Тени в апартаментах

Где бы он ни оказался, его повсюду окружали призраки. Словно он был вхож в их мир скорее, чем в мир обычных людей. Все началось в стенах больницы. Именно тогда отец стал мрачным настолько, что можно было подумать, будто он, подобно самому Салли, потерял лицо и надел вместо него маску. В память врезалось, как тот стоял у изголовья кровати сына и внимательно выслушивал объяснения врача. Не стоит беспокоиться: это последствия болевого шока да побочный эффект общего наркоза. Все пройдет, милый. Воркуя, врач низко склонялась над ним, но Салли не видел ее. Он мог лишь угадывать расплывчатый силуэт и ощущать запах духов, в которых прослеживались нотки жасмина. Такие же приторные, как ее тон. Но Салли знал: ничего не пройдет. То, что так пугало отца, осталось с ним навсегда. Он только запрятал что-то новое глубоко в себе, научился притворяться – перед врачами, отцом, немногими родственниками. Это оказалось проще, чем выучить таблицу, висевшую в кабинете офтальмолога. Он и правда зазубрил ее – чтобы никто не заподозрил, что перед уцелевшим глазом все расплывается будто в тумане. А здесь всего лишь потребовалось не сообщать отцу, что его шею сжимает высохшая рука, стоит тому немного выпить. Что в зеркале Салли часто видит вместо себя сгорбленную мать, и та носит диадему из собственных кишок. В апартаментах господина Эддисона он не надеялся найти родной дом – Салли плелся за отцом, как пес, который надеется избежать удара, но которого раз за разом настигал хлыст. В апартаментах господина Эддисона ему и было самое место – и понимание наступило гораздо раньше осознания. Проникло в голову первого мгновения, едва Салли переступил порог подъезда, сжимая в плохо гнущейся ладони лямку рюкзака. В ноздри ударил запах блевотины, клопов и кошачьей мочи, хотя на первый взгляд коридоры были прибраны, а соседи производили впечатление приличных. – Стоит доверять чутью, чувак, не проебешься, – говорил Ларри Джонсон, в очередной раз набирая полные легкие дыма, и Салли был полностью с ним согласен. Он знал, что они поладят – очаровательное слово из лексикона Лизы – с Ларри до того, как впервые увидел его, равно как знал, что извращенную сущность самого здания не скроют ни хлопоты господина Эддисона, ни симпатичный цвет ковров в коридорах. Знал, что люди в стенах апартаментов становятся сами не свои. Не менялся он один. Ларри протягивал ему косяк, и Салли послушно брал, якобы случайно соприкасаясь с длинными пальцами, а затем сдвигал маску, чтобы затянуться. Поначалу он боялся, что от наркотика, пусть и легкого, видения станут страшнее, поглотят его целиком, но ничего не произошло. И стал бы сам Ларри предлагать ему что-то опасное? Без всякой травки Салли было известно, что в апартаментах господина Эддисона стены плакали слезами и кровью, вздыхали по-человечески, как женщина, которую ударил муж в солнечное сплетение, и задерживали сбитое дыхание, чтобы никто не услышал их. В апартаментах господина Эддисона зеркала были засижены не мухами – во всех квартирах окна затянули мелкими москитными сетками, – а призраками тех постояльцев, чьи имена не вспомнит даже сам скрытный владелец. Если Салли задерживался возле двери в квартиру, пытаясь вспомнить, куда сунул ключ – в карман джинсов или рюкзак, то к лопаткам тянулись сизые тени, а лодыжки обвивали склизкие холодные змеи. И с каждым днем становилось все труднее их стряхнуть с себя. Но Салли не боялся призраков. Скорее люди боялись его самого. Даже Ларри – непрошибаемый Ларри – воскликнул однажды, много позже колбасного инцидента, когда они почти приучились не вспоминать о произошедшем: – Ну, чувак! Ты держался так, будто прожил в этих чертогах полжизни! Мож, ты поэтому такой бледный? Салли усмехался, не желая задумываться, заметно ли это сквозь маску. Конечно, ему было страшно. Но ему все равно думалось, что открытия в квартире старой учительницы не перевернули его жизнь с ног на голову, как произошло с остальными. Тогда, спускаясь в черноту неучтенного в чертежах подвала, ему казалось, что он погружается в глубину собственного зрачка, в центр своего полуслепого глаза. Тодд был единственным, кто попытался подойти к делу рационально. Сложив два и два, а именно огромные груды костей в подвале и шматки кожи с лиц в холодильнике, он объявил, что все эти люди числятся пропавшими. И взломал базу ФБР, получив доступ ко всем спискам. – Как и ожидалось, от простых людей многое утаивается, – важно объявил Тодд, оценив масштабы исчезновений. Хранить такие данные на ноутбуке было опасно, поэтому Тодд распечатывал партиями фотографии пропавших, а Салли с Ларри просматривали их, пытаясь узнать кого-то из тех несчастных, чье снятое лицо они обнаружили в холодильнике миссис Пакертон. Правда, основные надежды возлагались на Салли, потому что Ларри демонстративно отворачивался, плевался и пытался снова блевануть – на этот раз на бумаги. – Я не ожидал какого-либо успеха, – Тодд пытался крепиться, но все равно видно было, что он расстроен. – Кожа подвергалась механическим повреждениям, термической обработке… шансы опознать кого-то равны нулю. Салли знал, что друг переживал зря. Ни один из пропавших в списках ФБР на самом деле не окончил путь в холодильнике ебнутой культистки. Знал, потому что натыкался на эти лица в апартаментах господина Эддисона. Они были повсюду – висели под потолком на пятом этаже, хлопая складками кожи, как летучие мыши – крыльями, сворачивались меж полотенец, что развешивала на сушилках Лиза, тянулись к Салли, разевали беззубые дыры ртов, не то пытаясь что-то сказать ему, не то засосать его. – Я натяну тебя себе на голову – вместо моего содранного лица, – произнес Салли твердо, глядя не отрываясь в глазницы самому наглому существу. И в какой-то миг испугался, осознав, что если бы знал способ, то немедленно воплотил угрозу в жизнь. В просмотренные фотографии Ларри заворачивал травку, что поставляли ему родители Тодда. Это был самый надежный способ избавиться от следов их расследования. – Ты так сторчишься, – сердился Салли. И боялся этого по-настоящему. Может быть, давным-давно ему следовало умереть и стать одним из призраков? Уподобиться старушке, которая порой воплощалась в его собственной постели – насколько он понял из ее лепета, внуки однажды захлопнули дверь и не вернулись, а она попросту умерла от голода, будучи не в состоянии подняться с постели? Или без помех играть с Меган, этим вечным ребенком, которая мурлыкала, как котенок, когда он приходил, и сворачивалась у него на коленях? Или застыть, как бедная Стейси, лишь трепетать, как бабочка, приколотая булавкой? Стейси напоминала ему собственную мать и в его присутствии будто немного оживлялась, изуродованная, искромсанная. Салли-кромсали в пучине застревали Он так и ходил по затемненным коридорам – лампочки постоянно кто-то выкручивал – играя в supergearboy, точнее, притворяясь, что играя. И никто – ни постояльцы апартаментов, ни призраки – не замечали движения глаза, что был скрыт маской, но сам не упускал ничего. Ему было стыдно признаться в этом даже Ларри, но мира обычных людей – веселых жизнерадостных нормальных не то что ты Сал Фишер, – он боялся намного больше. Он открывал учебники лишь ненадолго. От небольших усилий, необходимых для решения уравнения с логарифмами или написания эссе по пуническим войнам, перед глазами все начинало кружиться, а во рту оседала горечь. Мозг словно бы отказывался воспринимать информацию, которая не относилась бы к культу. Терзания шекспировских героев и геноцид в Руанде – даже эти темы казались незначительными, а люди, всерьез увлеченные ими, – наивными простецами, которые не видели того, что творилось у них под носом. Из-за этих людей кожу его уродовало больше шрамов, чем должно было. Салли-кромсали которого не принимали отовсюду повыгоняли И тогда каждое слово, которое он должен был обратить к другому человеку, походило на прыжок в ледяную воду. Ларри замечал, что на Салли порой находило что-то странное – еще более странное, чем обычно. Он ничем не выдавал своих догадок, но давал понять, что обо всем в курсе. Так умел, наверное, только он. – Меня после этих кислых рож даже травка не вставляет, – хмыкал Ларри и доставал диски Смысловых Фальсификаций. Музыка поднималась из подвала и текла по стенам, как вода – по канализационным трубам, как кровь – по сосудам, сотрясая ветхие перекрытия, заставляя картины в гостиных постояльцев раскачиваться. Все призраки вместе с дурными мыслями и страхами растворялись, не выдержав напора, и уступали место движению – движению гибкого тренированного тела, за которым Салли не поспевал, но очень хотел. Салли задавался многими вопросами, и в тот вечер этот список пополнился новыми. Неужели он и вправду забыл проверить, крепко ли застегнуты ремни на затылке? А Ларри? Так ли случайно он застыл именно в тот момент, переводя дыхание? Почувствовал ли Салли испуг, когда понял, что маска соскользнула с его лица, или только убедил себя, что почувствовал? *** Куда бы Ларри ни пошел, он всюду нес за собой пустоту и одиночество. Словно обладал антигравитационными силами, которые отталкивали людей в радиусе трех метров. Впервые чувство опустошенности крепко обвило его, когда красноглазый демон опалил адским дыханием висок и ухо. Тогда Ларри был слишком мал, чтобы до конца уяснить, что оно означало. Но после, когда исчез отец, а мама превратилась в высохшую тень самой себя, Ларри отчетливо увидел дыру, расползшуюся на месте сердца. С каждым днем она лишь углублялась и пускала черные трещины по всему его телу. – Так случается, хороший, – через силу улыбалась Лиза, которую он с тех пор называл исключительно по имени. Острее, чем пустоту, оставшуюся вместе с отцовскими вещами в домике на дереве, он ощущал нехватку Лизы – той, какой та была прежде, сильной, гибкой, крепкой. Он помнил, как у нее обозначались длинные мышцы на руках и ногах, когда она играла в пляжный волейбол с ватагой подростков. Тогда они всей семьей еще выбирались на пикник у озера, и Ларри с завистью смотрел на собственную мать. Та обещала ему, что, когда тот достаточно подрастет, будет играть с ними наравне, но это время так и не наступило. Физической работы стало больше, сил в руках Лизы – меньше. Она как будто уменьшилась, сгорбилась, как старушка, и огонь в глазах потух. Миссис Сандерсон, раньше звавшая Лизу на чай и поздравлявшая с Рождеством, позволяла себе кричать, если считала, что полы в коридорах недостаточно чисто вымыты или трубы после прочистки засорились слишком быстро. Лиза, в прошлом разъярившаяся бы и оттаскавшая миссис Сандерсон за волосы, только жала плечами, а верхняя губа ее подрагивала. Может быть, поэтому, когда убили эту суку, Ларри испытал мрачное удовлетворение, будто сделал это сам? И пусть ему было до боли в желудке страшно стоять в туалете и, будучи отделенным от убийцы лишь тонкой стенкой, гадать, услышит ли то чудовище стук его сердца и сбившееся дыхание. Пусть было тяжело перепрыгнуть растекшуюся по всей гостиной лужу крови, чтобы не испачкать обувь и не привести копов в подвал по красному следу. Отчуждение, с которым столкнулась Лиза, коснулось и его самого, выплеснулось далеко за пределы апартаментов господина Эддисона. В школе о нем не говорили: «оценки, конечно, неважные, но если он постарается…» О нем вообще не говорили, даже учителя перестали обращать внимание, чтобы не срывать уроки попытками вытянуть из него ответ. Он пытался рисовать, но рука его дрожала, стоило занести ее над мольбертом. Тени – от ножек и изголовья кровати, от грифа гитары, от дверной ручки – словно удлинялись и сплетались вокруг его шеи, пролезали в уши, чтобы в голове раздавались насмешливые голоса. ты прочищаешь унитаз после очередной пьянки у Сиджея ты собираешь по всем этажам посуду из-под чая господина Эддисона и моешь – чашку Чарли ты узнаешь по тухлому запаху гнилого дыхания. ты обдираешь обои на пятом этаже, чтобы Лиза потом там делала ремонт, и сортируешь мусор, потому что господин Эддисон упоролся на экологии, но остальные постояльцы – нет Тени сгущались, собирались в плотную фигуру, которая казалась знакомой, но все равно ускользала из его сознания. Был ли это господин Эддисон, о котором постояльцы могли лишь фантазировать и догадываться? Фигура взирала на него с презрением. Такие, как ты, не рисуют, мальчик. Он все равно рисовал, но это выходило у него лишь под кайфом. Травка вовсе не расширяла сознание, впуская в него новые идеи. Она иссушала старые, уродовала их, как алкоголь – зародыш в утробе матери. Но только так рождались его картины, потому что травка заглушала эти мерзкие надменные голоса. И Ларри даже не было стыдно повесить некоторые из них на стену в своей спальне. Травку ему толкали Моррисоны – родители Тодда. И не брали с него ни цента. Наверное, за новые партии он расплачивался дружбой с самим Тоддом, и хоть это было Ларри не так уж и в тягость. – Вы ведь все равно попробуете, – говорила Дженнис, мать Тодда, сипловатым голосом, растягивая гласные. – Лучше это случится в стенах дома. Наверное, так же она думала, когда, оставшись с Ларри наедине, притянула к себе за отросшие волосы. Тогда он уже замечал, что Тодда забирает из школы темнокожий парень на мотоцикле, а у Эшли Кемпбелл гордый нос и высокий лоб. Но то, что вытворяла Дженнис Моррисон, казалось совсем не его историей. Ларри не знал, куда деться от влаги, что обволокла его, от душноватого запаха, исходившего от шеи Дженнис, от пальцев, намотавших пряди его волос, как нити – на катушку. В конце она ласково погладила его по щеке и поцеловала так, как показывали в фильмах – огладив неожиданно длинным языком небо. Они не обмолвились ни словом, и, едва спустившись в подвал, Ларри долго блевал – так, как не блевал даже спустя полтора года, обнаружив человеческую кожу в квартире миссис Пакертон. Он не мог отделаться от ощущения, что только что не просто занялся сексом с женщиной на двадцать лет старше – что он только что трахнул собственную мать. После этого у Тодда не появилось ни братика, ни сестренки, а постояльцы апартаментов господина Эддисона не узнали о милой привычке Моррисона-старшего гонять жену топором и орать «Сдохни, мерзкая шлюха!» Ларри же в тот самый вечер скурил все, что взял у Дженнис, и нарисовал пса. Тот выглядел кривым и убогим, но Ларри не мог отвести от него взгляд. Он был почти уверен, что пес сейчас повернет вытянутую пасть и промолвит хриплым мужским голосом я похоронил ее заживо Пес знал больше, чем вложил в него Ларри. А потом появился Салли-кромсали. Салли, которого, как родного, обнимали призраки. Салли, чей голос звучал из-под маски приглушенно, словно доносился из другого мира. Салли, чей единственный глаз, хоть и был наполовину слеп, видел больше, чем все жители апартаментов вместе взятые. Салли, который мог крепко держать за руку и вести в пучину мрака так же уверенно, как навстречу свету. Салли, которого самому хотелось заслонить собой от чужих цепких взглядов. С Салли, в конце концов, было круто отвисать под альбомы Смысловых фальсификаций. В такие моменты не оставалось никого и ничего, кроме визжащего водоворота музыки да фигуры Салли посреди огромной, но стылой спальни. И Ларри жалел лишь о том, что не может подкрутить звук у колонок, чтобы мощной волной рока снесло к херам апартаменты господина Эддисона. Он замер, почти что видя наяву, как рвется наружу сердце, набухшее от распирающего невнятного чувства, ощущая, как музыка скользит по телу, обтекая его, словно то было сделано из камня. Салли ничего не замечал, будто впал в транс, и его волосы, заплетенные в хвосты, напоминали зачарованных змей, следующих за заклинателем. Лицо Ларри ожгло вспышкой отрезвляющей боли. Во рту стало солоно, на щеках – мокро. И когда Ларри понял, что в руке машинально зажал слетевший протез Салли, то словно очнулся от затянувшегося кошмара. *** Салли прикусил губу так, что почувствовал это. После случая с собакой губы Салли онемели, и ему пришлось учиться будто всему заново – аккуратнее жевать, пробовать, насколько горяча пища, заранее, чтобы не обжигать рот. А это значило, что на губах остались вмятины от зубов и по подбородку потекли струйки крови. Что они оказались еще более изуродованными, чем были до этого. Боль достигала мозга с трудом, словно пробивалась сквозь толщу воды. Раздвигала толпу из мыслей, что вихрем проносились в голове. Страх, паника и стыд кружились в венском вальсе. Лишиться маски – все равно что выйти обнаженным перед целой толпой – и проследовать на дыбу. Наверное, приговоренные – он читал о них в потрепанных книгах с уродливыми иллюстрациями – и рады были бы убежать, но что-то помимо цепей сковывало их. Он сам был приговоренным. Что-то внутри мешало отвернуть лицо. Словно тиски сковали виски и шею. Туманное пятно, порой заслонявшее взор единственному глазу – в минуты усталости или испуга, – внезапно разрослось, окутало скрыло от него Ларри. – Ну ты-то чего ревешь, чел… – Голос Ларри, едва различимый, поглощенный лавиной музыки, раздался немного справа. Кажется, Ларри пытался найти на развороченном столе хоть что-то, чем можно было утереться. Салли запрокинул голову, по-детски и глупо надеясь, что слезы потекут обратно. Они били ключом, как у иных – раздается смех. Просто однажды он разучился смеяться и с тех пор никак не мог вспомнить, каково это. Правая щека защипала, словно соль, попавшая на старые шрамы, разъедала их до сих пор. Эти рубцы, вздувшиеся на коже, как корни вековых дубов – над землей, время от времени воспалялись и набирались кровью. Музыка стихла резко. Солисту Смысловых Фальсификаций перерезали глотку, чтобы он больше не мог петь. И Салли предстал перед Ларри хуже, чем обнаженный, – с раскрытым лицом, не защищенный даже шумом, от которого тряслись внутренности. В такой тишине, что можно было бы подслушать мысли Ларри, но Салли не решился бы на это. Салли-кромсали плакать не переставали – Нет, чел, ты явно не в порядке. Салли стоял на коленях – словно кто-то сделал подсечку, чтобы он рухнул в молитве перед неизбежным. *** Ларри опустился рядом с Салли. Тот дернулся, зашипев, и Ларри разозлился на свою оплошность – он подсел к другу со стороны слепого глаза. Глазной протез был сделан искусно. В тени прорезей на маске было сложно разглядеть подделку, а в привычной обстановке Салли двигался живо и раскованно – синие хвосты подпрыгивали, как на пружине, от нервной походки. Ларри и не задумывался, какие неудобства причиняет тому половинная слепота. – Чувак, это по-прежнему я. Глупые слова, но ничего более толкового в голову не лезло. Он тронул Салли за плечо – худое, острое, и тот, глубоко вдохнув, задушил всхлипывание, раздиравшее горло. Будто проглотил пилюлю с ядом. – Мне как-то даже не верится, чувак. Я уже почти поверил, что та херня – и есть твое настоящее лицо. Единственный глаз Салли так расширился, что казался черным. Бездонным. – Я не смеюсь, если что, чел. Даже не думай об этом. Кровь из носа вроде как перестала, и Ларри с трудом подавил усмешку. С виду такой тихий и скромный, Салли, как всегда, сумел перетянуть одеяло внимания на себя. Но странное дело – Ларри совсем не возражал. Напротив, в нем, вытесняя извечные пустоту и одиночество, вызревало что-то смутно знакомое, что он боялся вспугнуть. Нечто подобное он ощущал, когда заканчивал ненавистную работу, но на него все равно обрушивалось удовлетворение от того, что теперь все в порядке. И причиной тому был сам Ларри. Словно Салли был одной из труб, что прорывались, не выдержав долгого отсутствия ремонта, а Ларри – просто оказался рядом, как обычно. – Можно я?.. Ларри спохватился, впервые замявшись – испугавшись, что все испортит бестактным вопросом. Уж чего, а бестактности ему хватало с лихвой. Салли кивнул, не ожидаясь, пока тот наконец сформулирует вопрос. *** Ларри не договорил, но Салли кивнул, перебив его. Длинные тонкие пальцы, оказавшиеся неожиданно теплыми, ощупывали его лицо, которое сам Салли не видел уже так давно, что почти забыл, как оно выглядит. Трогали лоскуты кожи, нашитые на освежеванные щеки. Обводили контур челюсти, изуродованной там, где кость раскрошилась в мелкую пыль. Салли чувствовал, как напряжение, сковавшее все тело, струится через позвоночник и ослабевает. – Я просто ебанутый, – выдохнул он и тут же понял, что в то самое мгновение Ларри оглаживал его порванный рот. – А то я не понял за эти полгода. И Ларри привлек его к себе, бережно обхватив голову руками. Салли-кромсали страдать устали *** В подвале апартаментов господина Эддисона невозможно было разобрать, ночь ли стояла снаружи или светлый полдень. Было слышно, как шумит на кухне Лиза посудой, но с одинаковой вероятностью она могла готовить завтрак или убирать после ужина. Призраки отступили. Словно в центре комнаты горел костер, что уничтожал тени, поэтому они оставили Салли в покое. Отшатнулись от него, как от прокаженного. Впервые за долгие годы Ларри сразу устроился на постели удобно, и не нужно было ворочаться, чувствуя, как по телу расползается пустота. Где-то далеко блеяли отрубленные головы коз. С обломков позвоночника все еще капала кровь, и чьи-то уродливые руки собирали ее в сосуды. Зарождавшееся чудовище раскрывало расширяющийся рот в ужасном зевании, словно пыталось воздухом заглушить болезненный голод. Зубы шатались и падали вниз, в немыслимую глубину. Лаял, лязгая челюстями, механический пес, и меж его клыками протянулась нить слюны. Порыв ветра, возникший в коридоре на пятом этаже, где были заколочены все окна, кружил обрывки газет под самым потолком. В списках ФБР появились три новые позиции, но Тодд еще не успел узнать о них. Подвал надежно защищал их от внешнего мира. Были только острые локти – Салли так и норовил заехать ими в многострадальный нос. Были мешающиеся колени – Ларри сводил их при малейшем прикосновении, жалуясь, что ему щекотно. Была худая впалая грудь; она казалась удобнее любой подушки, но Ларри все равно ворчал, что с лета начнет качаться. Были неловкие движения, и волосы – синие и черные – от этого сплелись меж собой, как пальцы рук. Была жесткая щетина. А у меня ничего не растет. Чувак, у тебя негде. И с головой затапливало ощущение, что многолетняя погоня, дикая охота, в которой они были жертвой, а разгоряченные борзые пытались перекусить им ноги и вспороть глотку, приостановилась. Салли-кромсали На плече у Ларри спали