На двоих

Слипаются глаза…

      Где-то внутри рёбер медленно начинает теплеть, и порог чужой квартиры уже не кажется чужим… Плащ остаётся в прихожей вместе с ключами, а ноги сами идут по одной-единственной дороге на маленький пыльный балкон.       Куникида уже успевает перебрать пару аккордов, пока только примеряясь замозоленными пальцами к гитарным струнам. И не задеть бы коленом гриф, пока проходишь мимо — Дазай не задевает, ступает на скрипящий пол и подцепляет с края рамы пачку сигарет.       Они не говорят — слова уже не нужны, — обходятся парой понимающих взглядов, и Дазай, подкурив, садится на этот скрипящий пол, спиной опираясь на холодную стену. Сигареты согреют; а если не они, то хрупкое тепло из-под всё тех же рёбер.       Небо над морем начинает золотиться, и уползающее под воду солнце в последний раз бьёт по глазам. И знать бы, от чего за день успел так устать и отчего сладкая дрёма выползает откуда-то из-под век. Но прикрыть глаза и оставить все мысли за высоким порогом не страшно — хотя бы потому, что мелодия всё ещё льётся из-под давно уже нечужих рук.       От первой сигареты на губах остаётся всего пара затяжек, больше запах на одежде оседает. А где-то в ушах начинает гудеть от голоса — ровного, плавного и… Тёплого. Между рёбрами теплеет чуть сильнее, и Дазай легко улыбается, не открывая глаз — не обязательно видеть, чтобы знать, что Куникида рядом.

… и в угол жмутся тени…

      Открывает глаза Дазай уже в сумерках, когда и голос, и мелодия стихают. Куникида тянется за сигаретами — другими, намного крепче — и тоже подкуривает. Он и сам, как напряжённая струна, да только теперь тронуть можно — на маленьком пыльном балкончике мелодия у этой струны совсем другая.       А от скромного пламечка зажигалки на похолодевшем ветру уже пляшут тени. И небо из золотого стало бледно-синим, укрывая завесой всё то, что за порогом забылось. От стекла в старой раме не отсвечивает, а отдохнувшие глаза всё не привыкнут к свету… к тени…       Фильтр зажёвывается между двумя клыками, и Дазай с улыбкой перехватывает сигарету из губ Куникиды. И пусть она пока между губ покоится, но не для затяжки взята была — известно, какой болью обожжёт лёгкие и как потом будет горло саднить. Просто снимать рубашку обеими руками удобнее — так просит разгоревшееся между рёбер тепло.       Медленно тлеющий кончик бросает первый отблеск на тёмно-карей радужке глаз, и Куникиде даже кажется на миг, что свет не снаружи — внутри. Но по векам тянутся тонкие тени от ресниц, а небо всё гуще темнеет, и тонут в нём облака: перистые — в сиреневом мареве, а тонкие струи дыма — в пляшущих на балконе тенях.       Замозоленные пальцы к струнам привыкли, и мелодия теперь льётся ровнее, громче. Но голос к ней, как ни крути, всё так же нежен, и нет в нём хриплого надрыва, который так хочет Куникида. Потому и сигареты крепкие, потому и за пределами балкона его собственная мелодия жёстче.

… поздно жать на тормоза…

      Голова у Дазая гудит будто с пьяну, и голосом выливаются совсем не в ноты строки. И Куникида подхватывает за ним, хотя мгновение назад вёл его — читает слова по его искусанным, прокуренным губам, и аккорды почти на ходу под него перестраивает.       Остановил бы кто-то, напомнил бы, что не это для его двадцати двух и что завтра Куникиде в глаза на работе смотреть… Но в глаза друг другу они смотрят и сейчас, а голоса их — уже унисон из собственных мелодий… Почти. Мелодия на маленьком пыльном балконе всё же одна — их общая, их — и больше ничья.       И сами они ничьи больше в пределах этой мелодии. Весь остальной мир потонул — в ровных аккордах, в тенях от зажигалки и двух… Нет, в одном — их общем голосе. И дрожь в кончиках пальцев, казалось бы, тоже одна на двоих должна быть, но руки только у Дазая дрожат — теперь уже точно от холода.       Тепла из собственной груди, как выяснилось, не хватает, и встревоженный взгляд ищет отчаянно ещё. И видит — бледное марево в тонком изгибе ещё поющих губ. А само это тепло находит внутри, в гудящем голосе и напряжённых связках.       И если всё у них сейчас общее, то почему тепло у Куникиды своё, личное… и такое манящее? И так ли должно оставаться, если языком подцепить это бледное марево — минутное дело? А остальное тепло пусть сквозь кожу — на губах и груди сейчас одинаково тонкую — впитается и будет впитано.

… нас не найдут в одной постели…

      … утром. Но сейчас им в одной постели — их также общей — самое место. И пусть их мелодия теперь не голосами и взглядами, а тихими сквозь поцелуи вздохами сыграна — лишь бы во всё тот же унисон. А у них что, разве получится иначе?       Замозоленные пальцы примеряются теперь к острым позвонкам, и касаться их, на самом-то деле, гораздо интереснее, чем медных струн. Не потому ли, что позвонки эти будто струны чужих распалённых нервов? И, по всё такому же честному, нежно обнимать чуть дрожащий стан Дазая намного приятнее, чем холодный корпус гитары.       Самому Дазаю губы Куникиды больше по сердцу, чем фильтр его сигарет. Горечь, правда, почти та же, но зато от губ тепло не призрачное. И тепло это, перетекающее по губам и размазанное по чужому рту языком, теперь их общее — как раскалённый от них обоих воздух, как скрип кровати под обоими телами и как у обоих часто-часто стучащее в груди сердце.       Дазаю вспоминается, как золотилось перед закатом небо — он пропускает сквозь пальцы волосы Куникиды, по цвету ровно такие же. А у самого в тёмной радужке глаз подобно тлеющему кончику сигареты отражается зажёгшийся уличный фонарь, и Куникиде всё кажется, что у Дазая глаза блестят изнутри.       И мелодия, всё так же одна на двоих, теперь и не вздохами льётся. У обоих горло гудит от стонов — у каждого собственных, но звучащих едино. И тепло уже настоящее, по рукам у обоих белёсым размазанное, тоже общее, перемешанное и воедино слитое.

***

      А утром Дазаю померещится, будто голова гудит, как всё с того же пьяну. Но нет, гудит, пусть и фантомно, напевшееся и настонавшееся вчера горло. В ушах будет отстукивать пульс, но теперь понять, свой или чужой — дело плёвое. Дазай знает, что посмотрит Куникиде в глаза легко и просто — потому, наверное, что тепло в груди, подобное пламечку зажигалки, пока не трепещет.       Плащ возвращается на плечи, и в одном из карманов привычно гремят ключи от квартиры уже не чужой. И дверь открыта, и ладонь лежит на холодной ручке — выйди, казалось бы… Но Дазай оборачивается почему-то и смотрит сквозь комнату на маленький пыльный балкон.       Рассветное небо, уже позолочённое первыми солнечными лучами, приветливо нагоняло сладкую дрёму под веки. И прикрыть бы на секунду глаза, пока ещё можно, но не увидит же, как тонкий лучик, по грифу оставленной гитары лёгший, игриво заберётся Куникиде в волосы — такие же точно по цвету, как это самое золотящееся небо.       Теперь Дазаю вспоминалось, как легко его волосы сквозь пальцы пропускались, да только теперь в его руках всего лишь лучик — маленький кусочек этого неба. И унести бы его с собой в руках, впитать, как впитывал вчера тепло своё-чужое… Но незадача: это всего лишь лучик — такой же, как плясавшие вчера от всполохов зажигалки тени.       И уходить из квартиры не хочется так же, как отпускать из руки этот маленький кусочек неба. Но взгляд сам падает на Куникиду, и ладонь покорно опускается вниз — у Дазая кусочек неба свой. И мелодия у них тоже своя — вчерашняя, но по-прежнему одна на двоих.

И не слипаются глаза, Не жмутся в угол тени, И рано жать на тормоза… А лучше бы нашлись в одной постели…