Неволенный

— Уа-а-ах!.. — Тобирама, посрамись! — всполошился Хаширама взволнованно. — Ты чего раззевался-то в такой момент?! Хотя бы ради приличия попытайся сделать важный вид! Историческое ведь событие! — Прости, ани-чан… — откликнулся Тобирама дремотно, сонливо, осоловелые глаза всем усилием воли пытаясь держать открытыми. — Не спалось мне что-то… — Что, неужели всю ночь куковал? — изумился Хаширама всем сердцем, обычно привыкший, что сон у брата богатырский и крепчайший. — А… у-а-ах… ага… — только зевнул тот в ответ согласно. И тут вообще из ряда вон случилось! — У-а-ах… — зевнул и Изуна за Тобирамой вслед во всё горлышко, да так сладко, что у Хаширамы самого чуть рот до пола не открылся. Вот те на! Того из плена торжественно выпускают, а он зевает себе безучастно, будто на прогулку просто вышел проветриться. И не знал абсолютно никто ни в клане Сенджу, ни в клане Учиха— не сомкнули надзиратель и его пленник глаз ни на секунду, потому что ночь прошедшую сладостную пытались продлить всеми усилиями. Целовались в объятиях, сливались воедино по многу раз, утеряв счёт секундам и не зная усталости, вплоть до петушиных громких песен — предвестников рассвета. А сейчас стояли понурые и сонные, нерадостные. И не потому, что волновала их политика. Мелочи какие! А потому, что пришёл час печальный. Час расставания, бьющий всё волшебство минувших дней на мелкие осколки. — ХАШИРАМА! — вдруг гаркнули страшно, аж кровь в жилах стыла. Кто из пришедших дремал, болтал или отвлекался — мигом все по струнке вытянулись! — Пришёл я! Всё по уговору! Возвращай Изуну! — Мадара, друг мой сердечный! Здравствуй, здравствуй! — тут же развёл руки во все стороны Хаширама, демонстрируя народу свою необъятно широкую душу, и разулыбался, засиял весь. — Давай-ка сначала договор заключим! И тут же Изуна вернётся к тебе, будто и не забирали мы его вовсе. — Ага, конечно, не забирали они, — скривил нос Мадара едко, злобно, но к Хашираме навстречу всё же пошёл. Вышли они в центр огромного людского круга, который с одной стороны составляли Сенджу, а с другой — Учиха. Выглянул Мадара из-за широкого плеча Хаширамы с волнением и любопытством. И узрел желанное. Изуна! Братец его младший, любимый! Стоит, спокойный и отчуждённый, со связанными за спиной руками, ослеплённый повязкой — словно хрупкий и нежный ангел среди скопища окружающих его коренастых мужчин. А позади него — ненавистный Тобирама, хмурый и молчаливый, как нежеланная жестокая тень, что пленила Изуну и окутала оковами. — Мадара, — шикнул тишайше Хаширама, окликая. — Не отвлекайся. Сейчас получишь его. Ты договор хоть для формальности взглядом окинь. — Да что там такого, в бреде этом? — откликнулся и Мадара, словно на гадюку кто наступил. — Давай быстрей с этим кончать, я не люблю большие скопления людей! — Эх ты, опять обижаешь меня, дружище, — шепнул Хаширама уязвлённо, выпятив губу. И добавил с искренней обидой: — Мало тебе того, что вчера ты мне в душу нассал? — Клевета, — воспротивился Мадара грозно. — Не догнал же. Всё ещё впереди. Поставили подписи. Пожали руки торжественно. И выдохнули все с облегчением — войне конец! Пришло время выполнять условия. Обернулся Хаширама с улыбкой счастливой, но уже чуточку неловкой: недоумевал чистосердечно — чего это брат медлит? Люди-то ждут. А особенно — Мадара, который терпением не славился от слова «совсем». Но застыл Тобирама, как вкопанный, сжимая в кулаке кунай до побелевших костяшек. Казалось, дело простейшее — верёвки разрубить меж тонких запястий. Но не мог. Будто что-то его удерживало, не давало сделать это, хоть убей! — Тобирама, братец! — окликнул его Хаширама удивлённо. — Уже всё подписано! Не беспокойся! Заныло у Тобирамы где-то в груди, разлилась там тянущая боль, словно с сердцем что-то нехорошее случилось. Потекла по виску капля холодного пота. Занёс Тобирама руку над верёвками… И рубанул отчаянно, Изуну отпуская на свободу прочь. И непременно чувство возникло такое тоскливое, необъяснимое: словно держал райскую нежную птицу в ладонях, бархатную, покладистую, но стоило лишь разжать кулак — вспорхнула та и улетела в мгновении, позабыв его руки в ту же секунду. Ослабла на глазах Изуны печать, спала наземь лента, вернув желанное зрение. Избавились кисти от давящих прочных верёвок — ах, что за прекрасное чувство! Будто развязали ему крылья! Освободили… Молчал Тобирама, не говорил ни единого слова. Только что дышал как-то шумно, отрывисто, отпуская Изуну вновь на ту сторону баррикад. И было видно по нему прекрасно — отдавал Мадаре обратно, словно от собственного сердца отрывал с кровавой плотью. — Тобирама… — окликнул его Изуна, выглянув из-за плеча украдкой. Взгляд его был хоть и мимолётный, но такой острый, такой пронзительный, что навек впечатался в память. А улыбка… улыбка же неописуемо прекрасна. — До встречи. И ушёл. Глядел Тобирама вслед его удаляющейся спине, пока металась его душа от отчаяния, сама себя рвала на лоскутки. Обнял Мадара Изуну с желанием и искреннейшей улыбкой, прижав к своей груди. А затем отстранил, схватив за плечи плотно, и стал рассматривать, словно сто лет не виделись. И вдруг как оттолкнёт от себя грубо! И как заорёт на всю округу, подчистую испортив атмосферу этого трепетного семейного воссоединения: — Свинью в мешке решили подсунуть мне, чёртовы Сенджу?! — затряслась земля от его голоса. — Думали, не узнаю фальшивку под хенге?! Не Изуна это! Где мой брат?! — Мадара, да с чего ты вообще это взял?! — завизжал Хаширама с перепугу, как гусем клюнутый. — Надеялись, не замечу?! — разъярился Учиха, словно катаклизм. — Всегда у него было два скрещенных маленьких рубца под ключицей! А у подделки этой — их нет! — Безумный мой нии-сан, — заговорил Изуна с видом донельзя оскорблённым и раздражительным. — Напомнить тебе, как, только минуло мне пять, забросил я тебе за воротник жука-оленя? И верещал ты, и бегал по всему дому, как ошпаренный, и рыдал от страха, как девочка, потому что до икоты боялся насекомых. — Брат мой милый, это ты! — тут же прослезился Мадара, Изуну вновь заключая в объятия крепкие, радостные. — Не кричи же так громко об этом… — попросил он затем, осторожно оглядываясь — не осуждает ли кто. На том и закончилась церемония примирения. Разошлись все мирно, почти без ссор и без побоища. Только что Тобирама был почему-то всему этому совсем не рад. Словно раздирало его изнутри: и обида, и злость, и одиночество — что за смертоносная смесь?! А всё этот!.. Этот мерзкий Учиха! Околдовал, соблазнил — чтоб ему было пусто! Дитя тьмы, безнравственное и беспринципное! Возненавидел Тобирама его с новой силой, желая драки и крови непонятно чьей! Попытался погасить свою эту убийственную жажду упражнениями с катаной — не вышло! Медитировал, концентрировал чакру… да что только ни делал — всё это больше походило не на тренировку, а на метания взбешённого медведя. Чёртов Учиха! Зачем был порождён на этот свет? Какой демоницей?! Разнёс голый кулак Тобирамы уже пятый бокен в щепки. И лёгкие будто наполнялись огнём, вырывалось вовне рычание дикое, бесконтрольное, гневное. Учиха! Учиха! Ненавистный Учиха! Не сдержал Тобирама свой последний яростный порыв, сломав ещё одну мишень неконтролируемо. Обвисла с костяшек кожа лохмотьями, закапала на сочную траву тёплая кровь. Стало больно в руке. И эта жгучая боль будто… будто отрезвила его голову, затуманенную эмоциями. Задумался Тобирама, остановился. А чем Учиха заслужил его ненависть? В чём, собственно, была Изуны вина? В том, что, унизительно связанный по рукам и ногам, утешал неспокойную Тобирамы душу, когда самому требовалось спасение? В том, что относился с терпением и нежностью, выслушивая его оскорбления с высшим достоинством? В том, что дарил Тобираме ласково расположение и тела своего, и души? Что целовал, нежил, отдавался? И пленял Тобираму самым прекрасным образом — и взглядом своим, и трепетом шального сердца — сам будучи в плену? Вдруг словно воочию предстал перед Тобирамой Изуны взгляд. Взгляд, где читались немой укор, тихая обида. Стыдно Тобираме стало за себя невыносимо. Омерзительно, неловко. Как мог он? Существо это, что смеялось открыто в лицо угрюмому человечеству и самим богам. Словно дух какой, обретший плоть — жил в этом мире свободно, естественно, не признавая никаких границ и руша извечные рамки с завидной храбростью. Как мог Тобирама мучить его подозрениями, поливать грязью? Возлечь с мужчиной, с врагом — разум твердил упрямо, какой это позор, какое унижение! Безвозвратная утеря чести. Однако… Однако было, как ни посмотри, данное утверждение бессильным и отчаянным. Видел Тобирама, словно наяву, мягкое и красивое Изуны лицо, его нежную и открытую улыбку… и душа Сенджу пела, ликовала, стремилась к этому невероятному человеку. К человеку, что отдался ему самовольно, ни разу не скрыв в их единении своего пламенного удовольствия. Потерял ли Изуна честь? Замер Тобирама — нет! Ни в коем случае. Изуна честь свою сохранил. И только приумножил, залечив с искренней добротой Тобираме израненное сердце. Из военнопленных, которых брал Сенджу на своём веку немало, Изуна оказался самым достойным. И!... И красивым. Опустил Тобирама взгляд. Достал из прорези хакама чёрную ленту с белым грубым иероглифом. Лежала та теперь в его ладонях безвольно, уже ни для чего не потребная. Сколько времени, сколько ночей убил он, создавая эту технику! А для чего? Для того, чтобы, окутав ею прекрасные тёмные глаза, изнемогать от желания сорвать её прочь и насладиться пристальным взглядом? Воистину, Сенджу, ты — само противоречие. Вздохнул Тобирама. Вспомнил, как вытягивал его Изуна из тягучей трясины собственной же души. Как наставлял и просил требовательно быть откровенным и с ним, и с собой. Посмотрел Тобирама на эту ленту, представляя, будто вновь, как недавно, скрывала она чудесные глаза. И открылся: — Изуна… — заговорил. — Изуна, я… Я тебя люблю. Я по тебе скучаю. Прижался лбом к бесчувственной ткани, вдохнул поглубже запах. И почувствовал внезапно, как встало всё на места. Воспела душа мгновенно некую неописуемую песнь, где была и лёгкость, и радость, и сладкая привязанность… и невозможная тоска. Ушёл в дом, шагая вымученно, словно раненый стрелой конь. Лёг на татами. И замер, утонув в размышлениях, воспоминаниях, грёзах. «Изуна, Изуна… твоё имя — молитва. Как хочу я снова тебя увидеть, снова тебя коснуться! Как хочу! Я погибаю». Так бы и лежал, словно срубленный дуб, без еды и воды, утеряв счёт минутам. Как вдруг, прервав его глубинное томление, случилось неожиданное! Залетел в приоткрытое окно камень, отскочил от стены и упал на циновки около Тобирамы колен. Ночь у порога маячит, и какому прохвосту вздумалось так шалить? Вскочил тут же Сенджу, выглянул в окно, сощурившись внимательно. Однако встретила его одна только вечерняя тишь. Не было никого. Только что странно — крона на одном из деревьев зашелестела проникновенно… и тут же умолкла, хотя погода была спокойнейшая, порыва ветра совсем не наблюдалось. — Странности… — заключил Тобирама, отойдя от окна. И только сейчас заметил, что к камешку был привязан свёрток грубой рисовой бумаги. Осенило Сенджу. Это было письмо! Письмо не официальное, птичьей почтой, как привык он получать, а тайное, доверительное. Схватил Тобирама послание, не чувствуя себя от волнения и всеобъемлющего предвкушения. Замерло у него сердце. Отвязал он бумагу, развернул торопливо и… так на татами и опустился, как подкошенный. Здравствуй, Тобирама. Видят ками, привык я находиться у тебя в заложниках, где меня и накормят с палочек, и омоют, и на футон расстеленный спать в тепле уложат. Признаться честно, теперь мне этого весомо не хватает. А у Мадары такой заботы просить совестно. Говорили ровные мелкие строчки мягким голосом Изуны шутливо, игриво, отчего у Тобирамы уголки губ поползли вверх сами, и неконтролируемо порозовели щёки. Поэтому, Тобирама, скучаю по тебе. И хочу сказать откровенно: Ты, Сенджу, невыносимый параноик! Грубый, раздражительный сухарь, которого рисовыми лепёшками не корми — дай сказать что-то обидное! Невозможный! Нестерпимый! Впервые на своём веку его бранили, на чём свет стоит, а Тобирама этому только радовался. Радовался чистосердечно, вне всяких описаний, и был счастлив до неба и выше. Стояли у меня твои подозрения до последнего поперёк горла! Пытал ты меня не столько оковами, сколько своим характером! Как полюбил тебя такого, до сих пор сам в уклад не возьму. Но говорю от чистого сердца: Люблю тебя, Тобирама. Если желаешь, приходи завтра после заката к Накано, к засохшему дереву гинкго на правом берегу. Оно большое, раскидистое, сразу бросится в глаза. Стану ждать тебя неизменно. И каждую ночь буду только твоим. И нерешительным, и грубым, и сварливым — приму тебя любого. Можешь даже прихватить с собой верёвки и блок-повязку — так уж и быть, не воспротивлюсь. Поясню сразу, чтобы не мучился ты в туманных подозрениях, как любишь: мотивы мои просты — хочу быть с тобой вдвоём. Скучаю. Учиха Изуна. Отпрянул Тобирама поражённо от письма, забывая дышать. Будто ангел какой его в этот миг посетил. Свёрток бумаги был большой, кандзи начертаны заострённым угольком и дрожащие — явно созидались торопливо на древесной коре. Представил Тобирама непременно, как Изуна, этот свободолюбивый и гордый ястреб, даже улизнул из-под носа у Мадары, только чтобы донести до него свои желанные слова. Спрятал Сенджу это сокровенное письмо за пазуху хаори — ближе к сердцу. И вскрик победный, счастливый, ликующий пронзил комнату. И будто прогнал вон тоску, одиночество, отчуждённость. Завалился Тобирама на футон, раскинув руки, впервые в жизни чувствуя во всём теле такую лёгкость, свободу, уверенность. Как бы хотел он написать Изуне такой же чистосердечный ответ! Но… нет-нет, лучше сделает он иначе. Лучше придёт завтра после заката к засохшему дереву гинкго на правом берегу, возьмёт нежные Изуны щёки в ладони осторожно и скажет всё прямо в глаза. Откроет душу, намеренно сделает себя уязвимым. И будет от этого счастлив и блажен, словно при жизни познал Чистый мир. «Хочу быть с тобой вдвоём. Скучаю. Учиха Изуна», — мелькали в глазах эти строчки опять и опять, отчего не было встревоженному сладостью сердцу покоя. «Я тебя люблю, Изуна. Люблю! Я не буду больше обманываться! Никогда больше ты не услышишь из моих уст слова ненависти, — думал Сенджу потаённо, задыхаясь от чувств и томительного ожидания — быстрее бы завтрашнее солнце спряталось за горизонт! — Ты невероятный. Ты прекрасный. Я хочу быть с тобой всегда. И скучаю я по тебе невыносимо с того самого момента, как отдал тебя вновь Мадаре». Так и сказал. Слово в слово. Улыбнулся ему Изуна искренне, несдержанно — и было по нему видно прекрасно, что сам изнемогал от ожидания этой желанной встречи под покровом звёзд и тишины. Отвёл от Тобирамы смущённый взгляд заблестевших глаз. — Тобирама, невозможный… — зашептал сквозь улыбку, которая тонула в тепле близкого Тобирамы дыхания. — Вынуждаешь меня на дикие авантюры. Поражаюсь — как умеешь? Если нии-сан заметит, что вместо меня лежит на футоне соломенное пугало — будут мне и страх, и боль, и унижение. — Сам затеял эту диверсию, — прошептал Тобирама в его губы жарко. Это Изуны настроение — игривое, шальное, беззаботное — было, словно простуда, заразно. — Побудем вместе. Я… я скучал. — Целовать тебя буду до полуночи и ни минутой позже, — подбородком повёл деловито Изуна, в глаза Тобирамы глядя пристально, лукаво. — Ох, Учиха, что творишь со мной! — рыкнул Тобирама, словно раздразненный тигр, и Изуну непременно в тесные объятия сгрёб, лаская его губы так страстно, так жарко! И целовались они под звёздами. Целовались до полуночи… и до самого рассвета, нарушив свободно все клятвы, данные равнодушному обществу. Оба были под полной луной вместе и украшали тела друг друга теперь не шрамами, а поцелуями. Обжигал кожу не огонь войны, а сводящий с ума любовный трепет. А потом… потом переглядывались украдкой взволнованно, но молчали. Гадали исподволь, думали с тайной грустью, что всё происходящее сейчас — мимолётная блажь, быстротечная влюблённость. Но, увы или к счастью, расстаться так и не смогли больше. Никогда…