наркоман

— Да нахер ты мне сдался?! Решай свои проблемы сам, а меня в это не впутывай, — орёт Юнги, перекрикивая вой служебных собак, истеричный визг сирен и крики людей.       Сколько их, пара-тройка или больше десятка — понять сложно. В этой адской влажной ночи, пропитанной вонью машинного масла, потом и не понятно чем ещё, вообще сложно было что-то понять.       Ночь словно ожила, всё в ней непрерывно двигалось, бежало, мигало и отвратительно давило на мозг. Статичным в этой ночи оставался только Тэхён. Он стоял, крепко вцепившись в дверную ручку, безрезультатно старался опустить стекло, но Юнги было плевать. Плевать вообще на всё. На то, что Тэхён ранен в бок и его итак рваные джинсы разодраны натасканной на наркотики овчаркой, на то, что Тэхён всё ещё там, в своём мире галлюцинаций и бреда, его шатает, а по лицу градом катится пот, на то, что выкрашенные в сумасшедший розовый волосы сбились и практически закрывают лицо. Вообще побоку на то, что Тэхёна сейчас снова загребут в участок. Ему не привыкать, черт возьми. А Юнги не мальчик на побегушках, чтобы снова вызволять этого наркомана из очередной передряги. — Юнги, пожалуйста! Увези меня отсюда! Прошу.       Но Мин продолжал давить на кнопку так, что побелел и без того бледный палец. Нужно закрыть окно и скорее убраться отсюда. Наконец Тэхёну приходится оторваться от стекла и машинной двери, получается очень резко, поэтому Ким неуклюже пятится назад, путается в заплетающихся ногах.       А Юнги бросает напоследок «ты заслужил это», резко давит на газ, и вскоре его машина скрывается за первым поворотом, покидая территорию заброшенной стройки.       Единственное, о чём жалеет Юнги, сжимая руль до онемения — он посмотрел напоследок в зеркало заднего вида. И увидел, как Тэхёну заламывали руки. «Чёрт!»       Как цепляли на запястья металлические браслеты. «У него слишком чувствительные запястья…»       Как хватали за голову и грубо бросали в полицейскую машину к остальным. «Ему, наверное, больно».       Юнги не выдерживает — остаётся перевести боль душевную в физическую — одаривает руль и приборную панель градом ударов. Машина, лишённая нормального управления, петляет по проезжей части, грозясь вылететь на встречку или в кювет. — Похер! Мне похер на тебя, — шепчет Юнги остервенело, до крови прикусывая тонкие губы, и выравнивает машину.       Не хватало ещё сдохнуть из-за этого наркомана.       Только в голове всё равно больные розовые волосы, заплывший и какой-то по-собачьи обиженный взгляд, дебильная разноцветная рубашка, она на три размера больше и висит на тонких острых плечах, от неё рябит в глазах. — Это не моя забота! Ты не моя забота. Ким Тэхён.       И минуту спустя Юнги добавляет с ещё большей злобой: — Прочь из моей головы!

***

      Косые лучи бледного солнца с трудом пробивались сквозь покрытое толстым слоем пыли стекло. Поэтому им только слегка удавалось разогнать сгустившийся полумрак комнат. Кухня, ванная комната, спальня и что-то, что должно служить в нормальной квартире гостиной. Ни одна из комнат не отличалась обилием мебели или предметов интерьера. На то, что это кухня указывал небольшой обеденный стол, кухонный гарнитур, кастрюли в раковине с засохшими разводами специй и недопитый горький кофе в чашке. Гостиная — телевизор, привинченный к стене, диван, погребённый под разбросанной одеждой не первой свежести, бутылки из-под алкоголя, которые можно считать частью обстановки. Спальня — небольшое кресло у окна со стопкой каких-то книг, шкаф, прикроватная тумбочка — на ней лампа, пепельница, зажигалка и неизменный мальборо, собственно, сама кровать со спутанными простынями, сбитыми подушками. И всё тёмного серого, болотного, безжизненного оттенка. В том числе и Мин Юнги, лежащий на кровати, свесив одну руку и ноги с краёв. И он тоже, пожалуй, является частью обстановки. Цвет лица можно было бы назвать аристократической бледностью, но бледность скорее болезненная, она уравнивает Юнги с простынями; выжженные, выбеленные волосы на контрасте с тёмными бровями; сухие, жилистые пальцы, сжимающие края подушки; вздувшиеся на руках светло-голубые вены, скрывающиеся дальше за массивными металлическими браслетами. Это вот и есть Мин Юнги. Точнее его часть. Выжженный, уставший, резкий, словно металлический блеск.       Телефон, зарытый в простынях, оживает противным будильником. Юнги моментально открывает глаза.       Не спал. Не мог заснуть, хотя старался изо всех сил, горстями глотал снотворное. Потом сдался и просто прожигал взглядом потолок в надежде, что он обвалится и выдавит из головы то, о чём Юнги думать не нужно.       Но он думает.       О Тэхёне. И о том, что их жалкий наркоманский притон снова прикрыли, а всех его участников повязали. В который раз за месяц. В участке Тэхён получит то, что заслужил, но из его чертовой головы всю дурь выбить всё равно не получится. И Тэхён всё равно выйдет на свободу, всё равно будет толкать наркоту, всё равно будет сам колоться и звонить Юнги, чтобы тот забрал его, обдолбанного вусмерть, с сумасшедшими глазами и глупой перекошенной улыбкой. И Юнги как дурак будет срываться посреди ночи. Он и вчера сорвался. Только вместе с ним сорвались и легавые, а Мину проблемы с полицией не нужны по одной объективной причине. Поэтому и оставил Тэхёна одного, и вообще-то ему на это плевать.       Юнги проводит языком по пересохшим губам и всё ещё чувствует на них медный привкус крови. Уже на автомате тянется к сигаретам и зажигалке. Она чиркает несколько раз безрезультатно, но затем, наконец, огонь облизывает кончик сигареты. Юнги ждёт пару секунд, потом глубоко затягивается, вбирая и без того впалые щёки. Чувствует, как лёгкие наполняются дымом, а мысли заволакиваются туманом — становится легче. Но Юнги знает, сигарета догорит, и всё вернется с новой силой.       Мин Юнги тоже наркоман в каком-то роде. Курение не назовешь полезной привычкой, но ведь суть даже не в этом.       И всё же с Тэхёном Юнги себя равнять не будет. Слишком оскорбительно.       Из глубоких вод его мыслей, Мина вырывают посторонние звуки. Он тушит сигарету в пепельнице и прислушивается. Звуки раздаются с кухни, это тихий скрежет и какое-то царапанье, как будто кто-то намеревается открыть окно.       Рука молниеносно тянется к нижнему ящику тумбочки, и теперь пальцы успокаивающе холодит металл оружия. Стараясь не произвести ни малейшего шороха, Юнги поднимается с кровати и направляется к источнику звука. Остаётся только лишь застать грабителя врасплох и прострелить ему башку, когда в отражении зеркала, висящего в гостиной, Мин видит того, кого хотелось бы сжечь заживо.       Юнги матерится сквозь зубы и отбрасывает пистолет на кухонный стол, смотря исподлобья на Тэхёна, беззаботно сидящего на его окне. Ни больше ни меньше, Человек-паук, наркоманская версия. — Закрывать окна нужно плотнее, сладкий, — бросает Тэхён, отводя намокшие розовые волосы со лба назад. Юнги и не заметил, как утреннее солнце уступило место низким тучам, и начался дождь.       «Мне плевать. Мне плевать. Мне плевать.»       Словно мантру повторяет Мин. Он, бросив прожигать Тэхёна взглядом, решает сделать кофе, чтобы чем-то занять себя, свои руки, а заодно и голову. Ему ведь действительно плевать, что Ким Тэхён не может оставить его в покое, снова срывается к нему, находит новые способы попасть в квартиру, опять действует на нервы. Юнги плевать. Он даже хотел бы, чтобы Тэхён сейчас сорвался вниз и превратил свои мозги в кровавую кашу. — Зачем ты пришёл? — всё же на автомате бросает Мин, включая чайник. — Сказать тебе, что ты мудак, Мин Юнги.       Всё. Достал. Юнги взрывается в один миг, ударяет сжатыми кулаками по столешнице и разворачивается лицом к Киму. Его обвиняет в собственном доме какой-то обдолбанный нарик без гроша за душой.       Тэхёну на секунду становится страшно от выражения лица Юнги, его побелевших скул, сжатой челюсти и дикого взгляда.       Мин поигрывает желваками и жутко жалеет о том, что отбросил пистолет, сейчас бы самый раз прострелить Тэхёну голову. — Я мудак? — Юнги делает шаг вперед. — Тогда ты, Тэхён, конченый отморозок. Мне плевать на тебя и твои проблемы, я говорил уже. Хватит тянуть меня за собой во всё это дерьмо. Я уже достаточно натерпелся. — Ты как заведённый повторяешь, что тебе плевать, — Тэхён самодовольно-нагло улыбается, откидывая голову назад, — только мы оба знаем, что это не так. — Самонадеянно даже для тебя. — Хорошо, — Ким пожимает плечами, — пускай будет так. Вчера ты приехал за мной и, даже если тебе насрать на меня, мог хотя бы забрать и выкинуть где-нибудь по дороге. Где угодно, только не оставлять там. Ведь ты приехал. Приехал. А потом смотался как последний мудак.       Тэхён обвинял. Запальчиво, в какой-то момент самозабвенно, а под конец его голос сквозил нескрываемой обидой. Но Юнги это не трогало, он продолжал идти вперед, и теперь его лицо разрезала усмешка. — А ты, видимо, провёл хорошую ночку, раз пришёл назвать меня мудаком лично.       Тэхён стреляет взглядом, но правила игры принимает. Знает ведь, что с Юнги по-другому никак. — В принципе, ничего нового. Бросили в камеру, потом посадили за стол переговоров, связали, погладили по головке пару раз прикладом. — Но ты снова на свободе. — Назвал пару имен и отпустили за красивые глазки, — Тэхён склоняет голову набок, от чего несколько влажных прядей падает на лоб.       Юнги подходит совсем близко. — Я бы не отпустил. — Да ты романтик, Юнги. — Заткнись, я не об этом. Я бы запер тебя в камере на долгие месяцы или годы. И, знаешь, это было бы для тебя лучшим исходом, чем свобода. Говоришь, назвал несколько имен? Теперь люди, которые работают на эти имена, прижмут тебя в тёмном подъезде и лишат тебя твоей жалкой жизни. — О, значит, волнуешься за меня? — шепчет Тэхён, взглядом гипнотизируя Юнги. И шепот этот еле-еле покрывает шум усилившегося дождя.       Из окна тянет сыростью и влагой, от Тэхёна всё ещё тянет перегаром, чуть-чуть пылью и чем-то сладким. Юнги от этого запаха противно, гадко, он кривит тонкие губы. — Не флиртуй, Тэхён. Не получается. Тем более в тот момент, когда я готов скинуть тебя с окна. — Мой сладкий, я готов тебе в этом помочь.       Тэхён подмигивает и резко откидывается назад, цепляясь ногами за трубы батареи. Верхняя часть его туловища оказывается под открытым небом, всё та же пёстрая рубашка задирается практически до подбородка, и холодные капли начинают стекать по обнажённым участкам кожи. Ремень чёрных джинс чуть сползает и врезается в спину.       Тэхён тянет руки к небу, пропуская сквозь пальцы струи дождя и низко смеётся.       Юнги не до смеха. Он, скрестив руки на груди, смотрит на колени, рвущие дыры на джинсах ещё сильнее, и закатывает глаза, услышав хохот Кима. — Обдолбанный дебил. — Я всё слышу вообще-то. — Ну и замечательно. Я надеялся, ты из окна полетишь. А ты просто-напросто позёр. — Ага. А ещё я обдолбанный дебил, нарик несчастный и конченный отморозок.       Тэхён молчит какое-то время. — Я ради тебя, Юнги, на подвиг иду. Умереть ради кого-то может каждый, делов-то. Выскочил на проезжую часть и твои внутренности украшают лобовое стекло какой-нибудь машины. А вот жить ради кого-то труднее раз в сто. Так вот я живу ради тебя, мудак Мин Юнги. Живу свою жалкую жизнь. — Какая честь, сейчас сдохну от благодарности, — режет с сарказмом Юнги. — Всё, хватит, заебал.       Мин перегибается через подоконник и, схватив Тэхёна за рубашку, тянет на себя. Слышно, как трещит и практически рвётся тонкая ткань, но       Ким и сам помогает, и в итоге снова садится на окно. Волосы ещё сильнее намокли и растрепались, глаза красные от прилившей крови, и теперь две верхние пуговицы на рубашке держатся на соплях. Юнги плевать.       Его лицо сейчас в опасной близости от лица Тэхёна. Он настолько близко, что в глазах видны полопанные капилляры-сосуды, настолько близко, что дыхание смешивается и становится одним на двоих, настолько близко, что ухмылка Тэхёна делает физически больно. — И я буду жить, пока ты, мудак Мин Юнги, будешь меня любить. — Тогда ты давно уже мёртв.       Так близко, что Мин не выдерживает. С оглушительным визгом срывает тормоза, и Юнги вгрызается в чужие ненавистные губы. Они со вкусом всей той дури, что перепробовал Тэхён, со вкусом дождя и крови, чьей — непонятно. Мин грубо раздирает тэхёновы губы, сплетает их языки, борясь за первенство.       А Ким удовлетворенно стонет в поцелуй и растягивает губы в улыбке, обвивая длинными ногами талию Юнги и зарываясь пальцами в жёсткие волосы. Ему нет необходимости бороться за лидерство. Тэхён итак победил.       В открытое окно врывается холодный порыв ветра, и Юнги, словно придя в себя, разрывает поцелуй, обнаруживая свои руки на талии Кима. И теперь настал черед стонать разочарованно, но Тэхён не расцепляет рук и ног, не позволяет Мину увеличить расстояние между ними. — Ненавижу тебя, — выплёвывает Юнги.       Затем подхватывает Тэхёна под бёдра и переносит его на кухонный стол.       Ким уже успел забыть, какую силу скрывает худое тело Мин Юнги. Но это восстановленное воспоминание доставляет неописуемое удовольствие.       Мин убирает с шеи чужие руки, но не уходит, так и остается стоять меж разведенных тэхёновых ног, наблюдает, как тот проводит языком по блестящим от слюны губам. — Поцелуешь ещё раз? — тихо спрашивает Ким. — Пошёл ты! — огрызается Юнги. — Это «да» на твоём языке? — На каком языке? — Языке мудаков, — Тэхён завершает задуманное, и остается очень доволен собой, когда глаза Юнги хищно сверкают. — Хватит называть меня так! — Ну что ты, сладкий. Я же не виню тебя в этом. Будь ты нормальным, я бы не любил тебя. — Знаешь, у меня теперь дикое желание стать нормальным. — Нет уж, — Тэхён двигается ближе к Юнги.       Запускает всё ещё влажную от дождя руку под растянутую белую майку Мина; нащупывает прохладную кожу впалого живота, чётко очерченный пресс. — Ничего у тебя не выйдет, сладкий.       Тэхён возвращается к краям майки и стягивает её с Юнги через голову, полностью открывая вид на татуировку. На острых, выпирающих ключицах раскинулись две ветви. С правой стороны ветвь цветущей сакуры, с левой — ветвь терновника, омытого багровой кровью.       Тэхён сначала любовно проводит кончиками пальцев по ключицам и каждой линии рисунка, а затем требовательно приставляет к груди Юнги два пальца на манер дула пистолета. — Вот это набито в честь меня. Я сам тебе её набивал. Сидел на твоих коленях, чувствовал каждый сантиметр твоего тела и вбивал в твою кожу иголку. Три долбанных вечера. Так что нет, Юнги. Не старайся.       Всеми своими действиями Тэхён словно ввел Мина в транс, погрузил в какое-то непонятное состояние своим взглядом, касаниями и словами. Тело Юнги будто приросло к полу, а точнее к телу Тэхёна. Но сдаваться Мин не хотел, не хотел снова терять себя, растворяться во всём этом. — Я бы с удовольствием содрал кожу, чтобы и следа этой татуировки не осталось на теле.       Тэхён гортанно смеётся, проводя ладонями по груди Юнги и снова сцепляя руки за его шеей. — Ты, Мин Юнги, можешь сделать всё, что угодно, если захочешь… Но ты этого не хочешь. Иначе, почему она всё ещё здесь?       Юнги играет желваками на скулах, прислоняется лбом ко лбу Тэхёна. Тот ждёт. Ждёт очередного выпада, смертельного или нет, очередного хода. Руки Мина пробегаются вверх по дорожке пуговиц, замирают у тэхёнова горла, цепляют воротник рубашки. — Таких как ты нужно драть лицом вниз. — Опять пустые слова и…       Тэхён не успевает закончить. Юнги рвёт рубашку на теле Кима, тонкая ткань быстро поддаётся, и оторванные пуговицы разлетаются в разные стороны.       Воздух разрезает звонкий удар от пощёчины — на бледной щеке Мина сразу же расцветает красный след. Тэхён снова заносит руку для удара, но Юнги блокирует оба запястья. — Мин Юнги! Ты охерел. Что ты творишь?! — Только то, что мне нужно. — Будешь должен мне рубашку! — Как-нибудь перебьешься, — ухмыляется Юнги, прежде чем прижать рёбра Тэхёна к жесткой поверхности столешницы.       Чайник истерично свистит и выпускает в воздух большое количество пара. Только Мин Юнги всё равно, он упивается каждым стоном Тэхёна.       Мин Юнги тоже наркоман в каком-то роде. И у него есть свой наркотик.