Возвращение

      Этим утром я просыпаюсь раньше обычного. Но из постели не показываюсь, не находя в себе сил начать новый день после вчерашнего открытия и беспокойной ночи. У меня даже нет желания и мотивации для привычной разминки. Зато полно ощущения разбитости, слабости, отвращения ко всему. Становится дурно. Я начинаю дышать чуть глубже, заставляя тошноту утихнуть. Только сейчас замечаю, что делаю так уже которое утро подряд.       Через несколько долгих минут заставляю себя все-таки сесть в постели. Созревшее вчера решение требует действий, немедленных. И я беру телефон, начинаю поиски клиники, где можно быстро решить возникшую проблему. Вскоре я оказываюсь перед выбором: частная или обычная поликлиника. В частной спокойнее, там нет до тебя дела, но я вряд ли смогу полностью все оплатить… Для успокоения проверяю, обязательно ли присутствие родителей и их согласие.       Когда большая часть плана приведена в действие, быстро привожу себя в порядок и спускаюсь на кухню. Там неожиданно застаю папу. Пока он меня не заметил, раздумываю, стоит ли появляться сейчас в поле его зрения. Как назло, меня замечает домоуправляющая и сразу здоровается. Отец неспеша поворачивается, не выпуская из рук чашку кофе. От легкого запаха напитка становится дурно.       — Доброе утро, Василиса, — приветствует меня папа и оглядывает с интересом, потому что давно не видел.       — Угу, — кое-как выдавливаю из себя, стараясь дышать глубже и перебороть приступ тошноты.       Папа на такое приветствие недоуменно поднимает брови. В серо-зеленых глазах замечаю недовольство. Он снова принимается осматривать меня, следит, как я прохожу к холодильнику.       — У тебя все в порядке, дочка? Ты какая-то бледная, — замечает папа мне в спину.       — Я всегда бледная… кожа такая, — откликаюсь с намеком на веселость.       В холодильнике не вижу ничего привлекательного. Но все же беру апельсин, затем подхватываю с полки ряженку.       — Ты ведь в лагере была. Неужели на улице время не проводила и совсем не загорела? — продолжает интересоваться папа.       — Ну… я готовилась… к соревнованиям… в спортзале… — отговариваюсь я наскоро, больше увлеченная своим завтраком.       Ряженка мне нравится, ее я оставляю, а вот апельсин… Хочу я его или нет? Можно сделать сок… или просто так съесть. Покрутив фрукт в руках, принимаюсь его чистить.       — Я тут думал насчет поездки куда-нибудь. Норт и Дейла уже высказали свои предложения. Что ты думаешь? Обсудите втроем, потом все вместе решим точно, куда отправимся, — вдруг сообщает папа.       От неожиданности я даже о завтраке забываю. Отпуск? Серьезно? Это что-то новенькое!       — А какие были предложения? — спрашиваю первым делом.       — Василиса, все спроси у брата с сестрой, мне уже некогда объяснять. А вам троим уже давно пора наладить коммуникацию, — На этот раз отмахиваются от меня. — Я уже пойду. Хорошего дня.       Он наскоро приобнимает меня за плечи и целует в макушку. Присмирев от отцовской ласки, удивленно пялюсь в пространство. Отпуск… Ага, с Нортом и Дейлой обсудить… Здорово это ты придумал, папочка!       После быстрого завтрака созваниваюсь с Дианой. Она еще совсем сонная и едва понимает, что я от нее хочу, но все равно соглашается пойти на прием вместе со мной. От этого на душе становится немногим легче.       Мы встречаемся у входа в поликлинику. Только завидев меня, подруга устремляется мне навстречу и крепко обнимает. От ее рук, бережно сжимающих плечи, тепла и свежего аромата духов в горло забивается ком. Я чувствую себя неимоверно слабой, беззащитной и потерянной. Вся решимость слетает, оставляя прежнее отчаяние и смятение. Я поспешно отстраняюсь.       — Идем, прием через несколько минут начнется, — оправдывая свои действия, выдавливаю через силу.       Подруга кивает и мягко стискивает мою ладонь.       После регистратуры и блуканий по коридорам поликлиники немного успокаиваюсь. Но все равно медлю перед кабинетом, нервно сжимая документы. Через силу несколько раз стучу в дверь и, получив разрешение войти, пулей залетаю в кабинет.       — Здравствуйте, — не поднимая глаз на врача, бормочу едва внятно и прохожу к стулу.       — Добрый день, — приветливо отзывается женский голос, — Какие у Вас жалобы?       На мгновение я замираю. Нерешительно поднимаю взгляд на доктора. Через пелену слез вижу ее миловидное лицо. Выдыхаю, стараясь успокоиться. Она незамедлительно поднимается с места и через несколько секунд протягивает мне стакан воды. Чувствуя себя донельзя отвратной, тихо благодарю.       Вода немного успокаивает, отвлекает. И я стараюсь больше себя не накручивать. Мне нужно всего-лишь получить бумажку на аборт и все. Ее ничего в моей жизни касаться не должно. А мне нет дела до ее мнения. Подумаешь, залетела в шестнадцать! У них тут таких пруд пруди!..       — Извините, — более твердым голосом произношу я и, по прежнему не глядя на доктора, выдаю цель своего визита: — Я беременна и мне нужно сделать аборт.       Вдох-выдох. Ничего страшного не произошло. Я просто это сказала, вот и все. Так просто, совершенно просто.       — Можно пожалуйста медкарту? — совершенно обычным тоном напоминает доктор и, получив бумаги, бегло осматривает их. — Примерный срок известен? Факт беременности подтвержден?       — Ну… тесты показали положительный результат.       Все внутри холодеет и мгновенно воспламеняется. Я судорожно выдыхаю. Значит, беременности может и не быть?..       — Давайте вначале я дам направление на основные анализы и проведу осмотр, а тогда мы с Вами поговорим о возможных вариантах.       Ее тон не требует подтверждения, но я все равно киваю. От внезапной эйфории хочется смеяться. Чтобы не выдать этого ликования, прижимаю к губам кулак и снова успокаивающе дышу. Переживания, тянувшие на дно камнем последние сутки, обрушиваются на меня стремительной лавиной. Мне начинает казаться, что я не справлюсь сейчас с этим шквалом эмоций и меня поглотит истерика.       — Пройдемте на кресло? — напоминая мне о своем присутствии, спрашивает доктор и мягким жестом касается моего плеча.       И тут же неожиданно присаживается напротив меня.       — Если нужно подышать свежим воздухом или еще воды, скажи, хорошо? И не нужно так сильно волноваться, в любом случае вредно для организма.       Снова киваю и бросаю короткий взгляд на нее. Она кажется достаточно молодой. Около тридцати лет, может, даже чуть младше.       Раздеваясь для осмотра, снова чувствую себя грязной, оскверненной. Становится стыдно и противно от самой себя. Мне вспоминаются прикосновения Драгоция, все больше вызывающие отвращение сейчас. От самобичеваний отвлекает голос доктора. Начинаются типичные для гинеколога вопросы.       За осмотром и УЗИ чувство стыда немного угасает. Не чувствуется и стеснения, которое я каждый раз испытывала перед подобными посещениями врача. Сейчас это кажется совершенно мелким событием на фоне пережитого. Тем более язвительный голос в голове подбрасывает новую порцию порицаний: «Еще бы, стесняться гинеколога после того, как ноги перед парнем раздвигала!».       — Что ж, на основе осмотра и УЗИ могу подтвердить беременность, — озвучивает вердикт доктор, — Можете одеваться. Сейчас сдавайте анализы и возвращайтесь ко мне.       Диана поджидаем меня у самой двери. Стоит мне выйти из кабинета, как ее обеспокоенные глаза сразу начинают осматривать меня.       — Ну что? — шепотом спрашивает она, чуть-чуть отступая вслед за мной.       Я пожимаю плечами в неоднозначном жесте, боясь отвечать. Но все же решаюсь:       — Нужно анализы… сдать… потом… вернусь… — как и думала, голос дрожит.       Я слабо запомнила, куда нужно идти, поэтому плетусь наугад. Мысли больше заняты тем, что твориться теперь в моей жизни. Мне кажется, будто все в моем теле уже не принадлежит мне, не подчиняется, что внутренние чувства живут отдельно от безжизненной, ослабевшей оболочки. Я даже не сразу реагирую, когда Диана придерживает меня за локоть, пытаясь оттащить в сторону.       — Нам на два этажа ниже, Василиса. Идем, я проведу тебя, — взволнованно говорит она, но держит меня твердо, уверенно.       Я просто подчиняюсь ей. Но мне хочется оказаться дома, под защитой, под чужой ответственностью. Я не хочу принимать решения, не хочу бороться с проблемами… я не могу… я слишком… слабая…       Новые слова подруги доносятся для меня будто издалека, когда я медленно оседаю на пол. Стараюсь дышать, но больше захлебываюсь рыданиями. Все вокруг покрывается пеленой, пропадает, съеживается… и я сжимаюсь в комочек, желая просто спрятаться от всего.       Еще никогда я не чувствовала себя такой жалкой, разбитой, униженной. Еще ни разу не испытывала такое глубокое чувство отвращения… к себе самой. Я виновата перед Ольгой Михайловной, перед папой, перед Дианой. Я угробила всю свою жизнь, все возможности, которые мне давались. И все из-за мимолетных чувств, из-за глупости!..       — Ты ведь мне говорила… а я… идиотка… дура!..       Диана молчит, только крепче прижимает меня к себе. А я не могу успокоиться, захваченная осколками воспоминаний того вечера и ночи. Они вонзаются в меня все глубже, заставляя все крепче сжимать от внутренней боли ткань одежды.       Я ненавижу себя. Ненавижу его руки, которые помню кожей! Ненавижу его губы, вызывавшие дрожь! Я ненавижу взгляд с нескрываемой нежностью!.. Его запах, который пропитал меня и теперь отравляет, словно яд… его дыхание и обжигающее тепло… свое тело, которое радовалось его прикосновениям… Ненавижу!.. Всей душой!.. Ненавижу…       Походы по коридорам больницы, анализы, лестницы — все это смешивается в памяти в одно неясное пятно. Мне кажется, будто я не шла вовсе, а сразу оказывалась где нужно. Мелкие события всплывают в памяти маленькими разрозненными точками, заставляя снова и снова вспоминать картину целиком. Но я не могу, сколько не пытаюсь.       Появление Дианы отвлекает внимание от воспоминаний. Теперь я реагирую на происходящие вне меня. Мне удается это с трудом, но я всеми силами пытаюсь сконцентрироваться на внешнем мире.       — Попробуешь здешние ватрушки? Совсем еще свежие, — протягивая мне еду, предлагает Диана.       Я смотрю на выпечку с сомнением, но беру в руки. От запаха свежей ватрушки становится плохо. С отвращением к собственной реакции возвращаю еду на место. Подруга следит за мной с тревогой. Я впервые за сегодня смотрю на неё осознанно, к своему удивлению замечая бледность кожи и покрасневшие глаза.       — Диана, у тебя все нормально? — встревожившись, спрашиваю тихо.       Она застывает, непонимающе глядя на меня.       — Да, относительно… — с какой-то неуверенностью отвечает подруга и сама смотрит на меня очень пристально, — А что?       — Ты бледная, глаза покраснели.       — Ой, правда? Это должно быть от переживаний. Я просто думала, как могу помочь тебе, чем поддержать. Тем более ты сама сейчас сама не своя… меня это тревожит, и я не знаю, что могу сделать.       Ее слова отзываются в мыслях медленно, как поток спокойной реки. В груди становится тяжело, нагоняя новую волну слез. Я спешно утыкаюсь взглядом в свои дрожащие пальцы, боясь расплакаться от одного вида ее опечаленного лица. Диана мягко берет мои руки в свои ладони. Ее тонкие пальчики, всегда холодные, теперь мне кажутся гораздо теплее собственных пальцев.       — Спа… сиб-бо… за под… дер-р-рж… ку… эт-то…       Слова даются мне тяжело. Они вырывают из груди рыдания, вытягивают боль и страх… благодарность.       Диана мягко обнимает меня, снова окутывает своим теплом и пониманием. Я вновь цепляюсь за нее окоченевшими пальцами. Рыдания еще больше рвутся из меня, выходят болезненными судорожными толчками.       — Все наладится, Василиса, обязательно. Так всегда бывает. Нужно только чуть-чуть потерпеть… и довериться близким, — негромко, но решительно произносит Диана и отстраняет меня, присаживается передо мной на корточки, снова обхватывает мои ладони пальцами, — Я с тобой, запомни это. Что бы не случилось, как бы не было бы в будущем… я всегда с тобой.       Она говорит последние слова четко и медленно. И они как-то сразу находят отклик в душе. Новые рыдания накатывают волной, сдавливая горло, поэтому я просто киваю, давясь слезами. Почему-то я это знаю, глубоко внутри себя. Диана не отвернется от меня, ведь… я сейчас реву от беспомощности и страха перед тем, что залетела от Драгоция, а она рядом, утешает меня… и на ее лице нет ни доли отвращения и даже жалости.       Удовлетворенная моим ответом, подруга слабо улыбается и ласково целует меня в щеку. Ее мягкие губы и скользнувшее по влажной щеке дыхание вызывает смех. Я впервые за долгие часы смеюсь. Всего несколько секунд, совсем слабо, но искренне… благодаря ей.       В кабинет доктора я возвращаюсь в более-менее бодром состоянии. Мне становится немного легче, но — чувствую это как никогда правдиво — стоит мне остаться один на один с собой, все чувства прорвутся вновь, как будто и не было ничего. Я хочу избежать этого, но… мне страшно запирать все эти переживания внутри себя. Вдруг они сведут меня с ума? И я больше никогда не буду прежней… Но я ведь и так уже не буду прежней, потому что… все изменилось, так или иначе. Уже навсегда.       Размышления начинают вводить меня в ступор, снова. Я легко трясу головой, уже физически отгоняя от себя все эти мысли. К счастью, доктор увлечена рассматриванием моих анализов и медкарты. А может быть, было бы лучше, если бы она говорила? Постоянно что-то говорила, говорила и говорила…       — Ну что ж, Василиса, по всем показателям я могу уже со всей уверенностью сказать о Вашей беременности. Но это очевидно, — женщина умолкает и пристально смотрит на меня, ее взгляд будто бы в мои мысли проникает. — Срок ранний, поэтому я могу порекомендовать медикаментозный аборт. Это менее травматично и более, скажем, мягко. Только есть одно «но»…       — Мне уже шестнадцать, я могу обойтись без разрешения родителей, — раздраженно прерываю я ее, занервничав этого нюанса. — Извините.       — Я не про законодательные нормы… а про моральные, — негромко и совсем мягко произносит доктор и судорожно выдыхает. — Выслушай меня пожалуйста, как бы трудно тебе бы не было сдерживать негодование. Я прекрасно понимаю, что мои слова раздражают тебя, и тебе кажется, что я лезу с ненужными советами. Да, это так и есть отчасти. Извини меня за это вмешательство, Василиса, даже нравоучение.       Она замолкает, не то так внимательно оценивая мою реакцию, не то собираясь с силами на новую порцию слов. Я с усилием поджимаю губы, сдерживая раздраженные фразы, рвущиеся с языка. Ведь она действительно права не имеет меня поучать, при этом сама же это понимает.       — Я не знаю, как у тебя так получилось, не знаю твоей судьбы, твоей жизни. Но мне больно от мысли, что ты можешь совершить ошибку. Конечно, это может и не быть ошибкой. Но… понимаешь, в моей жизни была ситуация, когда мне нужно было прервать беременность. Мне тогда было едва пятнадцать… Мои родители погибли еще несколько лет назад, и я попала в детский дом. А в те годы подружилась с мальчишкой… первая невинная любовь… мы были еще наивными, глупыми, но очень любопытными. Я забеременела, конечно же, нечаянно и совсем еще не понимала, что происходит в моей жизни. Это казалось мне чем-то таким обыденным и неважным, хоть и пугало, стоило только задуматься… В детском доме такие случаи решались быстро, но не в моем случае. Не знаю, почему, но мой сын перенес аборт… и сейчас я безмерно счастлива этому. Ему непросто пришлось из-за меня: первые годы пришлось расти в доме малютки, почти не видясь, потом моя учеба… Я не была идеальной матерью, первые годы не понимала, что могу сделать, но… была любовь… и она все сильнее с каждым годом…       — Сколько сейчас Вашему сыну? — робко спрашиваю я, даже не глядя на нее.       — Он немногим младше тебя.       Мы замолкаем. Я пытаюсь осознать ее историю. Это тяжело из-за эмоций. Они снова накатывают на меня, сбивая дыхание и спутывая мысли. Обрывками думаю о своей матери, бросившей меня на опекуншу и появляющейся время от времени… о возможной жизни этого ребенка. Сейчас это слишком тяжело, я не могу думать трезво.       — Своим рассказом я хотела подвести тебя к мысли, что, возможно, тебе нужна помощь взрослых. У тебя есть близкий взрослый человек, с которым ты можешь поделиться произошедшим, на кого можешь положиться?       — Не знаю… может быть… тренер по гимнастике…       Я вновь представляю, как говорю Ольге Михайловне о своей беременности… И болезненно морщусь. Наверное, ей лучше не знать об этом. И папе тоже.       — Если ты не против, давай все решения перенесем на другой день. Сегодня ты и так много нервничала и переживала, в таком состоянии не стоит всерьез все обдумывать, — решительно заявляет женщина, прервав мои метания. — Я дам тебе свой номер, и ты в течение трех дней позвонишь мне или напишешь о своем решении, хорошо? Время пока есть, поэтому хорошо обдумай, как тебе поступить. И попробуй все-таки поговорить с кем-то из взрослых, кто примет твои чувства и поймет все.       — Л… ладно, — сбивчиво соглашаюсь я, уже автоматически поднимаясь на ноги. — Спасибо… за все.       — Пожалуйста, Василиса, — неожиданно тепло улыбнувшись, отвечает доктор.       Она вдруг замирает на мгновение, задержав взгляд на своем столе. Я тоже задерживаюсь у двери. Мне почему-то не хочется уходить.       — Я сделала снимок с УЗИ… Если хочешь, можешь забрать.       — Я…       Ответ застревает в горле. Ловя ртом воздух, крепко сжимаю дверную ручку. «Не хочу» так и не звучит, становясь для меня очередным вопросом. Действительно не хочу… или не вижу смысла. Да, не вижу. Что я там увижу? Какой-то комочек как в мелодрамах?.. Но ведь… мой… это мой… Мой ребенок?       Меня прошибает потом от осознания. Снова становится очень страшно. Я растерянно смотрю на доктора, словно она должна мне сказать, что делать. Но в глубине души без ее подсказки загорается огонек желания взять чертов снимок. Мне это кажется глупостью и чем-то важным одновременно. Подкатывающая истерика выдавливает из меня наверняка глупую улыбку. Я спешно сжимаю губы, пытаясь вернуть контроль над мимикой. Боже, это все какой-то бред!       — Я возьму, — совсем тихо бормочу я и возвращаюсь к столу.       Она подает мне снимок, и я, не глядя на него, поспешно заталкиваю бумажку в рюкзак. Вот так, там ему и место. Теперь будет мучить меня. Будто бы до этого мало мне было страданий со всем этим.       Попрощавшись, неспеша покидаю кабинет. В коридоре прислоняюсь к двери, переводя дыхание. Пожалуй, это был один из самых тяжелых дней в моей жизни… и лучше впереди не предвидится.       Прощание с Дианой проходит тяжело. Мне не удается толком ей ничего объяснить, еще желание остаться наедине с собой подпирает. Она не хочет отпускать меня одну.       — Не могу, понимаешь? Ты сейчас такая… потерянная… Мне больно на тебя смотреть, я переживаю за тебя… пожалуйста, хоть на пару часов!.. — молит подруга из раза в раз, повторяясь в словах.       Я односложно отнекиваюсь. Сил уже ни на что не хватает. Даже на поиски понимания ее беспокойства. Мне кажется, что от всех эмоций и переживаний чувства уже просто выключились, и я не могу ничего воспринимать. Может быть, я бы ответила грубостью или начала бы кричать от раздражения, но… я слишком устала. Даже тело свое слабо чувствую.       Диана все-таки увязывается за мной до дома, но потом уходит. Я вижу ее тревогу, когда мы прощаемся. Сил хватает только на блеклое «спасибо», мало описывающее мои чувства.       Утомленный произошедшим организм как будто отключает мозг сам. Я с трудом что-то помню, едва понимаю происходящее. Сама не знаю, как добираюсь до комнаты в полной отстраненности от всего вокруг. Меня уже не тревожит, что кто-то в семье что-то увидит, поймет. Мне нужно только… уснуть? Да, провалиться в прекрасное беспамятство.       Я просыпаюсь, когда в комнате уже совсем темно. Вначале не могу сориентироваться в пространстве: темнота сбивает меня с толку. Я сажусь в постели и осматриваюсь, стараясь вспомнить предшествующее сну. Не сразу понимаю, что накрыта пледом. А там и поднос с едой обнаруживаю. В животе сразу урчит, хоть от еды веет больше прохладой, чем сытным ужином.       Забывая про многие вопросы, ставлю поднос к себе на колени и прицеливаюсь к отбивным. Аппетит пробуждается сразу, стоит мне взять в руки еду. С каждым кусочком становится как-то спокойнее и лучше. И я стараюсь не думать ни о чем, что может потревожить это временное умиротворение. Все подождет, сейчас мне нужен этот маленький островок блаженства.       По тишине в доме понимаю, что сейчас, должно быть, глубокая ночь. Это все, что меня может интересовать. Главное, соблюдать тишину, а делать я могу все, что душе будет угодно. А ведь это очень интересно! Я никогда не бодрствовала посреди ночи! Только в тот день, когда… Нет, это слишком плохое воспоминание для моего приподнятого настроения!       Идея посидеть во дворе в такое время вызывает во мне бурю восторга. Это, наверное, самое лучшее, что я могла придумать за последние полчаса. Я быстро беру теплые вещи и покрывало и спускаюсь во двор.       На улице действительно потрясающе. Бодряще прохладно и тихо, спокойно. Я иду неспеша, кутаясь в толстовку, и с удовольствием вдыхаю свежий воздух, пропитанный ароматами садовой зелени и цветов, близкого леса. Устраиваюсь под деревом, ближе к краю кроны, чтобы видеть небо. Сейчас оно усыпано звездами. Я начинаю наблюдать за ними, с каждой минутой обнаруживая все больше и больше крошечных сверкающих точек.       Блаженственный покой настолько расслабляет и дарит умиротворение, что мне становится больно от того, насколько хорошо сейчас. В мысли вновь забираются страхи, обида, гнев, печаль. Усилием воли не прогоняю их, начинаю размышлять, чувствуя нарастающую давящую боль в груди.       Теперь во мне все иначе. Я была… да, влюблена, без сомнений… Но о мои чувства вытерли ноги. Драгоций воспользовался моей наивностью и доверием, наверняка теперь потешается над моей глупостью. А я… я такая идиотка! Как я могла поверить ему? Как могла допустить столько ошибок всего за несколько часов? Дура! Сама во всем виновата. И правильно, что залетела!.. нечего под первого встречного ложиться!       Аборт для меня единственный выход. Я не могу подвести тренершу и всю свою жизнь из-за подобной глупости. У меня впереди самый важный сезон, чемпионаты и возможность попасть на Олимпиаду, показать свои талант и мастерство всему миру. Какая может быть беременность? И зачем мне вообще ребенок? Он ведь никому не нужен. Лучше убить его сейчас, чем он будет мучиться от своей ненужности всю жизнь.       А я… была нужна ей? Очевидно, что нет, но она зачем-то дала мне жизнь. Теперь я проблема для папы и для Ольги Михайловны, я подвела их. Зачем же мне тогда было рождаться? Чтобы сейчас существовать здесь, в этой реальности, и осознавать бессмысленность своей жизни? Тогда было бы всем лучше, если бы она убила меня сразу.       Новый день просто продляет мое существование. Я все больше чувствую себя ненужной, лишней. Мне хочется уйти от всего мира, как можно плотнее укрыться от него, чтобы никто не видел меня, не знал о моем существовании. Но я могу только закрыться в комнате, отключить телефон и физически оградиться от света закрытыми шторами и пледом. В этом укромном уголке едва есть воздух и даже немного жарко, но мне так комфортнее.       Единственное, что я себе позволяю — унесенный семейный альбом. Пару лет назад я смотрела его раз за разом, пытаясь найти хоть одну фотографию себя в младенчестве или родителей вместе. Но здесь больше фотографий Норта и Дейлы. Их дни рождения, поездки, простые моменты из детской жизни. Меня здесь нет, сколько не смотри.       Я вообще в этом доме и в этой семье тень. Брат и сестра были правы, когда говорили, что я лишняя, что мне не место в их семье. А есть ли для меня вообще место? Этот вопрос неминуемо терзает меня все больше и больше с каждым годом. И я едва нахожу положительный ответ. Ведь как может быть место для той, которая не нужна была никому с самого рождения?       Я вспоминаю свое детство, с самых первых моментов, которые могу помнить. Тогда я была еще наивнее, чем сейчас: верила, что у меня есть хоть один родной человек, надеялась на встречу с папой — единственным, о ком знала. Я тогда тянулась к ним, как будто не осознавала, что не нужна вовсе. Но моя «бабушка» оказалась всего лишь опекуншей, которой приплачивали за мое воспитание, и которая исчезла, как только ей дали возможность. А папа… конечно же, он появился, забрал меня в свою семью, но уже тогда, когда я поняла, что все мои детские письма к нему не были ему отправлены. Зачем он вообще забрал меня? Совесть замучила? Впрочем… хорошая школа, личная комната, карманные деньги, возможность достойно одеваться и видеть что-то поинтереснее сотни кошек — это все его возмещение.       На волне давящей меланхолии я достаю свой личный фотоальбом. В нем едва ли есть снимки, особенно с детства. Из того периода, когда я не жила с семьей, всего лишь пара-тройка фотографий с Лешкой и командой по гимнастики с соревнований. Уже потом появляются снимки с Дианой, тоже с Лешкой, с классом. Я распечатываю их и собираю как будто в попытке компенсировать то, чего никогда не было. Только Лешка и Диана дают мне мизерные шансы быть нужной и важной. Возможно, только им я нужна, просто потому что в нашей дружбе нет условий и платы за любовь, потому что мы поддерживаем друг друга, буквально дышим вместе.       Мысли о друзьях вызывают желание увидеть их сейчас. Мне бы хотелось просто побыть рядом, пусть они даже и не знают всех моих переживаний. Но, наверное, мне сейчас слишком плохо для веселья и душевных разговоров. Поэтому я возвращаюсь к началу своего небольшого альбома и вновь перелистываю страницы со снимками, внимательно изучая себя на кадрах.       — Эй! Ты там живая вообще?!       Я вздрагиваю от громкого крика Дейлы за дверью. Вопль срывает и без того тонкий голос сестры, заставляя меня морщиться. Дейла между тем колотит в дверь, дергает ручку. Я нехотя шевелюсь в своем коконе.       — Живая. Перестань орать и ломиться, — откликаюсь хрипло и слабо.       Не знаю, услышала ли она мой голос или нет. Встаю и иду открывать. Сестра ждет меня на пороге спальни, красная от возмущения или криков. Раньше меня бы позабавил контраст пурпурного лица и светлых волос, но сейчас я лишь констатирую ее раздражение.       — Ты чем там занимаешься? — недовольно осведомляется Дейла и заглядывает в комнату через мое плечо.       — Чего тебе нужно? — игнорируя ее вопрос, сама интересуюсь у нее.       Сестра фыркает. Теперь ее серо-зеленые глаза критично осматривают меня. Дейла смешно морщит нос, кривит губы в отвращении. Я нетерпеливо цокаю языком и собираюсь закрыть дверь перед ее носом. Она поспешно придерживает дверную ручку с обратной стороны.       — Нужно поговорить насчет поездки, — наконец начинает Дейла и снова окидывает меня взглядом. — Папа же говорил тебе о поездке?.. В любом случае нужно обсудить. Не хочу, чтобы ты нам испортила редкий отдых с папой.       — Я вообще могу не ехать, — бесцветно откликаюсь я, теряя все раздражение. — Мне вообще все равно. Решайте, что хотите.       Дейла в удивлении вскидывает брови. Пользуясь ее замешательством, резко дергаю дверь на себя и вновь закрываюсь в комнате. Разговор на этом и заканчивается. Кажется, сестра что-то бормочет в недовольстве, но я не прислушиваюсь.       По пути к кровати взгляд падает на брошенный вчера рюкзак. Подбирая его, осматриваю всю комнату. Она неопрятная сейчас, как и я, наверное. От того-то сестра и кривила мордашку. Поддавшись любопытству, смотрю на свое угрюмое отражение, укутанное в плед. Внешний вид вызывает только тяжелый вздох.       Собственное отражение не нравится мне. И дело вовсе не в растрепанных волосах и бледном уставшем лице. Я критически смотрю на свое тело, спрятанное под пледом. В памяти опять всплывают прикосновения Драгоция. Некогда приятные ощущения от его кожи сейчас вызывают болезненные мурашки, похожие на жалящие укусы насекомых. Потом мой взгляд замирает на самой ненавистной части тела. Несколько мгновений я буравлю глазами свой живот, затем медленно, нехотя поднимаю футболку до груди.       Раньше мне нравилось смотреть на свое тело. Я видела, что у меня красивая фигура, и понимала, что во многом это благодаря упорным тренировкам. Тогда я гордилась собой. Теперь же плоский живот вызывает во мне отвращение. Я смотрю на него и прикидываю, как скоро станет заметно, что он растет.       Путанные размышления приводят меня к злосчастному снимку, брошенному в рюкзак. Новая волна отвращения смешивается с толикой любопытства. Я снова беру рюкзак. Как в наказание, снимок сразу попадается в руку. Я сгребаю его в ладонь, нарочно сминая, и, не глядя на него, бреду к кровати.       Впервые смотрю на черно-белый снимок УЗИ. Взгляд сразу цепляется за маленький комочек. Это и есть ребенок? Кручу снимок так и эдак, разглядывая крошечное несчастье внутри себя. Он кажется недоразумением… и, по сути, так и есть. Странно, но мне немногим становится легче, когда я вижу причину всех моих страданий и могу буравить его взглядом, изливая всю ненависть, все отчаяние и страх.