Она расцвела в Декабре

Осталось только это. Серость. Она поглотила её родной город. Горький привкус отвращения часто посещал Блум, когда та вглядывалась большими потухшими глазами в неровную линию горизонта. Раньше, здесь было весело, ярко, живо. Раньше Блум любила вертеться у зеркала, но теперь в нем было видно лишь болезненное напоминание о прошлом. Раньше башенки будоражили детский разум. Раньше кирпичные домики умиляли и приводили в тихий восторг. Раньше было детство, конечно, безоблачное и счастливое. Блум поморщилась. Взгляд безразлично скользит по розовой, когда-то любимой, просторной комнате. Все стоит точно так же с тех времен, переполненных материнской любовью и запахом старых книг. Остались лишь книги. И ноющая боль, где-то в районе диафрагмы. Иссиня белая рука тронула потрескавшиеся губы. С нежных губ слетел немой вопрос. Глаза, казалось, стали ещё печальнее. Мимолетная мысль озарила девушку. Брови поднялись и рука дрогнула. Острая боль, а вот и кровь. — Чёрт, — прошипела девушка, и слишком горячая жидкость прикоснулась к коже. Блум вздрогнула. — Ой, ой, ой, молодая госпожа, попридержите плохие слова для красивых мужчин! Ой, надо же, у вас ведь кровь! — служанка, держа в руках только что сорванные цветы, ойкнула и убежала, бросив цветы на туалетный столик. Блум посмотрела на цветы. Платье зашелестело, и девушка оказалась напротив зеркала. Коротко опустив ресницы, наклонив набок голову с огненными волосами, спрятанными под чёрным шелковым чепчиком, окаймленным белыми кружевами, девушка изучала прекрасные растения, умиравшие столь живописно. Тёмные глаза прикрылись, изящная рука легла на букет. Момент! Вспышка! И от букета теперь ничего не осталось, кроме приятных воспоминаний и скорби, какая бывает после просмотра шедеврального фильма. «Останьтесь же красивы в моей памяти», — произнесли израненные губы. — Что же это… что же это делается, госпожа? Что это, госпожа?! — но Блум не увидела испуганного лица Элизабет, когда пронеслась мимо служанки, державшей вату и небольшой таз с водой, подобрав полы платья. Девушка бежала по давно опостылевшим коридорам, по омерзительно привычным пыльным коврам, по крутой лестнице, когда-то казавшейся произведением искусства. Она выбежала во двор и теперь беспокойные глаза ищут заросшую высокой травой, но все равно милую душе дорожку из гальки. Сердце бешено стучит в горле, заходящее солнце слепит глаза, а прелестные ножки утопают во влажной земле… но теперь она свободна. Теперь все хорошо — она дышит. Дышит чистым и холодным воздухом, слегка сладким, с примесью аромата свежего сена. Тогда он тоже так пах, и было так хорошо!..

***

— Госпожа убежала из дома, да, да, на моих глазах! Вся в крови и пронеслась, только пятки и сверкали! — Да что ты! Мы нашли её в поле, что за холмом расположено, Господи, что же она туда ходит и ходит? К чему это ей? — С тех пор, как Хозяйка ушла в мир иной, Господь, храни её душу, так она и… как бы это помягче… того! — Чего? — С ума сошла вот чего! Мозги набекрень! — А ну-ка! Работы что ль нет? Если нет, то это можно обеспечить! Разошлись! Хватит господам кости перемывать! — рявкнула крупная загорелая кухарка-негласный надзиратель, — Все у неё там правильно расположено, это у вас, похоже, ничерта нет! Кость, — одной рукой она сняла чепчик, а другой постучала массивным кулаком себе по голове, — да и только! — она рассмеялась низким басом, похлопала себя по животу и неторопясь вернулась на кухню. Она проснулась ещё ночью, но только сейчас, в десять утра, поднялась с кровати. Окунув ноги в бесконечно пушистые и воздушные тапочки, привезенные отцом из какой-то заморской страны, Блум тоскливо глянула, а окно с надеждой на то, что в этом скучном и невыносимо повседневном пейзаже за ночь хоть что-нибудь изменилось, но все было как прежде. Она резко вздохнула, и веки прикрыли расфокусированные зрачки. Послышался стук в дверь. — Госпожа, — начала Элизабет неуверенно, — Госпожа! — и голос её стал тверже как-будто от какой-то внезапной вдохновляющей мысли, — Вас отец зовёт. Ему очень срочно, кажись, надо! — Да, я поняла… Служанка поклонилась и поспешно исчезла, убежала от этой неприятной комнаты.

***

— Блум, собирай свои вещи. Тебе предстоит долгий путь, — мужчина подпер жилистой рукой седую голову, — Я уже давно замечаю за тобой некоторые… способности, так ведь? Ты отправляешься в институт при больнице, вас будут изучать, но не более, я все проверил. В этом заведении тебе помогут, и, возможно, ты попробуешь завести подруг с такой же проблемой… Что… что?! Какая проблема… это ведь от мамы… мама… — рука дрогнула, и вилка, секунду назад ковырявшая запеченное мясо, с грохотом упала на пол. Девушка вскочила, жилка на лбу решительно вздулась, но нежные руки дрожали, выдавая всю сложность внутренней дилеммы. — Неужели… неужели я тебе вконец надоела, папочка, — Блум, сделав акцент на последнем слове, усмехнулась, — Раз не родная, а мать умерла, то, думаешь, можно творить, что душе угодно! — Что ты говоришь, глупая! — вскрикнул отец низким величественным голосом, — Ты нездорова, как ты не понимаешь! Чуть пожар не устроила. Да что ты вообще знаешь, чего мне стоило это решение! — он демонстративно бросил трубку на пол и, скрипнув туфлями, зашагал прочь от противной девчонки — сплошного напоминания о давнешней любви. «Как же она похожа на Марион, как же похожа…», — качая головой думал старик. Блум тогда впервые за несколько долгих лет расплакалась. Она упала на мягкую постель без сил. Пальцы вцепились в одеяло и накрылась с головой, свернувшись калачиком, как в детстве. День будет долгим… — Госпожа-красавица, аль нет никакой монетки бедному рабу, а то семь детей ждут дома, — старый конюх радостно улыбнулся, — я ж вас с малолетства знаю, всегда были милостивы ко всей прислуге. Все как мама хотели быть, ой… — он опустил голову, но через минуту снова развеселел. — Вот, Андре, возьми, не поминай меня лихом, — Блум моргнула и снова погрузилась в размышления, поспешно собирая платья. — Ой, ой, ой… хозяйка то и правда… уезжать собралась! — Элизабет подняла брови и посмотрела в сторону кухни, — А старая? — обратилась она к собеседнице, — Как же переживёт то? Плачет вот, никак не может нарыдаться. Блум в последний раз не без сожаления оглядела родной дом, который так рвалась покинуть. Тяжёлая с виду карета была увешана позолоченными фестонами и обита красным бархатом, но девушка, не обратила никакого внимания, как делала это по-обыкновению раньше. Она восторженно хлопала в ладоши, заливалась смехом. Сейчас другие времена. Блум повзрослела, расцвела как бутон экзотического цветка, привезённого мамой из кругосветного путешествия. Мама много стран объездила, говорила: «Я ищу то, что в своё время будешь искать и ты. Я следую за Солнцем, любовь моя». Это и было самое дорогое и важное наследство огненновласой девушки, пока ещё не понимающей волшебных слов. Карета катилась по дороге, изредка подскакивая на больших камнях. Блум всю дорогу смотрела в запотевшее окно, с которого стекали капли моросившего её родной город дождя. В своих красивых длинных пальцах девушка держала потрепанную игрушку, слегка проходившую на зайца, это — подарок кухарки, которая в последний момент, рыдая навзрыд, всучила Блум её детскую игрушку. Она хранила её все эти годы. Блум постучала длинными пальцами, увешанными драгоценными кольцами, по стеклу. Вены виднелись сквозь голубую тонкую кожу. Девушке нравились её руки, вечно холодные и бледные. В детстве эти руки были гораздо теплее, прямо-таки горячие, но, видимо, внутренний очаг погас. Девушке все чаще нездоровилось, жизненные силы, бившие из Блум сильным нескончаемым потоком, иссякли, мама все чаще заставала свою дочь в постели с романом Шекспира или Гомера в руках. Ребяческие крики не слышались в этом доме больше никогда, а слуги, раньше распевавшие славные мелодии в несколько голосов, говорили шепотом. Тряска в карете продолжалось около получаса, потом карета выехала на хорошую дорогу, и Блум погрузилась в глубокий тревожный сон, оказавшийся столь желанным и недоступным на эти несколько дней. Ей снились зеркала и дым, отражавшийся в них. Элизабет разбудила свою госпожу протяжным стоном. Блум вздрогнула и широко распахнула тёмные глаза. — Что случилось, Лиз? Ты в порядке? — Блум нахмурилась и резко встала. — Меня сейчас… — Элизабет зажала скривившийся рот рукой. — Андре, останови карету! — Так приедем через десять минуток, пускай подождет, ничего с ней не сделается, Госпожа! — хохотнул Андре. И в эту же секунду… случилось непоправимое. Вся одежда и дорого убранная карета были в… как мама говорила: «Кое-в-чем». Блум брезгливо отодвинулась и возмущённо посмотрела на служанку, которая чуть не умерла от стыда. Бесконечных извинений Блум было недостаточно. Она ударила Элизабет по лицу. Красное пятно красовалось на белой щеке, день был безнадёжно испорчен. — Госпожа… — в глазах ошалевшей служанки блестели слезы, — Я не… я не хотела, простите меня, прошу! Блум сама испугалась своей жестокой реакции. Тут зрачки её сузились, брови распрямились, как-будто только что решила сложную задачку, ответ на которую был прямо перед носом. Она поставила локоть на подлокотник и подперла рукой голову. Следующие пять минут они ехали в полной тишине. Как только новоиспеченную студентку проводили в её комнату, Элизабет начала бесконечные изменения и сожаления, она сужорожно начала снимать испачканную одежду и опять бесконечно извиняться. — Время не повернуть вспять, прекрати извиняться. — отрезала Блум. Горячая ванна пришлась как раз. Девушка застонала от удовольствия и только как следует расслабившись, огляделась. Квартирке была небольшая, но просторная и с высокими потолками, как любила Блум. Ванна представляла собой светлую комнату с большим количеством антиквариата. Статуи божеств, живописнейшие фрески и просто обалденная мраморная ванна. Спальная комната оказалась очень уютной и привлекательной. Альков с симпатичными бархатными шторами располагался напротив высокой мягкой кровати с чуть влажным балдахином, от которого, несмотря на приличный возраст, приятно пахло хозяйственным мылом. Одно смущало и немного пугало девушку, уже засыпавшую в тёплой и приятно пахнущей воде — тёмный угол напротив ванны. Там была ниша, и нельзя было сказать, насколько она глубока, ведь никакого освещения, кроме еле горящей короткой свечки, в комнате не было. Девушка ненадолго заснула, а когда очнулась, был уже поздний вечер. По стенке метались тени, со фресок угрожающе глядели измученные лица. Ей на секунду показалось, что из этого тёмного угла кто-то пристально на неё смотрит. — Эй, Лиз… это ты? Ответа, конечно, не последовало, ведь она давно ушла осматривать огромное здание института. Она вышла из ванны и взяла свечку в дрожащие пальцы. Красивое молодое тело чуть согнулось под тисками животного страха, который овладел рассудком девушки. И не было понятно, почему ей так хотелось узнать, увидеть своими глазами, кто прячется в этой манящей неизвестности. Она протянула свою изящную дворянскую руку вперёд, чтобы прояснить эту темноту. Внизу живота стало сладко скручивать связки. Пелена непонятного происхождения накрыла тёмный взор. Ниша посветлела и… напротив Блум стоял высокий статный мужчина. Лакированные дорогие туфли и ухоженные длинные русые волосы поблескивали в свете пламени. Серые глаза горели нехорошим огнём, губы скривились в голодной ухмылке. Голодной до похоти…