In Time

— Сатана и алюминий, вот надо было нам сюда лезть. Я медленно выдохнула и попыталась незаметно ослабить шнурки на корсете. Больно, чёрт возьми — впивается в кожу узкими полосками металла. — Спокойно, всего лишь пара часов осталась. Густав оглянулся. Боится, как бы никто не услышал моих возмущений, но никто и не мог — вокруг были одни лишь болтающие богатеи, тем более некоторые из них — вальсирующие парочки в центре зала, на освещённом металическом диске-сцене, медленно вращающимся под каблуками танцоров. — Разумеется, тебе не нужно ходить в идиотском платье весом в шестнадцать кило, четырнадцать из которых — металлические штыри. Это орудие пыток, а не одежда. Я машинально потёрла друг о друга пальцы в липкой лайке перчаток — огромный шведский стол не мог остаться без внимания, в самом деле. — Конечно, ты бегаешь в плаще до пяток и штанах. Между прочим, девушки из высшего общества ежедневно носят чуть упрощенные версии вот этого. Выбор пал на вазочку с цветными макаронсами, поэтому вместо нормальной фразы я смогла выдавить что-то нечленораздельное. Чёртовски вкусное безе, уж лучше оно, чем сраться сейчас с Густавом. Олигархи танцевали, даже не подозревая о том, что по их залу бегают разведчики. Незримые для них, духи, мимикрирующие под людей. Крысы, что вот-вот совершат набег на амбар с янтарным зерном. Нас всего двое. Но это только пока. Заброска разведки за стены вражеского замка — витиевато, но точно описывает ситуацию. Так. Вон там вино. Судя по матовому красному стеклу бутылки — чертовски дорогое. Этикетка — белый пергамент с чернильными буквами с засечками. Ладно. Сладкое они выбрали хорошо, а что насчёт десерта? Богатые должны в этом разбираться. — Эй, — Густав легко ударил меня по запястью, — дамы не бухают. Крысы умеют выживать, потому что живут среди разрушения. Хаос — их царство, чума — их сила. Они плодятся в невидимости ото всех, а когда вылезают наружу, поздно с ними бороться. Они чувствуют разруху и владычествуют над разрухой. Богатеи — сладкие, влажные и чуть подбродившие янтарные зёрна. Разжиревшие тритоны. Они живы, пока живо то, что их защищает — Гвардия Императора и аура высшего общества. Все на Золотом Бульваре — либо богатеи, либо блюдолизы, либо совмещают. И в случае ледяной зимы Крысы выживут. А изнеженные колосья умрут. — Я тебе блять не дама, — я Леди, а это две абсолютно разные вещи. Нет, ну в самом деле, такие термины путать нельзя. Я всё же дотянулась до бутыли и взяла её обеими руками — высокая, с тонким узким горлышком и едва заметной насечённой узорной каймой по краю пробки. Подняла этикетку на уровень глаз. — Твою мать, если это в самом деле то, что о нём пишут, то оно многократно старше тебя. И оно просто стоит у них на столе? Вот так вот… я просто могу взять и выпить вино трёхсотлетней выдержки? Не может всё быть так просто. Если это в самом деле такое крутое вино, оно не может вот так мне легко достаться. Я медленно вытащила пробку и поднесла горлышко к носу. Обычно я нюхаю алкоголь, только когда он налит в бокалы, да и тогда редко — аромат нужно ощущать вместе со вкусом и только как дополнение к нему, потому что сам по себе он обычно слишком слабый. Но сейчас почему-то руки слегка дрожали. Вдобавок, мы же на банкете, нужно и манеры соблюдать. Без пьянства. Закрыла глаза и секунд пять не двигалась, затем — медленно, глубоко вдохнула. В нос ударила какофония сплетенных между собой запахов. Это — резкий запах больницы, сочный и концентрированный спирт. Это — чуть подгнившие фрукты — дыня, зрелая вишня, персики и почему-то отчётливо слышались мандарины. На фоне лёгкой парочки — липы и инжира с переспевшей грушевой ноткой — такой ненавязчивый летний зной, обволакивающая маслянистость… резкий контраст — жжёная резина и плавящийся асфальт, свежий ветер, чуть холодный и бьющий в лицо… И магнолия. Дым, карамель с ирисками, корица — тягучая, медленная, как горячая патока, жаркая и дико желанная — тебе хочется попробовать, и ты не ждёшь, когда остынет. Йод, типографская краска и горелые спички. Клевер, мёд и сыр, свежая черника. Накрученная сладость клубники и запах разрыхлённой земли после дождя. Подтухшая дорада и бергамот. Кровь, ацетон и гранат. Белые персики и грифель — покрошенный от падения на пол стержень карандаша. Крем-брюле и кожа — дорогая, выдержанная, пахнущая на сгибе чем-то неповторимым. Нагретый от быстрого стирания ластик, вот-вот кончится, штукатурка и лесные орехи, растолчённые и высыпанные мелкой крошкой на поверхность шоколадного торта. Дорогие духи, ворот пальто, пропитавшийся запахом дешёвого табака и мох, снятый вместе с коркой земли. Пыльные доски чердака в деревенском доме, где десять лет уже не было никого, кроме крыс. Солод и порох. — Вижу, нашего сомелье накрыл эстетический оргазм? — Густав слегка приобнял меня за оголённые плечи, — Иначе я не могу объяснить тот факт, что ты пять минут обжимаешься с бутылкой вина. Виски — да, я мог бы понять, каждую пятницу вижу тебя в таком состоянии. Не вино. Запах оглушал, бил по мыслям, выворачивал сознание наизнанку. Терпкий, пряный — его нельзя описать как отдельную субстанцию, только сравнить со знакомыми ароматами. Но и это не передаёт его полной сути. — Выглядишь так, словно у тебя была отличная ночь. Не понимаю, как можно опьянеть с одного запаха вина, тем более тебе. Там же градусов двенадцать, не больше. Богатые не пьют чего-то крепче хереса, вискарь у них только для показухи. — Дело не в этом. Мой голос слегка дрожал. С чего бы это. — Оно пахнет, как… — Как? — он ожидающе посмотрел на меня. И ведь если я предложу ему самому попробовать понять, он посмеётся и откажется, потому что не очень любит слабоалкогольные напитки. — Как секс. Это и есть секс. Жидкий и налитый в бутылку. Руки тоже немного тряслись — поставила бутыль на край столешницы, завешенной накрахмаленной жесткой скатертью. Нельзя было. Просто нельзя. Сама не знала почему. Даже в мыслях было кощунством наклонить бутылку и струёй вина разрушить тончайший узор запахов. Это слишком… неправильно. — Я не могу. Оно слишком хорошо. — Ты отказываешься от вина, потому что ты его недостойна? Бред. Ты в порядке? Может, корсеты… Его слова прервал какой-то шум в дальнем углу зала. Густав резко обернулся — фалды его графитово-серого готического фрака на секунду взвились. Скапливалась толкучка — кто-то заглянул на банкет с интересными новостями, по всей видимости. — Я схожу послушать. Табаки стоял в центре круга из дам-сплетниц и их кавалеров, всё ширящемся и ширящемся. «Табаки» значит «Блюдолиз». Хорошая сказка, в современном мире превратившаяся в басню для крыс. Табаки значит — тот, кто ходит за господами. Часто не по своей воле — это и не имелось в виду как обзывательство. Имя нарицательное, скорее — уж очень образ шакала подходил для описания этих людей. Всё окружение олигархов. Вот этот — продавец новостей. Такие обретают с позволения Эроса крылья каждый раз, когда у них есть новости, способные ублажить господ. — Завал на железной дороге! Завал на железной дороге! Нет, этот худощавый юнец надрывал голос не из-за страха о нарушении сообщения. Люди всё подходили и подходили — какой же он будет Табаки, если не все Шер-Ханы услышат его слова? — Камнепад перекрыл пути! Рельсы сломаны! Сообщения нет! Золотой Бульвар — неживое, обзолоченное пятно на карте Либры. Примостился сверкающим кольцом максимально близко к Императорским владениям — ближе были только окружавшие их колючие стены крепости. Железные Копи — там служили лучшие из бойцов, денно и нощно защищающие покой Правителя Всея, и там в подвалах гнили преступники — гнили заживо, и эта вонь пропитала весь фундамент Либры, вырвавшись на свободу пятном «Надземной канализации». И редко здесь случалось что-то, способное омрачить жизнь богатейших из богатейших. — Что же, — заворчали самые практичные в первых рядах, — мы останемся здесь на всю ночь? — Что же, — зашипели самые осторожные, — не могло это случится просто так. И были правы. Это значило, что к себе в имения никто не попадёт до завтрашнего утра — максимально быстрое решение проблемы даже тут требовало времени. Но ни Густав, ни я — мы крысятничали здесь за семьёй Сегуна Японского квадранта, понятия не имели, наших это дело рук или не нет. Ведь даже поступки стали делиться между всеми — слишком прогнило это место для самостоятельного выживания. Толпа шумела — кто-то возмущался, кто-то осторожно перешёптывался. Но хозяева бала быстро сообразили, что к чему, и поняли, что им никак не отвертеться от обустройства ночлега всех здесь присутствующих. Поэтому, исполненные желания побыстрее разогнать толпу, рискующую своими быстро передающимися и множащимися сплетнями стать опасной, стали разделять многочисленные спальни между гостями. Я проследила взглядом за Густавом — тот подошёл к Господину Вечеринки — его звали Морбс, и он был одним из знатных Вельмож и прокурором Золотого Суда, и спросил что-то — очевидно, насчёт комнаты. Толпа постепенно рассасывалась — как бы знать не поклонялась таинству банкетов и торжеств, часовая стрелка курантов в холле была в трех миллиметрах от половины второго. — Так и будем стоять, или пойдём всё же поспим? Мы отлично сделали свою часть, и в любом случае сейчас ничем не поможем. Густав посмотрел на меня, я — на него. В воздухе на секунду повис очевидный вопрос, который, впрочем, задала без промедления через пару моментов: — Кровать одна, надо думать? — Да брось, Жаклин — Густав вздохнул и закатил глаза, — мы не можем вечно избегать такого. — Да, я и не против факта ночи вместе как такового, — я скрестила руки на груди, — но я прекрасно помню, чем это так или иначе завершалось все предыдущие разы. Мимо проходили люди — дорогие одежды, высокие каблуки и надменная речь. — Никто и не просит отношений, и вообще никто ничего не просит, — Густав расстегнул верхнюю пуговицу воротничка, врезавшегося накрахмаленным краем в шею, — но, во-первых, ты с этим ничего не сделаешь, во-вторых, тебе в любом случае ещё платье снимать. Без меня не справишься. Тут уже без аргументов, собака. Крысы есть везде, так или иначе. Знают они друг друга или нет. Общие у них намерения или нет. Цель всё равно одна — и это не всегда выживание. Когда ты достиг минимального уровня, тебе хочется уже не выживать, а сделать все для того, что бы превратить выживание в жизнь.