челюсть. — Ты жестокий. — Да. — Со мной особенно. — С тобой иначе нельзя. Чонгук смотрел на него долго. Потом тихо сказал: — А если это действительно ловушка? — Это действительно ловушка. — Юнги. — Вопрос только в том, для кого. Альфа усмехнулся. Но глаза остались тёмными. — Ты уже решил. — Да. — И если я запрещу? Юнги подошёл ещё ближе. Так близко, что между ними осталось только дыхание. — Тогда докажешь Чхве, что он прав. Удар попал точно. В то самое место, куда Юнги целился. Мин видел, как у Чонгука дрогнул взгляд. Не от боли. От ярости на самого себя. От того, что выбор снова поставили перед ним так, что любая попытка схватить становилась поражением. Чонгук молчал долго. Потом сказал: — Я ненавижу, когда ты используешь правду как оружие. — Неприятно, да? — Невыносимо. — Привыкай. — Не хочу. — Твои проблемы. Чонгук вдруг поднял руку. Остановился у лица Юнги. Ждал. Всё ещё ждал. Именно это раздражало сильнее всего. Юнги смотрел на его ладонь. На длинные пальцы. На костяшки, чуть сбитые после театра. На человека, который мог приказать стереть квартал, но теперь останавливал руку в сантиметре от его кожи. Мин сам коснулся щекой его ладони. Секунда. Короткая. Слишком короткая. Но Чонгук прикрыл глаза так, будто ему дали не прикосновение, а помилование. — Я не уйду к нему, — сказал Юнги. Чонгук не открыл глаз. — Я знаю. — Нет. Не знаешь. — Хочу знать. Вот это было честно. И потому почти невыносимо. Юнги отступил первым. — Тогда веди себя так, чтобы у меня был повод вернуться. Чонгук открыл глаза. Улыбка появилась медленно. Тёмная. Почти болезненная. — Ты вернёшься? — Я ещё не ушёл. — Юнги. — Что? — Не заставляй меня быть хорошим человеком. Я в этом ужасен. Мин усмехнулся. — Мне не нужен хороший человек. — А кто нужен? Юнги посмотрел на него. Долго. Слишком долго для простого ответа. — Тот, кто сегодня не сорвётся. Чонгук тихо рассмеялся. — Снова экзамен? — Финальный. — А награда? — Выживешь. Узнаешь. Это было нечестно. Юнги знал. Чонгук тоже понял. По тому, как его взгляд на мгновение упал к губам Мина. — Манипулятор. — Твой любимый, помнишь? Слова вырвались сознательно. На этот раз сознательно. Чонгук замер. И Юнги понял, что отомстить Чхве будет приятно хотя бы за то, что старик почти лишил его возможности говорить такие вещи вслух, не чувствуя ножа у горла. — Повтори, — тихо сказал Чонгук. — Нет. — Юнги. — Сдашь экзамен. Чонгук усмехнулся. — Ты жестокий. — Ты уже говорил. — И каждый раз красиво. Юнги отвернулся первым. Потому что ещё секунда, и он действительно сделал бы что-то не по плану. Например, поцеловал. А ему нужно было мстить.***
Место встречи Чхве выбрал почти идеально. Не ресторан. Не склад. Не театр. Он выбрал старый архивный корпус на территории закрытого суда, где когда-то хранились дела, приговоры, протоколы и чужие жизни, разложенные по пыльным папкам. Символично. Опять. Юнги приехал один. На первый взгляд. Без охраны. Без Хосока. Без Чонгука. Только чёрная машина, мокрый двор, серое здание и тишина, в которой каждое эхо звучало как чья-то старая вина. На самом деле вокруг уже стояла сеть. Не люди Чонгука. Люди Юнги. Это была важная разница. Чхве искал зверя у двери. А Юнги привёл паутину. Сокджин держал связь из фургона в трёх кварталах. Намджун сидел в системе камер суда, куда проник за сорок минут до встречи. Хосок занимал крышу напротив. Тэхён был запрещён к участию. Поэтому, разумеется, находился где-то поблизости. Юнги знал. Но пока тот молчал, можно было делать вид, что план всё ещё цивилизованный. Чонгук остался в особняке. Это было самым трудным. Не для Юнги. Для Чонгука. И, возможно, именно поэтому Юнги не чувствовал удовлетворения. Чонгук не звонил. Не писал. Не прислал машину следом. Не ворвался. Не приказал развернуть город. Он слушал. Проклятый ублюдок действительно слушал. А значит, Юнги обязан был выиграть. Не имел права вернуться ни с чем. Не после фотографии. Не после "маленького господина". Не после того, как Чхве стоял в театре и резал прошлое Чонгука аккуратными фразами, как старый хирург режет тело, которое не считает живым. Юнги поднялся по ступеням архива. Дверь была открыта. Внутри пахло бумагой, плесенью, старым клеем и холодным металлом. Длинные ряды стеллажей уходили в полутьму, лампы мигали под потолком, где-то капала вода. Всё место выглядело так, будто память здесь не хранили, а хоронили. Чхве ждал в центральном зале. Один. Разумеется, не один. Но видимо один. Стоял у длинного стола, положив обе руки на серебряный набалдашник трости. На нём был тот же тёмно-серый костюм, безупречно сидящий на сухом теле, и та же улыбка человека, который всё ещё считал себя режиссёром. — Господин Мин, — сказал он. — Вы пришли. — Вы удивлены? — Доволен. — Значит, я рано пришёл. Чхве улыбнулся шире. — И без Чонгука. Юнги снял перчатки. Медленно. Палец за пальцем. — Как вы и хотели. — Он позволил? Мин поднял взгляд. — Вы всё ещё делаете одну ошибку. — Какую? — Думаете, что решения в моей жизни кто-то позволяет. Чхве склонил голову. — Справедливо. — Нет. Просто правда. Юнги прошёл к столу. На нём лежали семь папок. Аккуратно. Почти красиво. Рядом конверт. И маленькая флешка. Чхве знал, как накрывать стол для предательства. — Ваши семь встреч, — сказал старик. — Я решил сэкономить нам время и принёс всё сразу. — Щедро. — Практично. — Вы торопитесь? Чхве посмотрел на него внимательно. — А вы? Юнги улыбнулся. Едва заметно. Без тепла. — Я? Нет. Он сел. Спокойно. Взял первую папку. Открыл. Бумаги были настоящими. Слишком настоящими, чтобы быть приманкой в привычном смысле. Имена, счета, связи, маршруты, подкупленные люди, копии сообщений, фотографии встреч, схемы движений денег. Чхве действительно принёс всё. Или почти всё. Юнги перелистнул страницу. Потом ещё одну. — Вы хотите, чтобы я поверил, что отдаёте мне оружие против себя? — Я отдаю оружие против тех, кто мне больше не нужен. — Крысы стали неудобными? — Крысы всегда неудобны. Просто иногда полезны. Юнги закрыл папку. — Вы говорите как человек, который слишком долго считал себя кошкой. Чхве тихо рассмеялся. — А вы говорите как человек, который уже знает, как именно меня убьёт. Мин поднял глаза. — Убьёт? — Не будем притворяться. Вы пришли не соглашаться. — Да. — И не договариваться. — Да. — Вы пришли мстить. Юнги молчал. Чхве улыбнулся почти ласково. — За него? Вот теперь воздух стал холоднее. Юнги медленно положил ладонь на закрытую папку. — Вы очень хотели услышать это вслух? — Мне любопытно. — Нет. — Нет? — Вам страшно. Улыбка Чхве не исчезла. Но стала тоньше. — Интересно. — Вы пытались понять, чем я отличаюсь от остальных, — сказал Юнги. — Почему Чонгук не может меня сломать. Почему я не бегу. Почему не продаюсь. Почему не боюсь его так, как должны бояться все нормальные люди. — И? — И вы решили, что причина в свободе. Чхве смотрел на него спокойно. Юнги продолжил: — Решили, что если предложить мне дверь, я войду. Если показать мне его болезнь, я отступлю. Если ударить по его прошлому, я увижу не человека, а проблему. Он наклонился вперёд. — Вот только вы просчитались. — В чём же? — Я и так видел проблему. Чхве замер. Едва заметно. Но замер. — Я видел его одержимость, — сказал Юнги. — Его страх. Его желание держать меня рядом так крепко, чтобы у меня ломались кости. Я видел это раньше вас. Видел без ваших фотографий, театров и дешёвых спектаклей. — Дешёвых? — Чхве усмехнулся. — Театр стоил мне немало. — Не в деньгах дело. Юнги поднялся. Медленно. — Вы думали, что открываете мне глаза на Чонгука. Но вы просто показали, насколько хорошо умеете бить по старым ранам. Чхве молчал. — Фотография той ночи, — продолжил Мин. — "Маленький господин". Его отец. Ваши намёки, что его подвели к ножу. Всё это было не для правды. Он посмотрел старику прямо в глаза. — Это было для боли. Чхве не ответил. И впервые за встречу Юнги увидел: попал. Не глубоко. Но достаточно. — Вы не хотели спасти его от самого себя, — сказал Мин. — Вы хотели вернуть себе власть над мальчиком, которого когда-то учили быть чудовищем. Улыбка Чхве стала неподвижной. Плохой знак. Хороший знак. — Очень эмоционально, — произнёс старик. — Нет, — ответил Юнги. — Точно. В тишине архива что-то щёлкнуло. Очень тихо. Чхве услышал. Юнги увидел это по глазам. — Что это? — спросил старик. — Конец вашей режиссуры. Свет мигнул. Один раз. Второй. Потом на стене позади Чхве включились старые архивные экраны. Сначала один. Потом второй. Третий. На них появились лица. Кан. Лим. Чхве Гису. Старик из особняка. Финансовый управляющий. Капитан северного сектора. Люди, которые три дня назад ещё считали себя частью большого плана. Теперь они сидели в разных комнатах. Перед камерами. И говорили. Каждый. По очереди. Не кричали. Не истекали кровью. Не умоляли. Просто говорили. Сухо. Подробно. С именами, датами, суммами, маршрутами, подписями. Чхве смотрел на экраны. Лицо стало каменным. Юнги подошёл к столу и взял флешку. — Ваш аванс был полезен. Чхве медленно повернул голову. — Вы не могли проверить всё за три дня. — Я нет. Пауза. Юнги почти улыбнулся. — Но я не работаю один. На одном из экранов появился Хосок. Не в комнате допроса. На крыше. С винтовкой. Он смотрел прямо в камеру, будто знал, что Чхве увидит запись. — Господин Чхве, — сказал Хосок на записи. — Ваш человек в моей группе был скучным. Я ожидал лучшего. Экран погас. Чхве ничего не сказал. Юнги продолжил: — Вы дали мне имена тех, кого считали расходным материалом. А они дали мне ваши маршруты. На другом экране показались банковские переводы. Счета. Заморозка активов. Печати. Красные отметки. — Лим вывел деньги, — сказал Юнги. — Мы позволили. Он думал, что спасает капитал. На самом деле провёл нас по всей цепочке. Ещё один экран. Склад. Люди Чонгука выводят ящики с документами. — Кан спрятал архивы в доках. Плохо спрятал. Ещё один. Чхве Гису в машине. Бледный. Потный. Говорит в микрофон. — Гису первым понял, что вы не заберёте его с собой, если всё рухнет. Очень разговорчивый человек, когда понимает, что его семья уже в безопасном месте. Чхве наконец посмотрел на Юнги. — Вы вывезли его семью? — Да. — Зачем? — Чтобы он перестал молчать. — И вы называете это милосердием? — Я называю это эффективностью. Чхве тихо рассмеялся. Но смех вышел сухим. Надломленным. — Вы действительно страшнее, чем я думал. — Нет, — сказал Юнги. — Просто вы думали обо мне как о слабости Чонгука. Он подошёл ближе. — Это была ваша главная ошибка. Чхве сжал пальцы на трости. Серебряная голова ворона блеснула под лампой. — Вы ещё не победили. — Уже. — Нет. — Да. Юнги достал из внутреннего кармана маленький чёрный диктофон. Тот самый. Из подвала театра. Положил на стол. — Вы любите записи. Чхве не двигался. — Это ваша. Юнги нажал кнопку. Сначала помехи. Потом голос Чхве. Чёткий. Мягкий. Слишком узнаваемый. "Через месяц старые семьи начнут открытый раскол. У меня достаточно людей внутри, чтобы превратить это не в войну, а в распад". Потом другое место. "Я сделаю так, чтобы каждый удар проходил рядом с вами". Потом ещё. "Мальчиков иногда подводят к ножу задолго до того, как вкладывают его им в руку". Запись оборвалась. Архив стал тише могилы. Юнги сказал: — Сейчас это слушают все старые семьи. Чхве застыл. — Что? — Все. Кан. Лим. Остатки людей Гису. Те, кто ещё вчера думал, что вы ведёте их к новому порядку. Мин наклонил голову. — Они теперь знают, что были расходным материалом. Улыбка Чхве исчезла. Полностью. И вот это было приятно. Очень. Не красиво. Не благородно. Но приятно. Юнги не был ангелом. И не собирался. — Вы хотели сделать из Чонгука зверя на глазах у всех, — сказал он тихо. — Хотели показать мне, что он не способен отпустить. Что он раб своего страха. Что он до сих пор мальчик из кабинета отца. Он сделал шаг ближе. — А я показал всем, что вы до сих пор старик, который прячется за чужими детьми, чужими травмами и чужой кровью. Чхве ударил тростью по полу. Глухо. Резко. Впервые потерял контроль. — Осторожнее, господин Мин. Юнги посмотрел на трость. Потом на его лицо. — Нет. Чхве замолчал. — Вы слишком долго говорили это другим, — продолжил Юнги. — Теперь моя очередь. Он подошёл почти вплотную. Вокруг них мигали экраны, лица предателей появлялись и исчезали, архивные лампы гудели под потолком, а за стенами старого суда уже начинали выть сирены. Не полицейские. Чонгука. — Это за театр, — сказал Юнги. Чхве молчал. — За газ. Пауза. — За предложение купить меня свободой, будто я вещь с редкой ценой. Глаза Чхве стали холодными. — За фотографию. Вот здесь старик дрогнул. Совсем немного. Но дрогнул. Юнги заметил. — За "маленького господина". Тишина стала острой. Как стекло под языком. — И за каждую секунду, когда вы думали, что имеете право трогать его прошлое. Чхве смотрел на него. Впервые без улыбки. Без маски. С открытой злостью старого человека, который вдруг понял, что молодость не всегда означает неопытность, а холодность не всегда означает отсутствие чувств. — Вы мстите за него, — сказал он. Юнги спокойно ответил: — Да. Одно слово. Без оправданий. Без отступления. Без попытки назвать это практичностью, стратегией или интересами клана. Да. За него. Пусть Чхве подавится. Пусть весь город подавится. Чонгук был больным, невыносимым, жестоким, страшным человеком, который слишком часто путал любовь с клеткой. Но он был живым. И его раны не принадлежали Чхве. Никому не принадлежали. — Как трогательно, — прошептал Чхве. — Нет, — сказал Юнги. — Это не трогательно. Он наклонился чуть ближе. — Это приговор. В этот момент двери архива открылись. Не взломанные. Не выбитые. Открылись ключом. Чхве медленно повернул голову. В зал вошёл Чонгук. Один. Без крика. Без толпы вооружённых людей. Без кровавого спектакля. В чёрном пальто, с мокрыми от дождя волосами и лицом, на котором не было ни ярости, ни улыбки. Вот это было страшнее всего. Чонгук остановился у входа. Не подошёл сразу. Не сорвался. Не бросился на Чхве. Просто стоял. И смотрел. Юнги почувствовал почти гордость. Почти. Отвратительное чувство. Непрактичное. Но тёплое. Чхве понял. Юнги увидел это по его лицу. Старик понял, что именно сейчас проиграл окончательно. Не когда люди сдали его. Не когда счета заморозили. Не когда записи ушли старым семьям. Сейчас. Когда Чон Чонгук вошёл в комнату и не стал чудовищем по его приказу. — Ты пришёл, — сказал Юнги. Чонгук смотрел на него. Только на него. — Ты сказал вести себя так, чтобы у тебя был повод вернуться. — И? — Я ждал. Тишина. Юнги не сразу нашёл, что ответить. Чхве же нашёл. Ошибка. Последняя. — Как мило, — сказал он тихо. — Зверь научился сидеть у двери. Чонгук даже не повернулся. Юнги повернулся. И улыбнулся. Чхве замолчал. Потому что эта улыбка была не Чонгука. Хуже. Чонгук улыбался перед тем, как убить. Юнги улыбался, когда уже всё сделал. — Вы всё ещё не поняли, — сказал Мин. Он отошёл от стола и встал рядом с Чонгуком. Не позади. Не перед. Рядом. — Я не учил его сидеть у двери. Чонгук медленно посмотрел на него. Юнги не отвёл взгляд. — Я учил его выбирать, когда входить. Чхве молчал. На экранах за его спиной снова сменились изображения. Теперь там были не допросы. Документы. Официальные. Серые. Сухие. Решения советов старых семей. Расторгнутые соглашения. Замороженные счета. Передача маршрутов под временное управление. Подписи. Много подписей. И внизу каждой страницы одно имя. Мин Юнги. Чхве смотрел на экраны. Сначала не понял. Потом понял. Лицо его стало мёртвым. — Что это? — спросил он. Юнги сказал: — Ваш новый порядок. Чонгук тихо усмехнулся. Мин продолжил: — Старые семьи получили ваши записи. Узнали, что вы собирались скормить их войне. Увидели, что их счета уже не под их контролем. Им нужно было выбрать: умереть за вас или сохранить остатки влияния. — Они не могли подписать это, — сказал Чхве. — Могли. — Они ненавидят Чонгука. — Да. — Они никогда не лягут под него. Юнги слегка наклонил голову. — Под него нет. Пауза. — Под меня легли. Чонгук рассмеялся. Тихо. Гордо. Почти восхищённо. Чхве же выглядел так, будто его ударили не по лицу, а по смыслу существования. Юнги дал ему несколько секунд. Специально. Чтобы старик успел увидеть. Всю картину. Свои крысы разбежались. Свои деньги ушли. Свои записи стали оружием против него. Свои провокации привели не к разрыву между Юнги и Чонгуком, а к тому, что Мин встал рядом с альфой перед всеми. Не как собственность. Не как слабость. Как тот, кому старые семьи предпочли сдаться, лишь бы не попасть под руку Чонгука. — Вы хотели сделать меня дверью, — сказал Юнги. — Я стал стеной. Чхве молчал. Юнги посмотрел на Чонгука. — Теперь можешь. Чонгук медленно повернул к нему голову. — Что? — Говорить. Альфа смотрел на него несколько секунд. Потом перевёл взгляд на Чхве. И впервые за всё время Чхве Мунсик увидел не мальчика. Не маленького господина. Не наследника, которого когда-то можно было подвести к ножу. Он увидел главу клана Чон. Взрослого. Холодного. Ужасающего не потому, что он сорвался. А потому что не сорвался. — Ты был прав в одном, — сказал Чонгук. Голос был низким. Ровным. И от этого каждый звук падал в архив, как камень в глубокую воду. — Меня действительно подвели к ножу. Чхве молчал. — Отец. Ты. Этот дом. Семья. Все вы годами учили меня, что власть это страх, любовь это слабость, а люди существуют только до тех пор, пока полезны. Чонгук сделал шаг вперёд. Юнги не остановил. Не нужно было. — Я стал тем, что вы растили. Пауза. — А потом ты испугался, что не сможешь мной управлять. Чхве поднял подбородок. — Я никогда не боялся тебя. Чонгук улыбнулся. — Врёшь. Старик ничего не ответил. — Ты боялся не моей жестокости, — продолжил Чонгук. — Ты её понимал. Любил даже. Ты боялся момента, когда у меня появится причина остановиться. Он повернул голову к Юнги. Всего на секунду. Но этого хватило. — И она появилась. Юнги захотелось отвернуться. Не от стыда. От тяжести. Некоторые слова были слишком живыми. Слишком большими для старого архива, где пахло пылью и чужими приговорами. Чхве посмотрел на них обоих. — Вы думаете, это победа? — Нет, — сказал Юнги. Он подошёл к столу и взял трость Чхве. Ту самую. С серебряной головой ворона. Старик резко напрягся. Вот теперь интересно. Юнги посмотрел на трость. Повернул в руках. Серебро было холодным. Тяжёлым. Ворон смотрел пустыми металлическими глазами. — Хосок, — сказал Мин. Из тени между стеллажами вышел Хосок. Чхве резко повернулся. Ещё одна трещина. Он не знал, что тот внутри. Прекрасно. — Да, — сказал Хосок. — Открывай. Чон молча взял трость, нажал на едва заметный выступ под серебряной головой. Механизм щёлкнул. Внутри оказалась полая трубка. Флеш-накопитель. Маленький. Чёрный. Чхве впервые за вечер потерял лицо полностью. — Нет, — сказал он. Юнги взял накопитель двумя пальцами. — Вот теперь победа. Чонгук посмотрел на него. — Ты знал? — Подозревал. — И ничего не сказал? Юнги взглянул на него боковым зрением. — Хотел посмотреть, что ты сделаешь. Секунда. Потом Чонгук рассмеялся. Тихо. Почти счастливо. — Невыносимый. — Учусь у лучших. Чхве сделал шаг вперёд. Хосок мгновенно поднял оружие. Чонгук нет. Он даже не двинулся. Смотрел. Ждал. Юнги перевёл взгляд на старика. — Там оригиналы? Чхве молчал. — Разумеется, там оригиналы, — сказал Мин сам себе. — Старые люди слишком любят хранить единственную вещь, которая доказывает их значимость. — Вы не понимаете, что держите, — прошептал Чхве. — Понимаю. — Там не только записи о Чонгуке. — Знаю. — Там компромат на всех. — Именно поэтому вы его больше не держите. Старик дышал тяжело. Впервые. Без театра. Без красивых пауз. Без дорогой ядовитой вежливости. Обычный старик, у которого из рук вытащили последнее доказательство того, что он всё ещё важен. Юнги почувствовал удовлетворение. Холодное. Спокойное. Почти чистое. Это была месть. Не выстрел. Не кровь. Не крик. Лишить Чхве сцены. Лишить зрителей. Лишить тайны. Лишить власти над прошлым Чонгука. Оставить его живым ровно настолько, чтобы он понял, что больше никого не держит за горло. — Что теперь? — спросил Чхве. Юнги посмотрел на Чонгука. Тот молчал. Ждал. Не приказа. Разрешения? Нет. Решения. Юнги медленно выдохнул. — Теперь вы исчезнете. Чхве усмехнулся. Слабо. — Убьёте? — Нет. Чонгук повернул голову. Хосок тоже. Даже он, кажется, удивился. Юнги смотрел на Чхве. — Смерть сделает вас легендой. Старым призраком, который почти сломал семью Чон. Почти забрал меня. Почти вернул себе Чонгука. Он положил флешку во внутренний карман. — Я не подарю вам "почти". Чхве молчал. — Вы будете жить, — сказал Юнги. — Без имени. Без денег. Без людей. Без архивов. Без записей. Без семей, которые станут произносить ваше имя только как пример плохой ставки. Юнги сделал шаг ближе. — Вы хотели воскреснуть. Я сделаю так, что вы пожалеете, что не остались мёртвым. В архиве стало тихо. Очень. Чонгук смотрел на него так, будто Юнги только что сделал что-то намного страшнее убийства. И да. Сделал. Мин повернулся к Хосоку. — Вывести его. — Куда? — В старый дом на острове. Чхве резко поднял голову. — Нет. Юнги улыбнулся. Вот теперь. Настояще. Ядовито. — Да. Чонгук медленно усмехнулся. Он понял. Старый дом на острове был местом, где семья Чон держала тех, кого нельзя было убить, но нельзя было оставить в мире. Дом без связи, без соседей, без дорог, кроме одной частной переправы. Белые стены, солёный ветер, чайки, камни и бесконечное море. Не тюрьма. Хуже. Тишина. Для человека вроде Чхве это было почти изощрённее смерти. — Вы не можете, — сказал старик. Юнги поправил манжет. — Уже. Хосок подошёл к Чхве. Старик попытался отступить, но наткнулся на стул. Унижение вышло маленьким. Некрасивым. Человеческим. Юнги не отвёл взгляд. Пусть запомнит. Пусть это будет последним зрителем его падения. — Господин Мин, — сказал Чхве вдруг. Голос снова стал мягким. Почти прежним. Последняя попытка. — Вы думаете, он будет благодарен? Юнги посмотрел на него холодно. — Мне не нужна его благодарность. — Тогда что? Мин молчал. Чхве улыбнулся. — Вот видите. Вы тоже не знаете. Юнги подошёл ближе. Так близко, что старик уже не мог смотреть на Чонгука, только на него. — Знаю. Пауза. — Мне нужно, чтобы вы больше никогда не произносили его имя. Чхве замер. — Это всё? — Нет. Юнги наклонился к нему. Голос стал тише. — Ещё мне нужно, чтобы каждый день, просыпаясь в доме у моря, без власти, без людей, без записей, без сцены, вы вспоминали: вас уничтожил не Чонгук. Он улыбнулся. — Вас уничтожила его слабость. Чхве побледнел. И вот это было точкой. Идеальной. Хосок увёл его без лишних слов. Трость осталась на полу. Серебряный ворон смотрел в потолок пустыми глазами. Юнги наклонился, поднял её и без особого усилия ударил о край стола. Трость переломилась. Сухо. Глухо. Как старая кость. Чонгук смотрел. Молча. Когда дверь за Чхве закрылась, архив будто выдохнул. Не свободно. Нет. Места вроде этого никогда не становятся свободными. Но воздух стал легче. Хотя бы немного. Юнги опёрся ладонью о стол. Вдруг усталость ударила сразу. В плечи. В глаза. В пальцы. В грудь. Три дня без нормального сна, театр, газ, пожар, документы, Чхве, Чонгук, старые семьи, вся эта паутина, которую пришлось натянуть так тонко, чтобы никто не заметил, пока не стало поздно. Он сделал вдох. Выдох. Ещё один. Чонгук подошёл медленно. Не сразу. Не хватая. Не заслоняя. Просто встал рядом. — Ты отомстил, — сказал он. Юнги не посмотрел на него. — Да. — За меня. Мин молчал. Слишком долго. Потом тихо ответил: — Да. Чонгук выдохнул так, будто в груди у него что-то наконец сломалось и встало на место одновременно. — Почему? Юнги усмехнулся. Слабо. — Ты правда спрашиваешь? — Да. Мин повернул к нему голову. Чонгук стоял близко, но не слишком. В глазах его не было привычной победной тьмы. Не было голода. Не было желания сжечь город. Только усталость. И что-то ещё. Очень тихое. Почти опаснее всего остального. Юнги посмотрел на него и понял, что больше не хочет оборачивать каждый ответ в колкость. Не сегодня. — Потому что это было моё право, — сказал он. Чонгук нахмурился. — Твоё? — Ты бы его убил. — Да. — Быстро. — Не факт. — Неважно. Ты бы сделал это из ярости. А он хотел именно этого. Чонгук молчал. — Он бил по тебе, — продолжил Юнги. — Не по главе клана. Не по Чон Чонгуку, которого все боятся. По тому мальчишке, которого сам когда-то помогал ломать. Он хотел снова сделать тебя своим созданием. Мин посмотрел на сломанную трость. — Поэтому его должен был уничтожить не ты. Чонгук медленно произнёс: — А ты. — Да. Тишина. Потом Чонгук тихо рассмеялся. Не страшно. Не безумно. Почти неверяще. — Ты страшный человек, Мин Юнги. — Я знаю. — Ты забрал у него всё. — Не всё. — Что оставил? Юнги посмотрел на дверь. — Память. Пауза. — Пусть живёт с ней. Чонгук смотрел на него долго. Потом поднял руку. Остановил у лица. Как уже научился. Юнги посмотрел на эту ладонь. И почему-то именно сейчас, в старом архиве, среди папок, чужих признаний, сломанной трости и только что законченной мести, ему стало почти смешно. Чонгук, который мог убивать без моргания, теперь спрашивал разрешение коснуться его щеки. Мир всё-таки иногда обладал отвратительным чувством юмора. Юнги сам наклонился к ладони. Чонгук закрыл глаза. — Не делай из этого привычку, — сказал Мин. — Поздно. — Невыносимый. — Твой. Юнги не ответил сразу. Потом тихо сказал: — Сегодня да. Чонгук открыл глаза. Очень медленно. Как человек, который боится спугнуть не слово, а целую жизнь, случайно вставшую рядом. — Повтори. — Нет. — Юнги. — Сдал экзамен, получил награду. Не наглей. Чонгук улыбнулся. И на этот раз в улыбке не было ни смерти, ни крови, ни пепла. Только что-то усталое. Живое. Почти невозможное. — Я ждал, — сказал он. Юнги фыркнул. — Три дня. Герой. — Всю жизнь. Вот теперь Мин замолчал. Слова легли тяжело. Не красиво. Не романтично. Слишком правдиво. Он мог ответить колкостью. Должен был. Но в кармане лежала флешка с прошлым Чонгука, за дверью увозили человека, который пытался сделать из этого прошлого клетку, а сам Чонгук стоял рядом и не просил ничего, кроме взгляда. Юнги устал воевать каждую секунду. Хотя бы одну можно было пропустить. Он взял Чонгука за ворот пальто и притянул к себе. Поцелуй вышел коротким. Не нежным. Не мягким. Скорее подтверждением. Печатью под документом, который никто из них не решался прочитать вслух. Чонгук не схватил. Не прижал. Только ответил. Осторожно. Так осторожно, что Юнги стало больно. Когда Мин отстранился, Чонгук смотрел на него так, будто архив исчез, город исчез, Чхве исчез, и остался только этот вдох между ними. — Я вернулся, — сказал Юнги. Чонгук тихо ответил: — Я вижу. — И ты не пошёл за мной. — Ты сказал ждать. — И ты ждал. — Плохо. — Но ждал. Чонгук усмехнулся. — На тройку? Юнги посмотрел на него. На человека, который всё ещё был опасен. Всё ещё болен. Всё ещё невыносим. Но сегодня выбрал слушать. Сегодня не дал Чхве выиграть. Сегодня остался у двери. — На четвёрку, — сказал Мин. Чонгук улыбнулся шире. — Прогресс. — Не расслабляйся. — Никогда. Из связи раздался голос Тэхёна: — Я очень рад за ваш семейный катарсис, но Чхве увезли, старые крысы плачут, а Сокджин требует знать, кто будет писать отчёт. Юнги закрыл глаза. — Я ненавижу всех вас. Хосок ответил первым: — Сегодня это звучит почти ласково. — Не привыкай. Намджун сухо добавил: — Отчёт всё равно нужен. Чонгук посмотрел на Юнги. — Я напишу. Все в связи замолчали. Даже Тэхён. Юнги медленно повернул голову к Чонгуку. — Ты? — Да. — Отчёт? — Да. — Письменно? — Я знаю буквы. Юнги прищурился. — Что ты задумал? Чонгук улыбнулся. — Учусь быть полезным. Хосок тихо сказал в связь: — Это тревожнее, чем перестрелка. — Согласен, — добавил Намджун. Юнги впервые за вечер почти рассмеялся. Почти. Вышел только выдох. Но Чонгук услышал. Конечно услышал. И посмотрел на него так, будто это был не звук, а награда выше любой власти. Юнги отвернулся первым. — Поехали домой. Слово вырвалось само. Домой. Не в особняк. Не в штаб. Не к Чонгуку. Домой. Они оба услышали. Оба промолчали. На этот раз Чонгук не попросил повторить. Не стал портить. Не стал хватать фразу зубами. Просто пошёл рядом. И это, наверное, было самым опасным, что он мог сделать. Потому что Юнги вдруг понял: иногда остаться рядом страшнее, чем уйти. Но сегодня он всё равно пошёл. Рядом. За окнами старого архива занимался рассвет. Серый. Холодный. Неровный. Город просыпался другим. Старые семьи уже знали имя того, кто поставил их на колени. Чхве Мунсик исчезал из мира второй раз, но теперь без легенды, без тайны, без красивого возвращения. Чонгук выходил из здания молча, с Юнги рядом, и впервые за долгое время его прошлое не шло за ним следом чужой рукой на горле. Потому что Мин Юнги эту руку сломал. Не громко. Не красиво. Не ради благодарности. Просто потому что помнил. А Юнги, если уж запоминал боль, всегда возвращал её владельцу. С процентами.***
После Чхве всё изменилось. Не резко. Не красиво. Не так, как в дешёвых историях, где после победы над общим врагом люди внезапно становятся честными, мягкими, правильными и больше не режут друг друга словами по самым больным местам. Нет. Юнги и Чонгук не умели так. Они оба были слишком искалечены властью, страхом, чужими руками и собственными решениями, чтобы проснуться однажды утром новыми людьми. Чонгук не перестал хотеть контролировать. Юнги не перестал ненавидеть, когда за него решали. Альфа всё ещё смотрел слишком долго, слишком голодно, слишком страшно. Мин всё ещё отвечал колкостями, когда на самом деле хотел сказать что-то гораздо опаснее. Просто теперь между ними появилось другое. Тонкое. Невидимое. Как натянутая струна. Как нить на горле, которую можно было не заметить, пока она не начинала резать дыхание. Чонгук слушал. Плохо. Зло. С явным желанием придушить половину мира только за то, что она существовала слишком близко к Юнги. Но слушал. А Юнги замечал. И вот это было хуже всего. Потому что ненавидеть Чонгука было проще, когда тот был невозможным чудовищем, которое не делает ни шага назад. Сложнее, когда чудовище останавливалось у двери. Сложнее, когда поднимало руку и ждало. Сложнее, когда говорило: — Можно? Слово было маленькое. Простое. Почти смешное из уст человека, который мог одним приказом оставить от чужой жизни только мокрое пятно в документах. Но именно оно каждый раз выбивало Юнги почву из-под ног.***
Первый раз это случилось через два дня после архива. Юнги сидел в кабинете Чонгука, заваленном папками, списками и финансовыми отчётами старых семей. За окном шёл дождь, тонкий, серый, безжизненный, похожий на усталый шум старой кассеты. На столе стоял кофе, давно остывший и такой горький, будто его варили на чужой злобе. Чонгук стоял у окна. Молчал. Это уже само по себе было подозрительно. Юнги поднял взгляд от документов. — Ты слишком тихий. — Я читаю. — Ты стоишь к тексту спиной. — Думаю о прочитанном. — Ты думаешь о том, кого убить. Чонгук чуть повернул голову. — Это тоже анализ информации. Юнги вздохнул. — Нет. — Ты даже не знаешь, о ком я. — Знаю. — Правда? — Лим Сонджэ. Чонгук наконец обернулся. В глазах мелькнуло почти уважение. Почти. — Он вывел деньги дважды. — Он оставил след специально. — Он предатель. — Он наживка. — Он дышит. — Пока полезно. Чонгук медленно подошёл к столу. Юнги видел, как в нём борются два человека. Первый хотел разнести Лима на части уже сегодня. Второй помнил, что Юнги сказал ждать. Второй, к удивлению Мина, побеждал. С трудом. С кровью на зубах. Но побеждал. — Ты хочешь проследить его путь до оставшихся людей Чхве, — сказал Чонгук. — Да. — Это риск. — Да. — Он может сбежать. — Нет. — Почему? Юнги взял со стола другую папку и бросил ему. Чонгук поймал. Открыл. Прочитал. Медленно улыбнулся. — Ты забрал его второй паспорт. — Хосок забрал. — Счета? — Заморожены. — Семью? Юнги поднял глаза. — Не трогал. Чонгук посмотрел на него поверх папки. — Почему? — Потому что я не ты. Тишина. Раньше после такой фразы воздух сразу становился опасным. Но теперь Чонгук просто кивнул. Медленно. — Хорошо. Юнги замер. — Что? — Хорошо, — повторил Чонгук. Мин прищурился. — Ты заболел? — Вероятно. Ты сам говорил. — Нет, я говорил о другом виде болезни. — У меня их коллекция. Юнги отвернулся обратно к документам, но угол губ всё же дрогнул. Едва. Почти незаметно. Чонгук заметил. Разумеется. Юнги почувствовал это кожей: взгляд альфы стал теплее, внимательнее, опаснее. — Не смотри так. — Как? — Будто я подарил тебе почку. — Ты улыбнулся. — Это была нервная реакция. — Конечно. — Чонгук. — Да? — Не порть. Альфа замолчал. И это снова было странно. Он не испортил. Не сделал шаг ближе. Не превратил маленькую дрожь улыбки в повод схватить, забрать, прижать к себе и назвать это своим правом. Он просто остался рядом. И Юнги вдруг понял, что иногда близость начинается не с прикосновения. А с того, что тебя не трогают, когда ты не готов. От этого стало жарко. Неприятно. Почти зло.***
Второй раз случился вечером. Чонгук пришёл в его комнату без стука. Разумеется. Прогресс имел границы. Юнги стоял у зеркала и расстёгивал рубашку, потому что после целого дня переговоров, угроз, скрытых шантажей и просмотра чужих банковских преступлений ткань казалась второй кожей, которую хотелось содрать вместе с раздражением. В отражении он увидел Чонгука. Тот остановился у двери. Не вошёл глубже. Просто замер. Взгляд скользнул по его спине. По плечам. По раскрытому вороту. По тонкой линии кожи, где ткань соскользнула чуть ниже. Юнги мог бы прикрыться. Не стал. Вместо этого медленно повернулся. — Тебя не учили стучать? — Учили. — Не помогло? — Я плохо поддавался воспитанию. — Какая неожиданность. Чонгук не улыбнулся. Это заставило Юнги посмотреть внимательнее. Альфа держал в руке маленькую аптечку. Старую. Кожаную. Ту самую, которую Юнги видел в машине после театра. — Что это? — У тебя плечо. Мин нахмурился. — Что с моим плечом? — Синяк. — У всех есть синяки. — У тебя не у всех. Юнги закатил глаза. — Это даже не фраза. Чонгук подошёл на шаг. Потом остановился. Снова. Это стало почти невыносимо. Каждый раз, когда Чонгук останавливался сам, внутри у Юнги что-то отзывалось странным, горячим, плохо управляемым раздражением. Потому что раньше он ждал, что Чонгук перейдёт границу. Теперь ждал, что он спросит. И ненавидел себя за то, что иногда хотел ответить «да» раньше вопроса. — Можно? — спросил Чонгук. Юнги посмотрел на аптечку. Потом на него. — Ты собираешься обработать синяк? — Посмотреть. — Я не хрустальный. — Знаю. — Тогда? Чонгук молчал несколько секунд. Потом сказал честно: — Мне нужно убедиться. Юнги хотел укусить его за это. Словами. Сразу. Жёстко. Сказать, что Чонгук опять превращает его в предмет собственного страха. Что он не обязан показывать каждую царапину только потому, что у альфы внутри вместо спокойствия раскалённый металлический шар. Но Чонгук стоял у края комнаты. Не подходил. Ждал. И Юнги вдруг устал воевать с человеком, который хотя бы пытался не брать силой. — Подойди, — сказал он. Чонгук поднял взгляд. — Что? — Ты слышал. Альфа подошёл медленно. Так, будто каждое движение ему приходилось держать двумя руками. Юнги повернулся спиной к зеркалу и спустил рубашку с одного плеча. Синяк действительно был. Тёмный, расплывшийся под кожей, с жёлто-синим краем. Ничего страшного. Ничего нового. Но Чонгук посмотрел так, будто это был не синяк, а личное оскорбление Вселенной. — Не делай такое лицо, — сказал Юнги. — Какое? — Будто собираешься объявить войну мебели. — Сцена уже сгорела. — Очень зрелая реакция. Чонгук осторожно коснулся пальцами края синяка. Едва. Почти не касаясь. И Юнги, к своему раздражению, почувствовал это сильнее, чем должен был. Пальцы у Чонгука были тёплыми. Слишком. Он всегда был слишком тёплым. Будто внутри него действительно горело что-то, что невозможно потушить. — Больно? — спросил он. — Нет. — Не ври. — Терпимо. — Это другое. — Для меня нет. Чонгук поднял взгляд в зеркало. Их глаза встретились в отражении. Юнги стоял с полуспущенной рубашкой, голым плечом, тёмным синяком и лицом человека, который не знает, что делать с тишиной, если в ней нет угрозы. Чонгук стоял за ним. Не касаясь больше, чем позволено. Не прижимая. Не забирая. Просто смотрел. — Ты можешь дышать? — спросил Юнги. — Пытаюсь. — Плохо получается. — Ты полураздетый. — У тебя в жизни бывали и более сложные испытания. — Нет. Юнги почти рассмеялся. Почти. Чонгук заметил. Опустил взгляд к его губам. Поднял обратно. — Можно? Юнги понял сразу. Глупое сердце ударило под рёбра. Не от страха. От ожидания. Вот это было хуже. Он медленно повернулся лицом к Чонгуку. Рубашка сползла чуть ниже, открывая ключицу, линию шеи, край той самой татуировки, скрытой тканью не полностью. Чонгук увидел. Лицо изменилось. Сразу. Темнее. Больнее. — Не смотри туда, — сказал Юнги. Чонгук закрыл глаза. — Прости. Мин замолчал. Это слово всё ещё звучало непривычно. Особенно из его уст. — Посмотри на меня, — сказал он. Чонгук открыл глаза. — Не на это, — сказал Мин. — На меня. Альфа посмотрел. И тогда Юнги сам сделал шаг. Сам сократил расстояние. Сам взял его за ворот рубашки. Сам притянул ближе. Чонгук не двинулся первым. Только спросил почти хрипло: — Ты уверен? Юнги смотрел на него несколько секунд. Потом сказал: — Если спросишь ещё раз, передумаю. Чонгук поцеловал его. Осторожно. Слишком осторожно для человека, который умел быть бурей. И именно эта осторожность окончательно добила Юнги. Он не хотел, чтобы его держали как стекло. Не хотел, чтобы Чонгук боялся каждого движения. Он хотел, чтобы его хотели. Не забирали. Не ломали. Не спасали. Хотели. — Сильнее, — сказал Юнги в губы. Чонгук застыл. — Юнги... — Не спорь. — Я могу... — Я скажу, если будет слишком. Пауза. Горячая. Опасная. Потом Чонгук выдохнул так, будто это разрешение ударило ему в кровь. И поцелуй изменился. Стал глубже. Жаднее. Живее. Не грубым. Нет. Но наконец настоящим. Юнги сжал пальцы на его воротнике. Чонгук осторожно положил руки ему на талию. Сначала осторожно. Потом увереннее, когда Мин не отстранился. Когда сам шагнул ближе. Когда сам провёл ладонью по его плечу, чувствуя напряжение мышц под тканью. — Вот так, — тихо сказал Юнги. Чонгук почти зарычал. — Не говори это таким голосом. — Каким? — Таким, будто хочешь, чтобы я потерял голову. Юнги усмехнулся. — А ты не теряй. — Невозможно. — Постарайся. — Жестокий. — Ты любишь. Чонгук замер. Слова повисли между ними. Не случайные. Не совсем. Юнги сам понял, что сказал, и на этот раз не стал прятать это в раздражение. Чонгук смотрел на него так, будто перед ним открылась дверь, за которой стоял не побег, а дом. — Да, — сказал альфа. Просто. Глухо. Без улыбки. — Люблю. Юнги перестал дышать. Вот оно. Не «ты мой». Не «я не могу без тебя». Не «не уходи». Люблю. Голое слово. Опаснее оружия. Честнее крови. Юнги хотел отступить. По привычке. Из страха. Из злости, что Чонгук снова сказал слишком много. Но вместо этого он потянул его к себе и поцеловал первым. Жёстко. Почти зло. Альфа ответил сразу, но всё ещё держал себя. Юнги чувствовал. В каждом движении. В том, как пальцы на его талии сжимались и отпускали. В том, как дыхание становилось всё тяжелее, но руки всё равно оставались там, где Мин разрешил. Это стало последней каплей. Юнги отстранился. Глаза горели. Щёки слегка порозовели. Рубашка держалась на одном плече, как последняя попытка приличия выжить в горящем доме. — Перестань, — сказал он. Чонгук резко замер. — Что? — Перестань обращаться со мной так, будто я сломаюсь. — Я не... — Ты боишься. — Да. Ответ был мгновенным. Честным. Почти болезненным. Юнги прикрыл глаза. — Я знаю. — Ты не понимаешь. — Тогда объясни. Чонгук смотрел на него долго. Потом тихо сказал: — Если я забудусь, я могу взять слишком много. Мин открыл глаза. — А если ты будешь так бояться, ты не возьмёшь ничего. Тишина. Чонгук будто не сразу понял. Потом понял. Весь. Сразу. Воздух в комнате стал другим. Глубоким. Горячим. Опасным. Юнги шагнул назад. Кровать была за спиной. Он не сел. Просто остановился рядом. Достаточно явный выбор. Достаточно ясное приглашение. — Я скажу «стоп», если захочу остановиться, — сказал Мин. Чонгук смотрел на него. Не моргал. — А если не скажешь? Юнги медленно расстегнул ещё одну пуговицу своей рубашки. Одну. Только одну. Но в глазах Чонгука от этого вспыхнул такой пожар, что Мин почувствовал жар на собственной коже. — Тогда слушай, что я говорю вместо этого. Чонгук подошёл. Медленно. Не как хищник. Не как хозяин. Как человек, который входит в храм и знает, что может быть выгнан за один неверный шаг. — Сейчас я говорю «подойди», — сказал Юнги. Чонгук подошёл. — Сейчас я говорю «целуй». Чонгук поцеловал. И на этот раз Юнги позволил огню подняться. Позволил Чонгуку стать ближе, горячее, смелее. Позволил рукам сжать талию, губам спуститься к линии челюсти, дыханию обжечь шею. Позволил себе ответить не расчётом, а желанием, которое слишком долго стояло запертым за словами «не сейчас», «не смей», «не начинай». Они целовались так, будто всё, что не было сказано за последние месяцы, наконец нашло другой язык. Жадный. Неровный. Опасный. Юнги сам стянул с Чонгука пиджак и бросил его на пол. Сам расстегнул пуговицы его рубашки, не торопясь, почти жестоко, чувствуя, как с каждым движением альфа становится всё тише, всё напряжённее, всё ближе к краю. — Ты специально, — выдохнул Чонгук. — Да. — Манипулятор. — Твой любимый, помнишь? Чонгук глухо рассмеялся и поцеловал его снова. На этот раз Юнги сам сел на край кровати, утянув его за собой. Простынь под пальцами была холодной, почти ледяной, но кожа Чонгука горела так, что холод исчез мгновенно. Альфа остановился над ним. Снова. — Юнги... Мин поднял взгляд. — Что? — Последний раз спрашиваю. — Лучше бы последний. — Ты уверен? Юнги посмотрел на него долго. На этого невозможного человека. На убийцу. На главу клана. На того, кто теперь стоял перед ним и спрашивал разрешения войти в его пространство так, будто от ответа зависела вся его империя. И, возможно, зависела. Юнги медленно поднял руку и коснулся его лица. — Да, — сказал он. Одно слово. Не громкое. Не красивое. Но достаточно сильное, чтобы Чонгук закрыл глаза, словно его ударили. — Если я скажу остановиться, ты остановишься, — добавил Мин. — Сразу. — Если я скажу медленнее... — Медленнее. — Если я скажу уйти... Чонгук открыл глаза. Боль мелькнула в них мгновенно. Но голос остался ровным. — Уйду. Вот тогда Юнги понял, что напряжение внутри него наконец ломается. Не исчезает. Ломается. Как тонкий лёд, под которым слишком долго шумела вода. Он притянул Чонгука к себе. — Тогда останься. И Чонгук остался. Ночь после этого стала огнём. Не тем, что пожирает театры и оставляет после себя чёрные балки. Другим. Живым. Тёплым. Глухим. Тем, который рождается между двумя людьми, когда один наконец перестаёт отступать, а второй учится не хватать. Одежда исчезала постепенно, не как трофеи, а как лишние слои войны, которую они слишком долго носили на себе. Поцелуи становились глубже, дыхание сбивалось, пальцы искали, проверяли, запоминали. Юнги больше не прятал голос, когда становилось слишком остро. Чонгук каждый раз замирал на грани, слушал, ждал, и только когда Мин снова тянул его ближе, позволял себе продолжить. Это было не похоже на капитуляцию. И не на победу. Скорее на перемирие, подписанное кожей, дыханием и тихими, почти сорванными именами. Юнги не был мягким. Даже здесь. Он целовал резко, тянул за волосы, отдавал приказы хриплым голосом и улыбался, когда Чонгук слушался слишком быстро. Чонгук не был спокойным. Даже здесь. Он дрожал от сдержанности, от желания, от страха сделать лишний шаг, но с каждым движением Юнги учил его: можно хотеть и не разрушать. Можно гореть и не сжечь. Можно быть близко и не превращать близость в клетку. Когда Чонгук поцеловал край татуировки, Юнги напрягся. Всего на секунду. Альфа сразу остановился. Сразу. Руки замерли. Дыхание оборвалось. — Нет? — спросил он хрипло. Юнги смотрел в потолок. Сердце билось слишком быстро. Под кожей всё ещё жило старое раздражение, старая злость, старое чувство, что это слово на его теле было не признанием, а попыткой приговорить. Чонгук больше не двигался. Ждал. Юнги медленно опустил взгляд. — Не целуй слово, — сказал он. Чонгук кивнул. — Хорошо. — Целуй меня. Альфа посмотрел на него. И в его глазах что-то сломалось. Тихо. Почти красиво. Он наклонился ниже и поцеловал не татуировку. Кожу рядом. Плечо. Ключицу. Шею. Губы. Юнги. Не клеймо. Не доказательство. Не свою ошибку. Его. И вот это стало самым опасным моментом ночи. Чонгук выбрал не слово на коже. А человека под ним. Юнги закрыл глаза. Пальцы сжались в его волосах. — Вот так, — выдохнул он. Чонгук ответил не словами. Слова там уже были лишними. Ночь забрала остальное. Забрала их злость, не до конца, конечно, но достаточно, чтобы на несколько часов она перестала быть оружием. Забрала гордость, оставив вместо неё тяжёлое дыхание и слишком честные прикосновения. Забрала страх Чонгука и холод Юнги, смешала, расплавила, превратила в что-то невыносимо живое. Где-то далеко за окнами снова начался дождь. Но в комнате было жарко. Слишком жарко. Как в доме, который не горит, потому что огонь наконец нашёл, где ему быть.***
Утро пришло тихим. Неприлично тихим для дома Чон. Юнги проснулся первым. Некоторое время он просто лежал, глядя в серый потолок, и пытался понять, почему мир не рухнул. Не рухнул. Не изменился до неузнаваемости. Не стал проще. Тело было тяжёлым, тёплым, уставшим. На губах осталась лёгкая болезненность. На коже следы чужих пальцев там, где он сам позволил. В воздухе пахло дождём, чистыми простынями и Чонгуком. Это раздражало. Удивительно мало. Рядом альфа спал. Чон Чонгук, глава клана, человек, которого боялись старые семьи, капитаны, банкиры, предатели, убийцы и половина города, спал на боку, лицом к Юнги, одной рукой не касаясь его талии. Именно не касаясь. Ладонь лежала рядом. На простыне. В нескольких сантиметрах. Даже во сне он остановился. Юнги долго смотрел на эту руку. Потом медленно, почти сердито, взял её и положил себе на бок. Чонгук проснулся мгновенно. Глаза открылись. Тёмные. Настороженные. Сначала он посмотрел на лицо Юнги. Потом на свою руку. Потом снова на лицо. — Всё нормально? — спросил он хрипло. Юнги закрыл глаза. — Если ты сейчас начнёшь спрашивать, жалею ли я... — Жалеешь? Мин открыл глаза. Посмотрел на него долго. Потом сказал: — Я же предупреждал. Чонгук замер. — Что? — Если спросишь, я ударю. Альфа медленно улыбнулся. Сонно. Редко. Почти по-человечески. — Значит, не жалеешь. Юнги отвернулся. — Я этого не говорил. Чонгук не стал спорить. Не стал требовать. Не стал вытаскивать признание зубами. Просто чуть осторожнее обнял его, давая возможность отстраниться. Юнги не отстранился. Это тоже было ответом. Опасным. Маленьким. Пока достаточным. Некоторое время они молчали. Потом Чонгук тихо сказал: — Я люблю тебя. Юнги закрыл глаза. Сердце ударило раздражающе сильно. — С утра решил испортить атмосферу? — Да. — Невыносимый. — Твой. Пауза. Юнги выдохнул. Очень медленно. — Сегодня да, — сказал он. Чонгук замер. Снова. Но на этот раз не попросил повторить. Просто уткнулся губами в его плечо. Не в татуировку. Рядом. Туда, где кожа была чистой. Туда, где всё ещё можно было начать заново. Юнги позволил. За дверью кто-то осторожно постучал. Они оба замерли. Потом раздался голос Тэхёна: — Я, конечно, рад, что никто ночью никого не убил, но Сокджин сказал, что если вы не спуститесь завтракать, он сам поднимется. А это уже угроза федерального уровня. Юнги медленно закрыл глаза. — Я убью его. Чонгук улыбнулся ему в плечо. — Не всех. Мин повернул голову. Посмотрел на него. И впервые за долгое время улыбнулся почти открыто. — Учишься. Чонгук поднял взгляд. — На четвёрку? Юнги подумал. Потом сказал: — На четвёрку с минусом. — Жестоко. — Реалистично. За дверью Тэхён кашлянул. — Я всё ещё здесь. Юнги взял подушку и швырнул в дверь. — Уйди. — Вот теперь дом снова нормальный, — довольно сказал Тэхён из коридора. Чонгук рассмеялся. Тихо. В грудь Юнги. И Мин вдруг понял, что интимное напряжение не исчезло. Нет. Оно просто перестало быть только мучением. Теперь оно стало чем-то, что можно было трогать. Осторожно. Зло. Смеясь сквозь зубы. Ссорясь. Возвращаясь. Останавливаясь у границ и иногда, если хватит смелости, переступая их вместе. Чонгук всё ещё был огнём. Юнги всё ещё был тем, кто мог либо погасить его, либо направить. Но этой ночью они впервые не сгорели. И это уже было почти чудом. Почти. А для них двоих «почти» всегда было началом.
Примечания:
Если вам кажется, что это длинная глава — вам не кажется
