Неволенный

И будто затихла долгая война. Будто заснула на время, дав жизнь нежному ростку света, доверия, понимания. Осознал Тобирама: росток этот растоптать очень просто, он ещё невероятно слаб. Грубость, гордыня и резкость его натуры погубят тот неуловимо быстро. И если это случится, если изничтожит Тобирама то хрупкое и тонкое, что зародилось между ним и Учихой Изуной, наполнится его грудь скорбью вслед настолько болезненной, что будет невмоготу больше жить. Поэтому впервые на своём веку он от своих сокровенных желаний не отворачивался и мыслей своих не скрывал. Был честным и с собой, и с Изуной. И вдруг стало так легко! Будто к облакам воспарил, в манящую бескрайнюю лазурь! Словно камень с души. — Изуна!.. Изуна, я!.. — Тише-тише… ты уже сказал много слов. Сейчас они лишние. — Но что же мне тогда?.. — Не нужно беспокоиться. Просто поиграй со мной, Тобирама… — Разрешишь прикоснуться? П-прямо там?.. — Ну же… — Ох, Изуна! Эт-то слишком! Я от стыда сгорю… — Тебе не нравится? — Н… нравится… очень нравится… Как это было волнующе — созидать их общий секрет, творить тайну интимную и страстную, которую никому, кроме них, знать не позволено. От осознания этой истины жизнь будто бы наполнялась скрытым смыслом. И внутри пылала стыдливая, но искренняя радость. — Твои волосы очень красивые… — сказал Тобирама торопливо, словно подходящий момент для этих слов настал именно сейчас. И, если опоздать, робеть, бояться, никогда больше такой шанс не выпадет на его судьбу. Изуна поднял на него взгляд своих волшебных глаз: туманный, глубокий, проникновенный. Плясали в нём лукавые искорки, но вместе с тем читалось и чистое любовное блаженство. — Правда так считаешь? — спросил тихо, член Тобирамы оглаживая лениво в своих тонких пальцах, дразня, лаская, изводя сладко. — Да, — кивнул Тобирама, завороженно за ним наблюдая. — Когда ты их распускаешь — это самое интимное и прекрасное зрелище на свете, клянусь… Рассмеялся Изуна негромко. Он был такой чудесный, смелый… сладострастный. Перехватывало у Тобирамы дух от его натуры. Даже несмотря на то, что был Учиха его заложником, испытывал Сенджу к этому человеку бескрайнее восхищение. И… и много чего ещё испытывал, даже не веря ещё до конца в то, что оказался соблазнён этими мягкими губами и славным бархатистым голосом. — Ты можешь трогать их и гладить, сколько тебе угодно… — разрешал ему Изуна благосклонно, притянув неуверенную ладонь Тобирамы к своим длинным прядям. — Ты можешь трогать меня везде… — прошептал жарко. И, прикрыв веки, очертил неспешно кончиком языка упругую и гладкую головку Тобирамы члена, обжигая чувствительную плоть жарким выдохом. Запрокинул голову Тобирама. Закружилось у него всё во взгляде. И словно все нервы от этих смущающих прикосновений натянулись в организме сладко-пресладко. И никому они не скажут, и никто не узнает, что творилось в этой тихой комнате под покровом вечерних сумерек. Изуна ублажал его своим ртом и языком по своей воле, Тобирама ни единого намёка не позволил себе проронить. Да что там! Даже помышлять о подобном ему до этого момента казалось греховным и низменным! Но… но было в этих ласках что-то такое, от чего сердце билось, как заведённое. Тобирама чувствовал себя желанным. И подспудно всей душой наслаждался чувственными Изуны шалостями, которые несли в себе смысл самый раскрепощённый и свободный. — Есть ли кто в соседних комнатах? — спросил Изуна пытливо, приподняв лицо от Тобирамы паха. Губы его от слюны были блестящие. Член Сенджу нетерпеливо дрогнул от представшего вида, тоже покрытый тёплой влагой Изуны рта, сверкавшей в слабом свете. — Не чувствую ничьей чакры. Брат где-то у опушки. Видимо, к реке ушёл поразмышлять… — ответил Тобирама торопливо, на Изуну глядя с интересом и гадая, зачем спросил. — Хорошо… — заключил Учиха, снова на бёдра Тобирамы присаживаясь. — Тогда, раз так, могу ли я побыть шумным, Тобирама? — Что имеешь в?.. — хотел было осведомиться тот. Но не успел — так и задохнулся словами, поджав от накатившей сладости пальцы на ногах. Изуна направил его отвердевший член меж своих ягодиц, выгнулся податливо и погрузил его в себя постепенно. То отстраняясь, то присаживаясь обратно всё теснее, заполнил себя им доверху — медленно, неторопливо, но в конечном итоге сжал своим жарким нутром Тобираму всего целиком. И всё это недолгое время он стонал. Стонал так громко, так сладко, так блаженно! И выглядел, словно олицетворение истинной страсти, первобытной и необузданной. — Изуна!.. — выстонал Тобирама сквозь зубы невольно, утопая в этих чёрных глазах, как в бескрайнем море. — Скажи, что чувствуешь ты, Тобирама? — улыбнулся ему Учиха, неотрывно в лицо Тобирамы глядя, пока делал это… это стыдное, запрещённое! Сенджу засмотрелся ненароком, как завороженный, на его гибкое обнажённое тело и длинные струи волос, что прикрывали сейчас нежные взбухшие соски. — Мне… необычно… — выдохнул жарко. — Как именно? — улыбался Изуна с лукавством, дыша шумно и явственно наслаждаясь. — Там… в тебе… тепло и тесно… влажно… — заговорил, сглотнув, Тобирама, хоть и чувствовал, как умирает медленно от стыда. — Сжимаешь меня очень… — Тебе больно? — Нет! — тут же уверил Сенджу яро, вмиг на Изуну вскинув заблестевший взгляд. — Нет, совсем не больно. Мне… мне приятно и хорошо. Выдохнул Изуна томно, облизнул украдкой свои нежные губы, чуть изогнутые в улыбке. Грудная клетка его то вздымалась, то опускалась от глубокого дыхания. — Тогда… давай сделаем это вместе? Подвигайся со мной синхронно, Тобирама, — то ли попросил, то ли приказал с нежностью — не понять. — Подвигайся во мне… — Х-хорошо!.. — согласился Сенджу пылко, чувствуя, как его мозолистых ладоней дотронулись тонкие пальцы Изуны и увлекли на гибкую талию. Учиха, утопив острые колени в футоне, привстал медленно и осторожно — наполненная кровью и от этого каменно-твёрдая плоть Тобирамы выскользнула из него наполовину. Тут же рванулся Сенджу обратно — словно нечистая сила какая вздёрнула, подтолкнула! Сами взмыли мощные бёдра ввысь, сами ухватили Учиху сильные грубые руки и придавили, насадили. — Тобирама! Глубоко! Слишком!.. — вскричал, застонал Изуна, запрокинув голову и глаза, слепые в страсти, распахнув широко. — Изуна, прости… прости меня… — отпуская мигом Изуну, раскаивался Тобирама искренне, укорив себя и пристыдив невыносимо. — Я в порядке, — выдохнул тот с облегчением, упираясь руками о каменный Тобирамы пресс и привставая осторожно. Было видно в сумерках, как заблестели его лоб и плечи от липкой испарины. — Дай мне немного времени… у тебя большой и крепкий, а я творю подобное впервые… позволь привыкнуть… И так он был прекрасен в своей сладкой боли, так сексуален и растомлен, что Тобирама не знал, куда себя деть. — Изуна, — привстав с футона, однако желанное тело ни в коем случае не покидая, обнял его Тобирама, сгрёб массивными руками, словно хрупкую куклу, обвил собой. — Изуна, Изуна… Не играй со мной, не обманывай. — М?.. — приподнял брови тот в непонимании, пытаясь отдышаться, уставший, возбуждённый. — Скажи честно — забавляешься? Выжидаешь, застилаешь глаза коварно? А под покровом ночи сбежишь. Или покончишь со мной. Ведь так? — зашептал Сенджу сбито, печально и тоскливо. Зарычал вдруг Изуна, будто раздразненный, разгневанный барс: — Молчи же, наконец, параноик! Тобирама! Невозможный мужчина! — вскрикнул пламенно в страстном гневе, не пряча и не сдерживая теперь эмоций. — Хочешь, свяжи меня опять и насилуй, сколько душе твоей вздумается! Обещаю, что буду стонать так же громко! — Не свяжу! — непременно откликнулся Тобирама упрямо, как эхо. Повалил его Изуна вновь на лопатки, над лицом низко-низко нависая и острым взглядом смотря прямо в душу. — Тогда чего медлишь? Чего боишься? Возьми меня, — зашептал проникновенно, обжигая влажным дыханием сжатые Тобирамы губы. И всё на этом. Не выдержал Тобирама. Отпустил себя и отдался на волю судьбе. Судьбе и этому невероятному человеку, что сводил его с ума и владел его душой и телом так умело, что бросало в дрожь. Вновь пронзил душное пространство комнаты сладостный стон. Сплелись двое тел, словно стали одним, и ничего теперь не было важно. Только они вдвоём: вместе, друг для друга.

***

Слонялся Хаширама у реки бесцельно, задумчиво. Взгляд его был невидящий, а разум встревожен. «А вдруг не согласится Мадара? — размышлял. — Вдруг, как только Изуну-куна получит, задумает нам отомстить? И тогда совсем всё плохо станет. Ох, не думаю, что пойдёт он на такой вероломный обман, но всё же!.. Зря, зря я на план Тобирамы согласился!» Как вдруг заслышал Сенджу тихонький плеск. Будто ручеёк какой, недавно родившийся, тоненькой струйкой в реку спадал. Пошёл Хаширама на звук. Шёл-шёл, пока не хрустнула у него под варадзи веточка. Тут же прекратился плеск, словно воду перекрыли! — Что за?! — непременно раздалось из темноты злобно, угрожающе. — Кто там ходит?! Осенило Хашираму счастьем долгожданной встречи: — Мадара! — всплеснул в ладоши он с бесконтрольной радостью. — Это ты! И ты всё так же не можешь пописать, когда кто-то стоит у тебя за спиной! Как и в детстве! — Х-хаширама?! — задохнулся яростью рычащий голос из темноты. — Так это ты здесь людям жизни не даёшь?! А ну-ка стой! Сейчас ты у меня получишь! — Мадара, не сердись, давай просто поговорим! Иди сюда! — стал молить-уговаривать Хаширама, сделав интонации масляными, снисходительными. — Да у меня же полный мочевой, идиота кусок! Отвернись!!! — заорал Мадара на всю опушку. — Ну уж не-ет! — деловито пальцем махнул Хаширама, сощурившись хитро-прехитро. — А вдруг ты дописаешь и на меня нападёшь со спины? Этого я допустить не могу. Поэтому давай с тобой переговоры вести, пока ты относительно уязвим. Мадара явно побагровел от такой дерзости. Даже от Хаширамы это был уже перебор! — Достал! — заорал он. И обернулся всем корпусом вдруг к Сенджу, пафосно выдав: — Суйтон! Техника мочи! Воистину, лучшая защита — это нападение. — Мадара! — завизжал Хаширама тут же и бросился от него наутёк. — Мы же пятнадцать лет назад с тобой договорились, что это запрещённая техника! Благо, не добежал Учиха до него — хакама спущенные в ногах запутались. Так и остановился с голым низом и своим оружием массового поражения в левой ладони, разъярённо наблюдая, как скачет от него Сенджу по мокутоновым стеблям. А затем сплюнул и повернул в другую сторону, натягивая по пути штанишки. Светлело. Занимался рассвет…