Одержимый

Дождь хлестко бил разгоряченные мышцы, ледяными сенбонами впиваясь в спину и пульсирующую болью, растянутую на тренировке лодышку. К затылку прижалась холодная ухмылка катаны, чуть пощекотав волосы она опустилась за растянутый ворот кофты и назидательно ткнулась в сонную артерию. Будущая жертва вяло, с ноткой протеста дёрнула большим пальцем левой руки. Катана легонько надавила на бледную тонкую шею. — Итафи, уб-ри, щекотно ж, — наконец, вздрогнул Саске, и приоткрыв один глаз покосился на возвышающуюся над ним фигуру «неизвестного» анбу. Ниндзя-киллер носил неизменную белую маску демона-пса с красным милым носиком и усиками-полосками на щеках. Длинные волосы старшего из братьев были убраны в низкий хвост, предплечья защищали металлические наручи, торс стягивал противоударный жилет. Потертые ниндзя-ботинки с открытыми пальцами твёрдо уперались в рыхлую, сырую землю у самого носа юного чуунина — тот легко мог рассмотреть чуть облупившийся чёрный лак на ногтях и кровавый след свежей мозоли у мизинца. — Саске, Саске, я бы тебя убил, а ты, настолько ленивая задница, что даже не рыпнулся бы, — изменённый маской голос звучал глухо, с металлическими обезличивающими нотками, но Саске узнавал своего «любимого» нии-сан по интонациям, размеренному ритму шагов и хмурому гудению вечно-уставшей чакры. Младший Учиха был лучшим ниндзя-сенсором своего поколения, неплохо ему давалось искусство ближнего боя и огненные техники катона, а вот клановое гендзюцу шарингана, проснувшиеся от затяжной спячки, юноша использовал поскольку-постольку, ноя, что на него уходит много чакры, оно колется-режется-и-от-него-слепнут. Шисуи посмеивался, что избалованного мальчишку напрягает агрессивный дизайн, Фугаку же… Фугаку же. — Опять с отцом поругался? — меч выпустил шиноби из импровизированной плена и Итачи, не снимая маскировки, опустился рядом с братом на корточки. Тонкие гибкие пальцы сноровисто ощупали босую ступню и лишь добившись рассерженного шипения, убрались в сторону. — Да, какая тебе-то разница? Вечно шляешься черте-где, последний оплот нашего недо-Каге, — в долю мгновения отдыхающий ниндзя оттолкнулся от земли, принимая сидячее положение, и метнул в старшего брата кунай с теневым сюрикеном, притаившимся за ниндзя-ножом. Агент анбу легко увернулся от явной атаки и небрежно отбил наручем звякнувший «сюрприз». — Да, отото, я тоже скучал, — с улыбкой в голосе упрекнул Итачи, указательный и безымянный пальцы ловко ткнули насупевшегося чуунина в лоб, а пятерня растрепала и без того лохматую, мокрую шевелюру, отливающую синивой в тусклом свете дождливого дня. — Чудно, Ита-бака! Потому что я б тебя ещё век не видел! Изуми-чан на восьмом месяце, как ты вообще мог бросить её на меня?! — в порыве внезапного праведного гнева Саске подскочил на ноги. Ему хотелось толкнуть, ударить, обнять и задушить опору-всея-клана одновременно. Но вместо этого он только изумленно вскрикнул от боли, прострелившей голеностопный сустав, и поскользнувшись… Упал в надёжные руки, всегда готовые поддержать непутевого братика. — Аккуратнее, Саске. Ты не должен здесь находиться, тем более в столь уязвимом положении. Я провожу тебя домой. Младший Учиха досадливо прицокнул, но вырваться из мягких полуобъятий не стал. Рука брата привычно давила на плечи, обещая безопасность и тёплый уют, всё то в чем суровый будущий джоунин так нуждался, скрывая свою любовь за высокомерной миной и пренебрежительным тоном. Они не спеша плелись по размытой, чёрной тропе к выходу с тренировочного полигона номер семь. — Саске… — Итачи покосился на младшего, притихшего братишку, но не нашёл слов. Он знал своего глупого отото лучше, чем себя самого и готов был пойти на всё, чтобы его защитить. На всё и даже несколько больше, вот только… Сейчас единственное, что спасает мальчишку, убивает в нём само желание к жизни. — Не надо, Итачи, мне не семь лет, я всё понимаю, — тихо, скучающим тоном отозвался юноша. Мужчина крепче сдавил его плечо, способный, как и любой ниндзя скрывать свои истинные эмоции, но только не перед Саске, не рядом с ним. — Как мать? — Без изменений, — этот короткий диалог так же был их маленькой традицией. Десять лет назад случилось то, что в летописях Страны Огня назвали «Ночью багряных глаз». Сильный, многочисленный клан Учиха во главе с Учиха Обито — лучшим воином из когда-либо рождавшихся со времен самого Мадары — совершил государственный переворот, стерев с лица земли многие из легенд Конохи… Нара, Акимичи, Яманака, Узумаки… Не более, чем пыль ветхих хроник в жерновах нового времени. Многие пали в той битве, Микото — мать Итачи и Саске — билась с Кровавой Ханаберо, гением запечатывающих и портальных техник. Обе женщины вышли из схватки проигравшими. Одна мёртвой, а вторая всё равно, что… В вечной коме без сновидений, без мыслей и без малейшего шанса. Саске с той ночи не помнил ничего, кроме ревущего бешенства Семихвостого Лиса, удушающего и смертоносного в своей жажде крови, а ещё беспомощного выражения восильково-голубых глаз. Потом была пытка. А теперь Хокаге пожинает плоды своей жадности в лице неуправляемого, своенравного и дерзкого джинчурики. Проблема Саске была в том, что он ненавидел всех. Отца, за тотальный, физический контроль над его жизнью, за АНБУшников, которые стерегли каждый шаг и липли к спине, словно пропитанная потом ткань в полуденный зной, за секретные техники, скручивающие внутренности, жар печатей вытатуированных на его кишках, печени и сердце, за демона внутри себя. Мать, за то что проиграла. Что спит вечным сном — прекрасная, как снежная камелия и безмятежная, точно озерная гладь, равнодушна, нестареющая, одинаково глухая к хрупким детским слезам и хамским юношеский насмешкам. Соклановцев за высокомерие и самодурство, необоснованную похвальбу над проигравшими и столь малочисленными выжившими после кровавой резни. Простых жителей деревни за беззубость, слабость и глубинное смирение, за пожелание смерти шёпотом, в мыслях, при каждом нижайшем поклоне перед Учиха Саске Джинчурики-дано. Брата за то, как часто он оставляет своего отото наедине со всем этим. И больше целого мира… Он ненавидел себя. За терзающее душу существование, за необходимость быть вторым сыном главы деревни, за эту чёртову, треклятую ненависть! Иногда ему кажется, что лучше бы он не рождался, умер в тот самый день или… Быть может… Нет, он не должен так думать. Учиха тряхнул головой, пытаясь выкинуть оттуда совершенно недопустимые мысли, навеянные Акамой, не иначе, и привычно прижался к боку аники. Итачи нахмурился, но смолчал, лучше кого бы то ни было зная, о чём сейчас думал его братец. «Лучше бы все они сдохли, Итачи! Лучше бы так, слышишь меня?! Ненавижу!!! Я ВСЕХ ВАС НЕНАВИЖУ!!!» — всё ещё слишком громко звучало в ушах. Глупый маленький брат. — Зайдёшь? — Саске не спрашивал. Он просто втолкнул агента листа в дом. Здесь было тихо, просторно и пусто, красноречиво безлико и несколько пыльно. Небольшой домик на краю жилой Конохи и её тренировочных, смертельно-опасных полигонов. Лаконичный дизайн внутреннего интерьера, герб клана — красно-белый веер, небрежно подвешенный над дверью, пустые полки (исключение составляла лишь витринно выставленая у стены коллекция холодного оружия — изящная пара катан, десяток-другой сюрекенов, четвёрка кунаеев с взрывными печатями) и кухонка, скромно отделенная от основного зала каменной барной стойкой. Туда-то, не снимая ботинок, и направился радушный хозяин, чуть подволакивая поврежденную ногу. Итачи лишь покачал головой и присел на высокий стул из грубо обработанного чёрного дерева с вырезанной на спинке надписью: «Бака-нии-чан». У его младшего братишки были свои глупые способы выражения привязанности, от которых, однако, в груди матерого капитана АНБУ разливалось щемяще-нежное чувство тепла. — Тебе зелёный чай, — утвердительно спросил парень, водрузив чайник на газовую плиту и выудив из холодильника данго с клубничный сиропом. Сам Саске не переваривал ничего слаще недоспевшего зелёного яблока, но путём настырных наблюдений ещё в детстве выявил, что данго братец потреблял после трёх из пяти миссий, в отличае от того же рамена или карри. А клубнику он выпрашивал ещё тогда… Когда её им собирала мама. — Что случилось у вас с отцом? — в комнате ненадолго воцарилась мутная тишина, прерываемая лишь тихим гулом закипающей воды. — Саске, я должен хотя бы примерно представлять, что услышу по возвращению в отчий дом, — устало растягивал речь джоунин, добавив в голос немного КИ и давления чакры, которое сенсор раскусил на раз и отмахнулся, недовольно проведя плечом. — А сам как думаешь? «Саске сиди дома, ты взрослый мальчик бла-бла-бла, я не дам тебе миссий, потому что Акацуки бдят, бла-бла-бла, симихвостый бла-бла». — Он прав, — плечи Итачи на миг напряглись, в кофейной темноте глаз мелькнул красный блик. Саске раздражённо прицокнул и покачал вихрастой головой. — Я знаю, что мне не стоит использовать чакру Акаме, но это не значит, что без неё я не на что не способен! Я шиноби листа, чуунин, Учиха в конце концов! Я не могу просто сидеть без дела и печь пирожки с джемом и рыбой для твоей женушки! Не в обиду Идзуми-чан, но ставить меня в свиту её подружек — слишком расточительно, — законный супруг упомянутой госпожи только фыркнул. Да, у его братца никогда не было тех амбиций, которые в него старательно впихивает их отец. Но профессиональная гордость всё же есть и быть оружием, пылящимся в сейфе из-за его редкости и дороговизны мальчику не улыбалось. Саске был одним из сильнейших в клане, но что самое интересное, он был единственным Учиха, кто поднялся на подобную высоту не развивая в себе навыков к гензюцу. Всё, что интересовало младшего наследника семьи в родовом даре — защита от чужих иллюзорных техник. Прочее многообразие возможностей собственных глаз он высокомерно презрел, словно бы и не красовался на его спине легендарный веер-мон. Пиалы из полупрозрачного фарфора с горячим, свежезаваренным чаем источали свой ласкающий рецепторы аромат. Итачи взял из рук брата тарелку с сладкими яствами и выдохнул, снимая с лица, приклеившуюся к нему и насквозь осточертевшую маску. Губ против воли коснулась лёгкая, но счастливая улыбка. Он был дома, там, где его любили и ценили любым. Не сильнейший в Конохе шиноби, не прекрасный и уверенный в себе муж, не покорный и исполнительный сын, а живой Итачи Учиха. Просто тот, кем он в действительности был. — Как миссия? — Саске выключил плиту и сел рядом, облокотившись на отшлифованный, в сине-голубую прожилку, камень стойки. — Никак и ни о чём. Мы выслеживали санина, ранее причастного к Акацуки, но покинувшего их ряды по неясным причинам. Крайне скользкий тип, мы побывали в трех его убежищах… — наследник клана говорил уверенно и тягуче, сотрясая воздух тем, что позже точно с такой же интонацией и тем же выражением лица приподнесет отцу. Это царапало что-то внутри, что-то давно забытое: «Нии-сан! Итачи! Научи меня метать сюрикены, ты обещал!» Поэтому сейчас чёрные зрачки изучали глубокие морщины, то, как шевелятся губы, произнося слова, интонации и ритм дыхание — родное, ведь он успел соскучиться по этому человеку. Шиноби замолчал, оборвав речь на середине слова и комната плавно утонула в тишине. Чай получился вкусным. — Саске, пообещай не делать глупостей, — спустя минуту или вечность? напряжённо заключил Итачи. «С чего бы это?» — младший Учиха прищурился и смерил сотрапезника подозрительным взором, но, как и в далеком детстве, не смог прочитать сквозь маску лица ни единой мысли, кроме, быть может, лёгкой морщинки беспокойства между бровей. На губах сама по себе появилась тонкая ухмылка и прежде, чем Итачи успел как-то на неё среагировать — он ощутил мягкое, но такое вредное прикосновение подушечек пальцев ко лбу. Скулы вдруг окатило краской искреннего смущения, а сердце сбилось с ритма. АНБУ заледенел, сгорая заживо и ни одно слово не приходило на ум, ничто не могло бы отразить суть и глубину его эмоций. Таких противоречивые, чистых, приятных и… Мирных? Да, пожалуй, так. Через полчаса Итачи ушёл.