битое стекло под подошвой

Небо в окне электрички — не по-привычному тёмно-фиолетовое, а какое-то грязное, желтоватое, но при том ясное. Было ещё не совсем темно, но ему уже ничего не было видно, кроме редких фонарей. — Следующая остановка… — сказал механизированный голос сквозь динамик, а Смолов тут же синхронно ему зевнул. Не его остановка. До дома ещё достаточно — больше получаса в пути и около десяти минут пешком. А время настолько медленно тянется, что… Нет, оно действительно слишком медленное, просто он уже успел переслушать все любимые песни, пару раз почти уснул. Бегущая строка яркими красными буквами напоминала о следующей остановке, и Федя бы смотреть не смотрел на неё, если бы не съедающая его полностью скука. В начале пути люди то входили, то выходили из тамбура, и ехать было совсем не страшно и привычно. А вот теперь до дома оставалось полчаса, и в вагоне не было никого, кроме него и странной компании парней. Их ничего не смущало — нет же никого, поэтому их гогот разносился по всему вагону и Федя прекрасно мог расслышать, о чём те говорят. До этого он был убеждён в том, что многие подростки бывают отморозками и слышал много чужих разговоров, в которых ему не хотелось участвовать. Но странный маниакальный интерес к подслушиванию чужих разговоров разыгрался не на шутку. Наверное, в его двадцать шесть жизнь была достаточно скучной, чтобы сидеть и слушать разговоры подростков о сексе, часто перебиваемые чьим-то гоготом, уже и не казалось Смолову чем-то из ряда вон. В такие моменты люди чувствуют себя так, будто приоткрыли что-то за гранью дозволенного. Разговоры о грязном и притом несущественном. — А у вас часто было, типа… Вдвоём? — спросил вдруг парень, сидевший к нему спиной, на что очередная волна гогота прокатилась по вагону. — Да ты че, ебанись, — отмахивается кто-то, — Не настолько ещё из ума выжили… — усмехается он, — А вот на двоих было. — О, и как оно…? «Как оно», тоже, конечно, волновало его, но он упустил ответ на вопрос. Дальше Федя выпал из реальности, припав лбом к стеклу, и снова чуть не уснув, несмотря на громкие звуки. Когда он открыл глаза, то заметил, что ничего не изменилось — за окном только темнота сменялась темнотой. Оглянулся — та компания всё ещё сидела, а после взглянул на время. — Следующая остановка… «Всё», — подумал Смолов. Он осторожно сделал пару шагов к тамбуру, отодвигая дверь. Двери стали ударяться друг о друга из-за сильного толчка, и услышав этот звук, за стеклом поднялись сразу несколько голов. Мужчина тяжело вздохнул. Электричка остановилась. И каждый раз, с самого детства, он делал шаг со ступенек на пути с опаской, потому что боялся потерять равновесие. Ночью вокзал казался пустым: мало кто уезжал с путей или встречал кого-то. Вокзал только с утра был загружен толпами людей, которые двигались быстро по пути на работу, чтобы вернуться ближе к вечеру. Сейчас же на часах было за полночь, потому и тишина пугала. Путь домой казался в такое время опасным не из-за отсутствия людей, а из-за зреющей боязни того, что они могут прятаться в кромешной темноте. В темноте мужчине всё время казалось, что на него смотрят. Чужой липкий взгляд ощущался только на коже. Он знал, что за ним следят, и кажется, стал параноиком, совсем свихнувшись на этой теме. Быть осторожным и недоверчивым за годы стало и привычкой, и причиной одиночества, поэтому путь домой по ночи становился не внушающим доверия. Хоть и нужно было не так много — пройти по мосту, потом ещё по подземному переходу, и ещё немного пешком. Сам переход был старым, причём настолько, что вся плитка со стен уже лежала на полу, бетонные стены радовали обилием надписей, приличных и не очень. Всюду среди плитки валялось битое стекло, хрустящее под подошвой. Ничего из этого не было видно в ночное время, ведь единственная вещь, которая давала свет ночью находилась далеко, на другом конце перехода, у самого выхода. Рыжая тусклая лампа была ввинчена в потолок и переодически моргала, когда ей хотелось. Сейчас, на фоне взявшего над ним верх недоверия и опасливости, это всё выглядело жутко. Было холодно, и из-за ощущения, что за ним следят, он начал торопиться, потому что чутьё его не подвело: вдруг и правда послышались нагоняющие его шаги. Только вот не было понятно, насколько человек от него далеко, и как выглядит — темнота не выдавала никого, кроме себя. Шаги участились в такт его шагам, а вскоре сильные руки потянули его назад. Он в страхе и шоке вдруг понял, что человек, которому от него что-то нужно, здесь не один. Прилив адреналина, который всегда выбивал из колеи, нехило сбил с толку и в этот момент. — Кто вы? — хватка становится крепче, — Чт-, — Федя попытался вырваться, и у него это получилось, но не с первого раза. Только вот спустя пару секунд он оказывается грубо прижатым к стене, — Что вам нужно? Сердце билось как бешеное. От страха неизвестности, самой этой ситуации, происходящей с ним, и того, что эти люди не были ему знакомы. Сухая холодная рука коснулась его щеки, по-издевательски нежно, будто гладя. Другая рука обхватила поперёк живота, сдерживая его от попыток уйти. Неизвестность темноты пугала больше всего. Смолов не видел чужих лиц, а ориентироваться мог только наощупь, введя в заблуждение людей, которые не давали уйти. Он наугад коснулся чужого лица, вдруг почувствовав, как рука на талии сжалась сильнее. Тела, между которыми он был зажат, не спешили действовать. Если бы человек, который сдерживал его, был бы один, он бы запросто выбрался. Хватка на предплечьях и давление тел было не таким сильным, как могло бы быть, но почему-то на следующие секунды он застыл на месте, что послужило сигналом к действию. Это все выглядело, как злая шутка над ним, и он не знал, чего ждать дальше. Руки стали бесстыдно исследовать его тело, и им было всё равно, когда мужчина упирался руками в чужую грудь, в попытках оттолкнуть. Стало душно. Стало жарче. Человек, к которому он был прижат сзади, усмехнулся ему в шею, выдохнув где-то около мочки уха. Федя вздрогнул от неожиданности. Они были так… Близко. Смолов и не прекращал попыток оттолкнуть, просто с каждой секундой он чувствовал, что страх на почве сексуального голода перерастал в нечто большее. Понимать, что это делаешь ты, что ты сам себя предаёшь, и на самом деле ты хочешь быть зажатым в тесноте двумя телами, это было страшно. Кто же даст тебе уйти, если не ты сам? Он не думал, что делает неправильно, потому что ощущение чужой близости казалось самым правильным из всех. Дыхание над ухом, дыхание в затылок, касания чужих пальцев — этого было достаточно, и вдруг ощущение того, что они могут зайти дальше и причинить настоящую боль, заставило чего вздрогнуть в чужих руках. Как будто Федя был совершенно открыт, а все ощущения в нем можно было выцепить для себя, как строчку из книги. Влажные тёплые губы одного из них скользнули от скулы и ниже, чуть захватывая кожу, от которой отрывались с жадным, почти чавкающим звуком. А затем его поцеловали. В поцелуе было столько опыта и грубости, и он впервые чувствовал, что здесь он с кем-то на равных. Поэтому было хорошо, и предательское тело подало сигнал о том, что он близок к тому, чтобы возбудиться. Смолов позволял всё больше, понимая, что они всё больше требуют, и отказывался думать о происходящем. Волнение и страх прошибли током только тогда, когда он почувствовал своей задницей чужой стояк, а кожу под футболкой стали лапать. По телу пошла мелкая дрожь, и пусть никто не видел его лица, тело творило странные вещи, выдавая с потрохами. Вскоре он оказался прижатым к стене, а хитрые руки в темноте переместились на ремень, который тяжело было нащупать в темноте. Но в четыре руки ремень быстро поддался, и спустя несколько секунд Федя снова стал чувствовать себя не в своей тарелке, стоя со спущенными до колен джинсами. В эту секунду от него будто отстранились, оценивающе хмыкнув, но это вряд ли — в темноте перехода было совсем ничего не видно. Сделать полный вдох не дало очередное горячее касание, а собственная кожа вдруг показалась уже невозможно липкой от жара и чужих прикосновений. Мужчина буквально подавился возмущением, когда почувствовал, как ладонь ложится поверх белья, обхватив его член сквозь ткань. Он был в секунде от возбуждения. На ухо вдруг усмехнулись, а затем пальцы ушли куда-то за резинку трусов и обхватили кольцом возбужденный орган. — Блять, — сквозь зубы прошипел Смолов. А затем губы мазнули по его губам, но это и не почувствовалось: рука на его члене стала делать медленные добротные толчки. На ухо зашипели неразборчивый бред, и если бы он был не в столь затуманенном состоянии, то мог бы разобрать, но в голове крутились только ужасные, отвратительные ему мысли о том, что нужно сильнее, нужно больше, и эти ласки были не тем, что можно было терпеть долго. Спустя несколько фрикций, Федя уже тяжело дышал ртом, чувствуя, как руки наглаживали его тело, а рука бесстыдно и грубо опускалась вниз, а затем поднималась до головки, обхватывая её сильнее. Он сделал ещё один рваный вдох, потому что в этот момент легко укусили за ушко. Не за мочку — мочка совсем не чувствительна, скорее за хрящик. Это было ужасной пыткой. Терпеть из-за невозможности кончить было тяжело, и после пары толчков в чужой кулак, Смолов подумал, что сейчас взорвётся. Поймал на нервах чужие губы, и только когда рука ослабила на члене хватку, смог кончить в чужой кулак, задёргавшись. На губах так и застыл ужасно пошлый стон, который не звучал, просто потому что в те секунды он был занят поцелуем с незнакомыми ему людьми. Семя, которое осталось в чужом кулаке, оказалось на его животе. На ухо с двух сторон усмехнулись, почти что синхронно. А потом раздался звонок. Телефон начал мигать вспышкой, освещая всё вокруг, но не лица. А затуманенному мозгу Феди это было интереснее всего. Всё, что он смог разглядеть — чужая синяя толстовка. Незнакомец взял трубку, но не проронил ни слова, исчезая. Второй исчез за ним в темноту. А Феде нужна была ещё пара минут в темноте перехода со спущенными штанами и членом набекрень, чтобы понять, что только что произошло, и в порядке ли все его вещи. Все оказалось намного лучше, чем он думал.

* * *

Обычно жертва всегда старается держаться как можно дальше от возможной опасности. Жертва из Смолова была самая что ни на есть хреновая. Он возмущался и сам на себя, говорил перед выходом, что жизнь его ничему не учит. Это было правдой, потому что какая жертва будет бегать за своим маньяком? Только жертва, которой понравилось и захотелось ещё. Было бы продолжение, если бы на телефон одному из них не позвонили? Поэтому каждый раз, когда получалось, домой он возвращался на ночной электричке. И каждый раз с ним ехала одна и та же компания подростков, обсуждающих все щекотливо-личные темы, от которых у любого волосы могли дыбом встать и иногда даже было противно. Сегодня они сидели ближе к нему — ребят от него отделяло одно сидение, и опираясь головой о стекло, в этот раз в тусклом свете он любовался на чужой выбритый затылок. Обычно парней было четверо, но почему-то сегодня было только трое, и двое из них сидели спиной к нему. Он заметил синюю толстовку на одном из них сразу же, как только зашел, но тут же отогнал эти мысли, списав на то, что думает об обычной дрочке в темноте слишком много. Когда Федя подслушивал чужие разговоры, то на ум приходила неприятная мысль о том, что подростки буквально озабочены темами лёгких наркотиков, секса и тусовок. Всё это — годы экспериментов, и он понимал это прекрасно. Просто от других это звучало хоть и неприятно, но в то же время по-странному интересно было слушать о чужом опыте. Двери электрички стучались друг о друга, тусклый свет мерцал, а темнота за окном изредка разбавлялась пятнами от света фонарей. Мало что отличалось от начала той ночи. Он решил выйти в тамбур пораньше, потому что там было намного прохладнее. За дверями послышался громкий смех. Смолов оглянулся и увидел, что те поднялись с места, и тоже пошли в сторону тамбура электрички. — Ну вы даёте конечно, — усмехаются совсем рядом с ним. В этот момент Федя смутно почувствовал, что что-то идёт не так. Внезапно ощутил на себе липкий взгляд, но когда обернулся снова — ничего не увидел. Дело даже не в свете, которого почти не было, а в том, что он понимает, что ему, кажется, уже всё кажется. Двинулся умом и ходил, постоянно озираясь, мол, не идут ли за ним. Было страшно и одновременно этого момента хотелось: опасливое предвкушение бегало мурашками по холодной коже. При очередной мысли мурашки пробежали в ту же секунду. За спиной зашептались. —… С ума сошли? — засмеялся вслух тот, кто только и делал до этого, что удивлялся рассказам двух парней. Смолов хорошо запомнил его лицо, оно было простым, с большим носом и светлыми глазами. Он часто щурился или хмурил брови. Ну и Федя знал, что если увидеть его в толпе, он будет выглядеть грозно. Только вот после смеха тот сразу стал серьёзным, — А если бы он вас нашёл и сдал ментам? Вы головой думаете? — Не нашёл же, — отвечают ему, — Да и не сдал бы… Не кипишуй. Федя нахмурился. Градус интереса только повышался, вызывая догадки, но… — Станция… — проговорили в динамике и он приготовился выходить. …Пути должны были разойтись. В ту секунду Смолов почему-то чувствовал, что они пересекаются не последний раз, и что когда-нибудь об этом они точно проболтаются. Предчувствие редко подводило. А следующая ночь была первой, когда он увидел лица. Неизменная синяя толстовка на одном из них, такое же неизменное выражение похуизма — не только в манере речи, но и на лице. Они были так похожи, но почему-то в то же время разными, а вещей, которые их объединяли, было уж точно куда больше. Они молчали и часто поглядывали на него. А Смолову становилось страшнее, потому что этот же взгляд он на себе и чувствовал. Что тогда, что сейчас. Догадки стали обретать реальность, когда на телефон парня в синей толстовке позвонили, и он услышал знакомую песню, а потом и вовсе чужие усмешки, которые звучали точь-в-точь. Он начал теряться, потому что понимать, что совсем недавно эти люди делали с тобой все, чего им хотелось, и ты был очень даже за, а теперь они едут прямо напротив тебя… Федя надеялся на то, что они его не вспомнят. Но когда его братец глянул на него с улыбкой, подмигнув, всё наконец встало на места. Он ткнул близнеца в плечо, кивнув в сторону Смолова, который делал вид, что ничего не замечает. Тот понимающе улыбнулся ему, а потом, спустя пару секунд, они переглянулись снова. Противное чутьё нашёптывало, что всё не так гладко, и он на нервах начал теребить подол куртки. Потому что после он понял, что чутьё не подводит никогда. Уже в подземном переходе, почти у выхода, его снова грубо остановили и прижали к стене. Тусклый рыжий свет дрожал, заплясав на чужой коже, волосах и лицах. Было уже совсем не страшно. — Мы не закончили…— больно знакомо прошептали на ухо, прижавшись сзади, — Продолжим?