Возвращение

      В первые секунды я хочу немедленно сбежать. Желание обостряется, когда она делает маленький шаг в мою сторону. Я зажмуриваюсь, не желая ее видеть, хочу закрыть уши, чтобы не слышать.       — Здравствуй, Василиса, — тихо произносит она и делает еще шаг.       Хочу ответить, выплюнуть какую-нибудь гадость, но не могу. Рыдания сдавливают горло, не дают говорить. Я готова вот-вот провалиться куда-то, во всех смыслах. Удерживая меня, бабушка опускает ладонь на плечо. Ее пальцы слабо сжимаются, призывая к моему вниманию.       — Не сейчас, Лисса. Видишь, девочку уже довели, — произносит она и мягко берется за мой подбородок, поворачивает голову к себе, обращается уже ко мне: — Если хочешь отдохнуть, ступай к себе. Тебе принесут все, что нужно.       Я лишь согласно моргаю, дрожа от сдерживаемых рыданий и чувств. Бабушка мягко касается моей щеки, стирая слезы и за плечо легко подталкивает в сторону лестницы. Отступая, замечаю, как вытягивается Ганс, готовый помочь мне или подхватить, если упаду. Но шагаю сама, хоть и нетвердо. Поднимаясь, слышу разговор:       — Пройдешь к столу? Мы уже заканчиваем.       — Он с ней?.. Нет, не хочу. Я здесь не для этого.       — Не верю своим ушам, Лисса. Тоже избегаешь этой змеи? Ты?       Ответ остается загадкой, не особо мне интересной. Я плетусь в свою спальню, опираясь на стены, и первым делом падаю на кровать. Поспешно переворачиваюсь на бок, злобно сетуя на мешающий живот, сердито мну ткань платья. Подол уже наверняка весь измят от моих волнений.       В темноте и тишине комнаты позволяю себе расплакаться, выпустить боль и тревогу. Забываюсь в своих терзаниях, отключаясь от внешнего мира. Только в голове крутятся образы, обрывки фраз, выходя из ран вместе со слезами и всхлипами.       Отлучаясь ненадолго, чтобы умыться, по возвращению вижу силуэт бабушки у стола. Она не трогает моих тетрадей, кажется, смотрит в окно. Услышав шаги, поворачивается. В тусклом свете лампы ее лицо, не скрытое вуалью, выглядит особенно уставшим, не молодым. Я поспешно отвожу взгляд, боясь смутить ее своим вниманием, прохожу к кровати.       — Как твое самочувствие? Ты сильно переволновалась, боюсь, как бы с тобой что-то не произошло, — говорит она тихо и подходит ко мне, опускается на кровать рядом со мной.       — Вроде бы неплохо, — пожав плечами, шепчу я.       — Уверена? Может быть, стоит поехать в больницу?       Снова передергиваю плечами, непонимающе смотрю на бабушку. Она вздыхает. Осторожно опускает ладонь на мой живот. Я в волнении замираю, даже дышать перестаю. Комкаю пальцами пододеяльник. Вздрагиваю, ощутив непривычный трепет внутри. Бабушка слабо улыбается и убирает ладонь, касается теперь моей кисти.       — Стрессы плохо влияют на беременность, Василиса. Не хотелось бы, чтобы наша малышка увидела этот мир слишком рано для себя.       Мне снова перехватывает дыхание. Я прикусываю губу и отворачиваюсь, скрывая свое смятение. Становится страшно. За себя. Я не хочу рожать. Чем ближе этот момент, тем больше я задумываюсь о страшном и неприятном процессе, и пытаюсь хотя бы в мыслях избегать этого.       — Папа… он был ожидаемым ребенком или?..       Хочу перевести тему, но выходит совершенно неловко. Я стыдливо замолкаю и бормочу извинения.       — Ложись в постель, Василиса, — мягко приказывает бабушка и отодвигает для меня одеяло. — Не совсем.       — Это ответ?..       — Да. Это было неожиданно и не вовремя, хоть я и была влюблена. Пришлось быстро играть свадьбу, чтобы сохранить репутацию семьи и свою собственную. Я не была готова к материнству, вначале слишком активно пыталась это изменить… Искренняя любовь появилась, когда он чуть-чуть подрос. Меня в самом деле стало увлекать, что будет дальше: как скоро робкие шаги сменятся бегом, неразборчивые слова станут более осознанными… Родительство, это не просто, Василиса. Поэтому, если ты совсем не готова, ничего не чувствуешь, лучше оставить — в этом ты права. А теперь отдыхай.       Бабушка легким касанием трогает мои волосы и неожиданно поправляет одеяло. Я замираю, непривыкшая к такому. Только госпожа Фиала проявляла ко мне ласку и заботу, когда я болела. И немного опекунша, стоило ей выпить рюмку коньяка и расчувствоваться.       Когда дверь закрывается, привычно опускаю ладонь на живот. Снова ощущаю легкий трепет в ответ на касание, заставляющий меня замирать, не дышать. Уже около недели я ощущаю шевеления, вызывающие волнение и чувство вины. Сейчас я вновь провожу пальцами по животу, будто успокаивая. Но сердце продолжает взволнованно биться, как в первый раз, когда я ощутила движения.       — Извини, я не знаю, как заботиться… и, наверное, любить. Но постараюсь отдать тебя в хорошие руки.       На завтрак пробираюсь осторожно, хоть знаю, что все гости остановились в отеле неподалёку. В столовой, к счастью, только Гроза. Она встречает меня радостной улыбкой и сразу отодвигает стул рядом с собой.       — Я понаблюдала за семейкой вчера. Самая проблемная это та белобрысая змея, да? Остальные, вроде бы, вели себя лучше, — когда я со своим завтраком усаживаюсь рядом, начинает с дела Греза и внимательно оглядывает моё лицо.       — Да, Елена — кошмар моих прошлых лет, — отзываюсь я мрачно и невольно прикрываю живот ладонью, подумав о защите крохи от подобных особей. — Как ты вообще наблюдала? Все время же была в своей спальне.       Девушка фыркает.       — Подглядывала и подслушивала, конечно. Кстати, ты так быстро ушла, когда появилась ещё одна гостья…       — Моя мать. Не будем о ней, ладно?       Гроза кивает и отводит взгляд. В отличии от Маара, она не любит сверлить людей глазами. Сам парень говорит, что ей неловко от чувств, она не привыкла к сантиментам. Только сейчас я всерьёз задумываюсь о судьбах ребят, собранных в этом доме. Ведь если они здесь, то их родители…       — Какие планы на сегодня? Не против сходить в кино с нами, если свободна? — прерывая мои размышления, предлагает Гроза.       — Я в общем-то «за». Даже если ко мне проявит кто-то интерес, вряд ли их предложения будут интереснее вашего, — с искренней улыбкой соглашаюсь я.       Поход с ребятами за пределы резиденции кажется глотком свежего воздуха. За те два месяца, что я здесь, мне редко доводилось бывать где-то, тем более с Грезой и Мааром. Собственное воодушевление радует меня, особенно, после непростых дней тревог. Мне хочется на мгновение сбежать от реальности, хоть реальность в виде живота я никуда не дену пока.       Прежде, чем начать сборы, захожу к бабушке. Она встречает меня цепким взглядом. Заметив более спокойное лицо и мою слабую улыбку, сама удовлетворённо улыбается.       — Отличная идея, Василиса. Ганс распорядится, чтобы вас отвезли, — почти без раздумий даёт она мне согласие, но неожиданно указывает кончиком ручки на диван, предлагая сесть. — Тебе стоит знать: ты была приглашёна на завтрак отцом. Я отклонила, чтобы не тревожить тебя ранними сборами и поездками. Можешь позвонить по этому поводу отцу. Лисса так же была настроена провести время с тобой. Она оставила и номер, и адрес.       — Я подумаю. Спасибо, что отказала насчёт завтрака.       Телефонный разговор с отцом — ещё одна пытка. Мне никогда не доводилось звонить ему, как и принимать звонки. Мы редко общались даже просто так, чаще контактировали через прислугу. Я очень хорошо помню свою неловкость, когда пыталась дать наименование его контакта в щедро подаренном первом телефоне.       Вместе с гудками в трубке тает моя решимость, по капельке. Я мысленно прошу его быть занятым, не ответить, вообще не заметить звонка. Но вот звучит его голос, слегка изменённый динамиком.       — Привет… Я э-э… Насчёт завтрака…       — Доброе утро, Василиса. Как твоё самочувствие?       Его голос звучит ровно и строго, сжимая душу в тиски. Я осторожно выдыхаю, пытаясь справиться с волнением.       — Всё хорошо, спасибо.       — Какие планы на день? Сегодня ведь выходной.       — Пойду с друзьями в кино.       — Хм, хорошо. Замечательно, что у тебя есть планы. Елена настойчиво просила взять тебя в торговый центр. Я скажу ей, что ты занята.       — Хорошо, спасибо.       Я не скрываю радости в голосе. Шоппинг с Еленой — то ещё испытание. Мне хватило одного раза, чтобы ознакомиться с её вкусами и требованиями лично ко мне. В мой первый приём в доме отца эта женщина вынудила меня обрядиться в тошнотворное розовое платье, все украшенное нелепыми бантами и рюшами. Это был самый ужасный наряд, какой я видела во всей своей жизни. К счастью, для отца это стало первым звоночком, что госпожу Мортинову стоит изолировать если не от людей, то от меня точно.       С ребятами выходит целое приключение. Они, сказав пожелания водителю, увозят меня на окраины Москвы. Мы проезжает прочь от заснеженных особняков, мимо белеющего леса в оживленный город. По пути в торговый центр Маар и Гроза наперебой рассказывают, как сами выбирались подальше на электричке и развлекались в городе, исследуя парки и улицы.       Торговый центр полнится людьми. Первые минуты я вглядываюсь в лица, похожие на физиономии Елены или Маришки, но быстро успокаиваю себя мыслью, что госпожа Мортинова наверняка будет гулять по самым престижным торговым рядам. У кинотеатра крутится такая же молодёжь, как и мы. Успевший просмотреть премьеры, Маар идёт за билетами. Мы с Грозой закупаем попкорн и лимонад.       Новогодняя комедия хорошо отвлекает и навевает предпраздничный настрой. Впервые за долгое время я расслабляюсь, смеюсь с шуток и курьезов героев, кажется, даже наслаждаюсь дружеской атмосферой рядом с Мааром и Грезой. После, казалось бы, нескончаемой полосы серых дней, изредка окрашиваемых лучом солнца, уже не должно быть ничего. Но в жизни вновь появляется островок света. Возможно, перед новой чередой туманных дней.       В городе задерживаемся максимально долго. После кино заходим в книжный магазин, перекусываем и идём гулять по окрестностям. В парке многолюдно и шумно от детворы и молодёжи. Тут и там возятся в снегу, скатываясь с горок, играя в снежки и лепя снеговиков. У Грозы глаза загораются при виде зимних увеселений. Она нетерпеливо пыхтит, время от времени разгребая снег ногой, иногда бросает в Маара снежные комья. Парень отвечает ей снежной пылью, сдувая с ладоней горсти снежинок. От души подурачиться мешаю я со своей неуклюжестью и ограничениями.       — Поскорей бы приехал этот друг! Я уже не выдерживаю, — шутливо ворчит Маар после меткого попадания в висок. — Надеюсь, он очень крепкий парень, который в миг уложит тебя на лопатки.       — О, я тоже на это надеюсь! Мне надоело, что ты все время валишься, как мешок с ватой, — фыркает в его сторону Гроза.       Парень кривит ей злобную рожицу. Я же невольно хмыкаю. Он явно будет разочарован, увидев не сильно крупного Лешку. Но, несмотря на свою стройную комплекцию, друг всегда в силах за себя постоять и умеет быть очень ловким и гибким.       — Давайте в следующий раз хорошо повозимся в снегу или сходим на каток. А лучше все сразу, — не выдержав, предлагаю я.       — Уверена? Тебе не стоит… — с тревогой начинает Маар.       — Я устала сидеть и ничего не делать! Часик в снегу ничему не помешает.       — Мне нравится твой настрой! Я согласна.       — Учти, что мы все равно будем с тобой осторожны. Будешь у нас хрустальной вазой.       Не сдержавшись, сердито стукаю парня ладошкой по плечу. Он лишь хмыкает. Неожиданно, его лицо оказывается очень близко и губы слабо касаются щеки. Я не успеваю отстраниться, когда Маар сам отодвигается. Недовольно хмурясь, парень качает головой.       — Идём в машину, а то наша хрустальная ваза вот-вот станет ледышкой.       Он легонько подталкивает меня в спину и кивает головой Грозе. Хоть и улыбается с привычным весельем, слегка щуря зелёные глаза, я примечаю лёгкий румянец на щеках. Должно быть, от мороза. Гроза тоже вся раскраснелась, как и я, наверняка.       В доме снова царит суета. Заметив, что гости уже прибыли, мы единодушно решаем дождаться вечера у Маара. Но в саду все трое останавливаемся: дальше от глаз и суеты стоит пара. Я сразу узнаю сестру и Марка. В хрустальной тиши зимы слышен рассерженный голос Дейлы. Она что-то яростно высказывает парню, выворачивается из его рук, отвешивает ему пощёчину. Ляхтич игнорирует удар и тянет девушку вплотную к себе, грубо захватывает её в охапку, впивается в губы.       — Кхм… Идемте, наверное, — неуверенно говорит Маар и осторожно берет меня за запястье.       — Она не хочет этого… он ей не нравится, — шепчу я, хмуро наблюдая за сестриными попытками вырваться.       Рядом неопределённо хмыкает Гроза. Через мгновение она отступает от нас и решительным широким шагом идёт к паре. Маар, осторожно отодвинув меня в сторону, поспешно идёт следом. Я тоже не остаюсь на месте, несмотря на предупреждение друга. Тем временем Греза сильным движением отдирает Марка от Дейлы и сразу даёт ему кулаком в челюсть. Подоспевший Маар отодвигает подругу от Ляхтича, закрывает её собой и рукой ограждает Дейлу.       — Какой маскарад!.. — насмешливо хмыкает Марк и трогает пальцами место удара. — А, Огнева, это твои новые друзья!.. Кто бы сомневался!       — Отвали от моей сестры!..       Наши голоса сливаются, но звучат одинаково чётко. Мы с Дейлой переглядываемся. Она слабо улыбается, одаривает меня мягким взглядом. Марк неопределённо хмыкает. Мазнув по мне взглядом, он вновь смотрит на Дейлу. Она отвечает ему яростным взором.       — Ты только распаляешь меня, искорка, — со смешком негромко замечает Марк и трогает пальцами щеку, все ещё розовую от удара. — Мне нравится, как ты злишься, как пытаешься оттолкнуть, как ненавидишь за собственную слабость…       — Замолчи, ублюдок!       Голос Дейлы сравается на тонкий крик. Она было бросается в сторону Ляхтича, но Маар перехватывает её. Марк с довольной усмешкой отступает и, обойдя нас, неспеша направляется в дом. Мы с Грозой проважаем его гневными взглядыми, наверняка каждая по-своему желая ему не самого лучшего. Маар, шепнув что-то Дейле, отпускает её. Сестра взглядывает на парня каким-то затуманенным взглядом.       — Может, ко мне? Выпьем чай, все успокоимся, — предлагает Маар, глядя уже на меня.       — Идемте, — слабо улыбнувшись, соглашаюсь я и киваю сестре.       По пути знакомлю Дейлу с ребятами. Она, хоть и держится рядом со мной, выглядит не такой напряжённой, как в компании Лешки и Дианы. Возможно, думает, что мои новые друзья не станут говорить о наших прежних отношениях, глядеть на неё косо.       У Маара для четверых тесновато. Приметив нашу компанию, дед Николай уходит вглубь пристройки и оставляет нас одних. Маар возится с чаем, но даже с его приходом между нами царит молчание. Я поглядываю то на сестру, то на друзей, прикидывая, насколько нужно всем близкое знакомство. Тогда Маар берет это на себя и заводит разговор об учёбе и увлечениях.       Ближе к вечеру мы с Дейлой уединяемся у меня в спальне. Сестра приносит с собой платье и украшения, на время уходит в ванную. Уже через несколько минут зовет меня к себе. Я неловко прохожу в комнату.       — У тебя так мало всего… Нет, ты не подумай, просто… — Дейла смущённо замолкает и обводит рукой комнату. — Ты совсем не пользуешься кремами и косметикой? Кажется, даже у нас дома тебя была косметичка.       — Зачем?.. — смято откликаюсь я и невольно оглядываю сестру, стоящую среди комнаты в белье.       Такая стройная, тонкая… идеальная. Я смотрю на её тонкую талию и мягкие очертания живота, на худые бедра и маленькую аккуратную грудь. Против неё ощущаю себя толстой и неуклюжей.       — Эй, ты чего? Василиса, — обеспокоенно тревожит меня Дейла и спешит ко мне. — Извини… Я тебя косметикой расстроила, да? О, это такая ерунда! Не переживай пожалуйста…       Она встревоженно целует меня в щеку, затем в нос. Оставляет быстрые успокаивающие поцелуи на лице, мягко удерживая мою голову. Когда я начинаю хихикать от щекотных касаний, отпускает меня и оглядывает. Её глаза задумчиво сужаются, когда она осматривает мой внешний вид и мельком глядит на наше отражение.       — Ты красивая. У тебя стройная фигура, очень изящная, — бормочу я, подтверждая её мысли о её же превосходстве.       — Вот в чем дело… — тихо хмыкнув, откликается Дейла и на шаг отступает от меня. — Ну-ка, живо снимай эти тряпки. Освежишься и выходи ко мне, без этого ужаса.       Она морщит нос, ущипнув пальчиками ткань худи, и отпускает меня. Чмокнув в щеку, уходит. Я беспомощно оборачиваюсь ей вслед, мучительно думая о её затее. И все же, несмотря на свои сомнения, раздеваюсь и быстро освежаюсь. Выхожу в спальню в белье.       Дейла, все так же не одетая, сидит на моей постели, накинув на плечи плед. Я обнимаю себя за плечи, скрываясь от прохлады, и сажусь рядом с сестрой. Она тут же делится со мной пледом, но по прежнему изучает взглядом убранство спальни.       — Интересный цветок, — замечает она, указав подбородком на горшок с рододендроном.       — Это из-за него тут прохладно, — невольно улыбнувшись, говорю я. — Мне Маар подарил, чтобы было кому пожаловаться на свои беды.       — Этот парень — Маар — показался мне неплохим, — тихо произносит Дейла и смущённо опускает голову. — Хотелось бы мне любить его, а не Марка.       — Так ты?..       — Нет, между нами ничего нет. Почти… Иногда я… Черт! Мне так стыдно из-за этого!.. Самое худшее, что Марк прав… я ненавижу его из-за своей слабости перед ним… Мне приятно его внимание, настойчивость… но я чувствую себя все той же игрушкой.       — Он… насильно тебя…       — Нет! Я сама хочу, как бы мне не было сложно признать это.       Мы замолкаем в неловкости. Дейла, тихо выдыхая, трёт пальцами щиколотку. Её лицо кажется мне отстраненным, будто сестра мыслями совсем не со мной. И, судя по её словам, так и есть. Она хмурит светлые брови, слабо растирает ладонями предплечья. На лице мелькают отвращение и горечь, выдавая возможные мысли. Глядя на неё, понимаю, что не одной мне дискомфортно в своём теле.       — Что-то я отвлеклась, — вдруг смешливо хмыкнув, шепчет Дейла и переводит взгляд на меня. — Давай, поднимайся. Покажись мне во всей красе.       — Дейла…       Она лишь отмахивается и стаскивает с себя плед. Скорчив ей рожицу, подхватываю ткань и поднимаюсь с кровати. Неловко становлюсь перед сестрой, поправляя на плечах плед. Дейла осматривает меня и спустя долгие секунды подхватывается с места.       — Ты все ещё красива, Василиса. Сейчас по-своему. Но у тебя такая же стройная фигура. Только надо бы следить за кожей. Я читала, что могут быть растяжки. И лицо страдает, волосы. Нужен уход за собой, сестрёнка. Ты же женщина — твоя сила в красоте, ухоженности… Ты несёшь красоту и гармонию в мир.       Несмотря на смешок, выглядит сестра убежденной в своих словах. Я же пренебрежительно фыркаю, поминая похожие слова Елены.       — Ты от Мортиновой наслушалась?       Дейла цокает языком и, совсем неприлично, возводит глаза к потолку. Я невольно улыбаюсь, представляя, как её могли бы отругать отец и его любовница.       — В её словах есть правда, — смешливо произносит сестра и подходит вплотную ко мне. — Несколько месяцев и ты родишь, а значит, твоё тело вновь будет только твоим. Если сейчас не позаботишься о своём теле, позже можешь пожалеть. Ведь ты юна, привлекательна, у тебя все впереди.       — Не думаю, что мне это нужно, — отступая, отговариваюсь я и морщусь от смеси отвращения и боли. — Мне противно от собственного тела, беременная я или нет. И от мысли о парнях мне тоже противно. Знаю, что буду им неприятна, как и они мне.       — Кажется, тебе нужно поработать с психологом. Извини, я говорю прямо, но… Так не хорошо, Василиса. В прочем, и мне не помешает поговорить со специалистом.       Дейла примирительно улыбается, будто заглаживая свои слова. Снова мягко прикасается губами к моей щеке и отстраняется.       В молчании начинает одеваться, помогая друг другу с молниями и пуговицами. Дейла наскоро красится и укладывает волосы в аккуратную причёску, надевает украшения. Наблюдая за её сборами, в который раз понимаю, что сестра превосходит меня в красоте и в умении правильно показывать эту красоту.       За столом нас ждут не только известные гости. По левую руку от Марка рядом друг с другом сидят Маришка и моя мать. При виде последней я почти осознанно делаю шаг назад, но Дейла мягко придерживает меня за руку.       — Я буду рядом, не тревожся пожалуйста, — шепчет она, остановив взор на женщине, на которую я так похожа.       Я неуверенно киваю и, опустив голову, делаю шажок вперёд. Сажусь между сестрой и бабушкой. Глаз по-прежнему не поднимаю, хоть напротив и сидит Маришка. Вид и аромат сытного ужина вызывает лишь отвращение. Я не сразу ощущаю, как по щеке скатывается первая слеза.       Ужин проходит в напряжённом молчании. Для вида наполнив тарелку, безо всякого интереса вожу вилкой кусочки мяса и запеченного картофеля. Изредка смотрю в сторону отца и Елены. Он выглядит таким же собранным, равнодушным, только изредка сильнее сжимает либо челюсти, либо кулаки. Она же не может подавить ядовитой улыбки и, уверенна, с трудом сдерживает не менее едкие слова. Названная семья представляется чужаками, волей случая собравшимися за одним столом. Я чувствую себя самым лишним чужаком.       — Такой престный вечер, вы не находите? — все-таки не выдерживает Елена и издаёт тихий елейный смешок. — Может, стоит разбавить тишину хорошей музыкой? Норт, ты не будешь против?       Она кокетливо склоняет голову в сторону отца, проводит пальцами по его кисти. Рука, сжимающая вилку, напрягается в очередной раз, но на лице отец растягивает улыбку. Елена придвигается ближе к нему, накрывает ладонью его кисть.       — Можно включить музыку. Думаю, молодёжь не против размяться.       — А ты? Удостоишь меня танцем?       Хохотнув прямо-таки по-девичьи, женщина что-то шепчет ему на ухо. Алые губы, кажется, касаются шеи отца. Его лицо остаётся холодным, сосредоточенным, даже когда он переводит взгляд на Елену. Её это, судя по довольному лицу, не сильно тревожит.       — Стерва, — едва слышно бормочет бабушка.       Я тут же скашиваю взгляд на неё и замечаю внимание на моей матери. Нехотя осмотриваю её. Она кажется отстраненной, только пальцы, держащие приборы, едва заметно дрожат и сжимаются.       Любопытство побеждает и я присматриваюсь к матери. Она держится прямо, гордо, чужая среди нас всех. Её необычная, яркая красота вызывает желание приглядываться, изучать черты лица, жесты, ловить взгляды. Видя её красоту, свежесть, уверенность, вновь чувствую себя нелепым медвежонком. Не сомневаюсь, у неё не было проблем с принятием своего тела, с мужчинами. Она наверняка купалась и продолжает купаться во внимании мужчин.       Столовую, соединенную с гостиной, наполняют тихие звуки фортепьяно, льющиеся из антикварного граммофона. Отец неспеша поднимается и галантно подает руку Елене. Она с довольной усмешкой принимает приглашение и при первой же возможности прижимается поближе к отцу. Низкий вырез бархатного платья не дает ему возможности избежать касаний к обнаженной спине. Меня передергивает от вида его пальцев на ее спине, от самодовольной улыбки на ярких губах.       Переполох рядом отвлекает. Марк, приподнявшийся было с места, опускается на стул и выдавливает из себя усмешку. Тем временем Норт помогает Дейле встать из-за стола и уводит ее на танец, спасая от внимания своего друга. Я замечаю на лице сестры облегчение и гордость.       — Как неожиданно все меняется в вашей семье, — негромко замечает Маришка, отпивая вино из бокала.       Она с хитрым прищуром оглядывает Норта и Дейлу, переводит взгляд на меня. У меня внутри все холодеет от подозрений, что она знает о моем положении. Елена вполне могла рассказать ей и своему любимому подручному.       — Детишки взрослеют, показывают зубки. Кто знает, может, общение с диковатой сестрой на них так влияет, — тонко усмехнувшись, с издевкой произносит Марк и так же смотрит на меня.       — Намек на невоспитанность собеседника не делает человека более воспитанным или, скажем, не ставит в более выгодное положение перед другими людьми, — спокойно, с некоторым благодушием, говорит мама, но в ее глазах явно читается гнев, смешанный с презрением.       Марк прямо смотрит на нее и усмехается шире, показывая свое пренебрежение. Мне кажется, он хочет продолжить сыпать скрытыми оскорблениями, но сдерживает себя. Понимание авторитета Лиссы для него перевешивает желание острить ей. Парень неспеша отворачивается и обращается к Маришке, что-то негромко говорит ей. Они вдвоем идут танцевать.       Оставшись в компании бабушки и матери, угрюмо уставляюсь в тарелку. Мелькнувшее чувство благодарности за заступничество вызывает отвращение. Я не хочу испытывать какие-либо хорошие чувства к матери. После последних месяцев уж точно. Если раньше в сердце теплилась надежда на ее любовь, жила потребность быть рядом с ней, то теперь там лишь холод разочарования.       — Василиса…       — Нет.       — Я решила остаться здесь, в Москве. Я буду…       — Замолчи!..       Наши взгляды встречаются. Печаль в больших синих глазах на мгновение остужает мой гнев. И распаляет его еще сильнее. Я собираюсь подскочить из-за стола, умчаться в свою спальню, чтобы не учинить скандал, но бабушка придерживает меня за руку. Один твердый взгляд из-под вуали убеждает меня остаться на месте и сдержать порыв. Кривя губы в раздражении, отворачиваюсь в сторону кухни.       Ужин длится, кажется, бесконечно. Утолив потребность Елены в танцах, отец приглашает дочерей. Рядом с ним чувствую себя неловко. Его высокая фигура почти нависает надо мной. Но привычного холода нет. Он плавно направляет меня в танце, осторожно удерживая в руках. Я удивляюсь тому, как отец грациозно и умело танцует.       — Василиса, может, попробуешь поговорить с матерью? — с некоторой строгостью произносит отец, но смотрит на меня неожиданно мягко.       — Я… — запинаясь, отвожу взгляд. — Мне нужно подумать…       — Подумай, пожалуйста.       От его тона перехватывает дыхание. Кажется, он еще никогда не говорил со мной так мягко, без привычной холодности, строгости. Может быть, таких интонаций всегда заслуживали брат и сестра, но не я. Может, из-за прошлого, связанного с моей матерью?       — Почему? Зачем ты просишь за нее?       — Потому что она, какая никакая, а твоя мама. Возможно, стоит дать ей шанс на исправление, если она так настойчиво пытается его заработать.       Отец впервые отводит взгляд. В тонких аристократических чертах проскальзывает задумчивость. Мне становится особенно неловко. Я спешу отвести глаза и, как только слышу последние аккорды, осторожно выскальзываю из его рук. Но уйти не успеваю. Меня неожиданно перехватывает Норт, совсем не настойчиво.       — Поговорим?       — Опять за танцем?       Я недовольно поджимаю губы, но столкнувшись с неожиданно твердым для него взглядом, несмело киваю. Норт берет в ладонь мою кисть, неловко касается пальцами спины. Я невольно отодвигаюсь от него, боясь, что брат заметит мой живот. В прочем, для него это уже не большая тайна.       — Я хотел поблагодарить тебя за Дейлу… за то, что заступаешься за нее, — едва слышно произносит Норт и чуть кривит губы, как будто слова ему неприятны или мое общество.       — Я рада, что ты тоже не стоишь в стороне, — безо всякого яда признаюсь я и, в обратную от него, слабо ему улыбаюсь.       Брат хмурит светлые брови, вновь поджимает губы. Он едва касается меня и ведет несмело. То ли от нежелания быть близко ко мне, то ли от неумения. Невольно замечаю, что в нем нет той гибкости и легкости движений, которые проявил папа. От этого улыбаюсь, поминая сильную схожесть отца и брата.       Ближе к полуночи гости собираются уезжать. Я поднимаюсь к себе немногим раньше и провожаю всех у окна. Необычное поведение отца и Норта оставляет в душе сомнения. Вспоминая, как теплели отношения с Дейлой, чувствую надежду и здесь. Мне хочется стать частичкой семьи, к которой меня приписывали и так же упорно гнали прочь. Странно только, что все это приходит в мою жизнь вместе с расплатой за ошибку.

***

      Я даю себе несколько дней, чтобы смириться с близким присутствием матери и признать неизбежность разговора. Для своего комфорта соглашаюсь поговорить в доме бабушки. Вначале отпугивающие, холодные, стены этого дома успевают стать для меня оплотом уюта и спокойствия.       Мы недолго молчим. Я не смотрю на нее, направив взгляд на собственные пальцы. Ощущаю ее внимание на себе. Плотно сжимаю губы, держа в себе всплывающие в мыслях едкие обвинения и крики. Мне хочется высказать ей все, что скопилось за долгие дни размышлений.       — Василиса, спасибо за эту возможность, — тихо начинает она, обостряя мое желание закричать. — Твоя бабушка предупредила меня, что ты многое знаешь о своем раннем детстве и о моей жизни.       Ее голос замолкает, тихо звучит вздох. Я сжимаю уже зубы, сдерживая себя. Не произношу ни слова, не смотрю на нее. Хоть совсем немного, но она получает ту же холодность, которой удостоила меня.       — Наши отношения с твоим отцом не были идеальными, но мы были искренне влюблены. Наверняка я все испортила своими страхами и сомнениями, стремлением доказать свою значимость, показать свои возможности. Нортон… мечтал о семье, о дочери. Ты так причудливо оказалась той самой девочкой, о какой он мечтал… мы даже назвали тебя так же… Но я решила выбрать себя, свои амбиции. Без матушки не обошлось, конечно. Она всегда стремилась помешать нашим чувствам и сейчас я ее понимаю. Но тогда она подогревала во мне обиду и жажду доказать всем свою значимость. Я оставила тебя, поставив цель закончить учебу и начать политическую карьеру. Но радости от достижения каждой маленькой цели не испытывала. Мысли о тебе и твоем отце отнимали ее. Мне стало стыдно. Я захотела попытаться вернуть тебя, даже если это навредит репутации. На время Нерейва отговорила меня, убедила не рисковать, но теперь…       Монолог обрывается новым вздохом, судорожным. Я мученически жмурюсь, желая забыть ее слова, вычеркнуть из памяти слезы и тихий раскаивающийся голос. Становится еще отвратнее от собственного стыда за свое решение, за терзания и сомнения.       — Извини меня за все. Понимаю, будет совсем непросто… возможно, ты никогда не простишь меня, как и твой отец… Но знай, что я готова помочь тебе, если понадобится. И еще, Василиса… я хочу… мне хотелось бы взять на воспитание твоего ребенка. Я знаю, что ты собираешься отдать его в чужую семью. Можно мне взять его?       — Хочешь расплатиться за прошлое? — не выдержав, ядовито шиплю я и впервые смотрю на нее, передавая все свое презрение.       — В какой-то мере… — отводя взгляд, шепчет она и нервно сжимает пальцы между собой. — Это попытка расплаты, попытка постараться стать хорошей матерью…       — Нет, не за мой счет.       — Но тогда он будет в чужой семье! Я же ему не чужая, я позабочусь…       — Как обо мне? Да, превосходная была забота! Лучше она будет расти в действительно любящей семье, не будет чувствовать себя лишь попыткой, средством чужого искупления!       — Ты уверена, что семья будет любящей? Люди разные бывают, Василиса.       — Не знаю! Меня как-то не учили любви и не показывали примера любящей семьи!       Я замолкаю, подскочив со стула. Мама застывает восковым изваянием, с болью глядя на меня. Ее лицо влажное от слез, покрасневшее и припухшее. Она выглядит немногим старше своих лет. И это вызывает во мне мрачное довольство. Пока сама не расчувствовалась от обиды и боли стремительно ухожу к себе.