camwhore

      Чуя Накахара — вполне нормальный взрослый мужчина, и пусть ему не удалось обзавестись семьёй к двадцати семи годам, но не особенно-то он и рвётся торжественно повести какую-нибудь скромную красавицу под венец. На первый взгляд — ничего необычного: восьмичасовой рабочий день (с переработками, естественно) и стандартный выходной в два дня, стабильный заработок и неплохие перспективы дальнейшего повышения. Но, помимо всего, есть у Чуи одно маленькое постыдное увлечение, о котором точно не расскажешь во время вечерних алкогольных посиделок с коллегами, и это самое маленькое постыдное увлечение сейчас задорно виляет задницей на экране монитора, демонстрируя пушистый лисий хвост.       — Ещё двести баксов, и я покажу, как он вытаскивается и вставляется обратно, — говорит парень под ником «sweet_suicide» (пошлость, какая банальная пошлость) и лукаво подмигивает анонимной аудитории, состоящей, скорее всего, из людей, которых реальная жизнь и реальный секс интересуют куда меньше новенькой фигурки Мику Хатсуне в ближайшем магазине для гиков.       «Не шлюха, а вебкам-модель», резонно устаналивает Чуя и, пригубив пиво, недовольно смотрит в нижний левый угол изображения, где установлен счётчик «пожертвований» лисьей принцессе. Половина суммы уже есть, но сегодня зрители не так активны, и Чуя понимает, что придётся подождать перед тем, как хвост выскользнет из чужой задницы. Он решает ускорить процесс: скидывает на указанный счёт пятьдесят баксов (сложно сходу посчитать это в йенах и перевести в доллары).       Не то чтобы Чуя часто тратил деньги на вебкамщиков и не то чтобы часто залипал на них. Это вообще, как и большинство самых дурацких вещей, вышло случайно: однажды Чуя по привычке пропивал вечер пятницы и вдруг решил, что всё как-то грустно-скучно, и начал усердно копаться по сайтам знакомств. Разумеется, содержимое сайтов его не обрадовало. Более того, оно ввело Чую в то состояние, когда тянет просто сесть, тяжело вздохнуть со словами «Ну ёбаный рот этого всего!» и в очередной раз задуматься о жизни. Вернее, о её несправедливости. Перезрелые дамы в розовых перьях, кукольные девочки-содержанки и… никаких мальчиков.       Так, в порыве особенно сильного отчаяния и потребительского омерзения пресыщения, Чуя наткнулся на небольшую стриминговую площадку, где за платную подписку любой мог найти что-то по душе. Оказалось, что ему пришелся по душе тощий парень, чья популярность держалась в основном на кошачьих ушках и — вот теперь — на лисьих хвостах. Конечно, поначалу мысль о какой-то люто нездоровой форме вуайеризма здорово напрягала, но потом Чуя с ней свыкся. В век проблемных отношений или полного их отсутствия, различных перверсий и скрытых неврозов, за подобные развлечения на костёр задницей не сажают. В конце концов, можно взглянуть на вебкам исключительно с точки зрения прагматики: просмотр виртуальных голых задниц выходит куда дешевле и безопаснее, чем сожительство с чьей-то реальной задницей.       Чуя успокаивает себя этим выводом и продолжает глушить пиво, глядя на экран. Это, напоминает он себе, не скрытый затяжной алкоголизм и не сексуальная девиация. Это — самое начало трудовой недели, которая не даст свободно вдохнуть аж до субботы. Какая разница, как провести свои последние часы перед диким офисным марафоном без финишной черты? Да и какая разница вообще? Каждый дрочит так, как хочет. Вся жизнь — сплошная дрочка, если что, и иногда — вприсядку.       Парень на экране несёт что-то нелепое, отвечая на пришедший ему вопрос (такой же нелепый). Чуя не так уж внимательно слушает (нет, серьёзно, он же не за историями профессиональной сказочницы пришёл), но всё равно отмечает, что голос по ту сторону монитора (считай, реальности) — приятный и почти убаюкивающий. Вдобавок ко всему — смутно узнаваемый, хотя вероятность встречи в прошлом равна нулю. Если бы Чуя встретил кого-то с такой внешностью, то обязательно бы запомнил. Кроме того, стоит держать в уме одну элементарную вещь: после двух-трёх банок пива многие люди начинают казаться знакомыми и чуть ли не все поголовно превращаются в бывших одноклассников или одногруппников.       Чуя тяжело вздыхает и отправляется к холодильнику за последней банкой пива. Завтра — долгий рабочий день и встреча с потенциальным квартирантом. Нажираться в хлам незачем. Особенно если учесть, что после двадцати пяти любая лишняя капля приводит к совершенно инфернальному, нечеловеческому похмелью.       Вот так заканчивается молодость, да?       С банкой пива и рукой на члене при виде пикселей?       Неутешительно. Неудовлетворительно. По-своему жестоко.       Чуя просыпается по будильнику и долго не может заткнуть его, впустую шаря рукой по постели. Всё-таки перебрал. Голова гудит. Перед глазами темнеет при каждой жалкой попытке подняться с кровати. Слишком уж высока цена нескольких банок пива.       Чуя думает, где же его двадцать лет, когда можно было пить всю ночь напролёт и вставать огурчиком. Чуя думает, что жизнь и правда начинает катиться по наклонной примерно к тридцати. Если он уже страдает от лишней банки пива, то чёрт знает, что будет потом, когда он разменяет злосчастный четвёртый десяток. В воображении мелькают гротескные картины тяжёлой одышки после сотни шагов и карманы, набитые таблетками от давления и головной боли. Кажется, в сорок и вовсе наступает смерть: человек превращается в мумию, и с него при любом движении сыплется песок, причём египетский, древний, прямиком из саркофагов фараонов.       Чуя долго едет до работы, последними словами проклиная утренние пробки, и проводит очередные незабываемые восемь часов в офисе. Мори сегодня пытает особенно изощрённо: шпыняет весь отдел, напоминая про смету за прошлый квартал, и вцепляется в любого, кто решает устроить себе ныне негласно запрещённый перекур. Обстановка настолько гнетущая, что к вечеру тянет просто лечь лицом в стол и здесь же заснуть (желательно, навечно). Благо, после шести, как по волшебству, слова Мори теряют всякую силу, его власть превращается в тыкву, и Чуя, не скрывая злорадного удовлетворения, прощается.       — До завтра, Мори-сан, — говорит он и с явным облегчением отправляется домой.       Дома, конечно же, пусто. Пусто везде. В холодильнике — шаром покати. Зато стиральная машинка до отказа набита чуть влажными вещами. Характерный запах постиранных, но залежавшихся шмоток забивается в нос. Может быть, это и есть та причина, по которой большинство коллег Чуи не так давно обзавелись жёнами.       Чуя отправляется в продуктовый, не забыв с философским видом покурить у подъезда, и по возвращении наспех готовит ужин. Жизнь — в особенности жизнь офисного работника — не позволяет тратить время на всякие кулинарные изыски. Когда перед человеком стоит выбор между вознёй на кухне и хоть каким-то отдыхом, то тут, по мнению Чуи, даже задумываться не приходится. Он уныло поглощает безвкусные полуфабрикаты, дожидаясь квартиранта, и отмечает, что тот, судя по всему, абсолютно бессовестная непунктуальная тварь: уже половина девятого, а встреча была назначена на восемь.       Дазай Осаму, которого Чуя знает исключительно по двум телефонным разговорам, заранее доверия не вселяет. Он — студент-очник, а со студентами наверняка нужно ждать одних неурядиц и задержек выплат. Впрочем, Чуя до того заебался жить один в доставшемся по наследству от матери доме, что и такой вариант выглядит приемлемым. Нет, он вовсе не охотится за симпатичными мальчиками с книжками в руках. И нет, он не надеется завести себе содержанку (для этого придётся ещё дольше торчать в офисе). Просто комнаты остаются свободными, ненужными ему самому, а деньги за аренду никогда не будут лишними, даже если их хватит только на то, чтобы гасить немаленькие счета за коммуналку.       Честное слово. Все именно так. Но каждый рассказчик — ненадежный рассказчик, а каждый студент, из всех вариантов выбравший жизнь с одиноким мужиком, — либо финансовая катастрофа, либо нечто... поинтереснее.       Легко представить самое радужное стечение обстоятельств: очаровательный парень, которого по разным причинам совершенно не интересуют сверстники и сверстницы.       Ой, хватит.       Когда раздаётся звонок в дверь, Чуя спешит в прихожую так, как на совещания никогда не спешил. Он, поскользнувшись на паркете, щёлкает замком и, не успев состроить более-менее дружелюбную мину, застывает с приоткрытым ртом. Ситуация до абсурда комичная. На Чую внимательно и немного смешливо смотрят лукаво прищуренные карие глаза, а он думает, что галлюцинирует на фоне хронического недотраха.       — Здравствуйте, Накахара-сан, — безукоризненно вежливо произносит Дазай и опускает голову в лёгком поклоне. — Прошу прощения за опоздание… пробки кошмарные.       Чуя часто-часто моргает, до последнего не веря в происходящее. Непередаваемый ахуй накатывает на него разрушительным девятым валом. Кажется, сама Вселенная вдруг решила, что слишком уж спокойно всё идёт, и нашла способ скрасить однообразную жизнь Чуи. Скрасить её, сука, небесно-голубыми цветами.       — Всё в порядке? — интересуется Дазай, закусив тонкую нижнюю губу.       — Да-да, — еле выдавливает из себя Чуя и жестом приглашает нового знакомого внутрь.       — Я могу посмотреть дом?       — Конечно.       Дазай улыбается мягко и, скинув с плеч какой-то грязно-бежевый плащ, быстро оглядывается в поисках вешалки. Чуя прекрасно знает, что должен помочь Дазаю (впрочем, с их разницей в росте такая помощь безнадёжна) и провести его по всей квартире, воодушевлённо рассказывая о достоинствах проживания здесь. Чуя прекрасно знает, что должен вести себя совсем иначе, но ему удаётся лишь ткнуть пальцем на вешалку и пропустить Дазая дальше по коридору. Не то чтобы Чуя отстаёт намеренно, руководствуясь каким-то извращённым умыслом, но в этом определённо есть свои плюсы: затянутая в белые брюки задница чертовски соблазнительно маячит впереди. Можно считать это главным призом за первое место в конкурсе «Поведи себя как конченый кретин».       Дазай с любопытством расхаживает туда-сюда, то и дело внося что-то в заметки на телефоне, и одобрительно кивает. Обернувшись, он спрашивает:       — А соседи?       — В соседнем доме живут какие-то старики, — сухо отвечает Чуя. — Но мы не общаемся, так что они никогда не заходят.       — Отлично. Для меня это важно. Не люблю посторонних.       Дазай тянет это как-то по-особенному сладко. По крайней мере, так мерещится Чуе, который продолжает понуро плестись за ним, собирая уже и без того синим плечом все дверные косяки. Более жалкого зрелища не придумать даже при всём желании и даже при всём богатстве фантазии (только не в ту сторону она у тебя работает, придурок).       — Вы, наверное, после работы устали, Накахара-сан? — голос — просто тёплый мёд в уши.       — Вроде того, — мрачно бубнит Чуя.       Дазай смеётся и делает финальный круг почёта по дому, а по окончании осмотра вручает Чуе привезённый с собой договор об аренде в двух экземплярах. Передавая бумаги, он будто бы нечаянно задерживает прикосновение к чужим пальцам и виновато улыбается. Потрясающая дрянь.       — Я оставлю его вам, — произносит он, поддаваясь вперёд, — измените решение — сообщите мне, пожалуйста, как можно скорее. Если же вас устраивает перспектива сожительства, то, скажите, когда мне стоит заехать, чтобы не причинять вам никаких неудобств?       — На следующих выходных, — выдыхает Чуя, впервые в жизни чувствуя себя настолько обескураженным.       Когда Дазай отправляется домой, Чуя садится на край постели и долго залипает в стену. Ему всё ещё кажется, что это какая-то шутка, но ближе к полуночи его постыдное увлечение под ником «sweet_suicide» запускает трансляцию и сообщает своей аудитории, что на следующих выходных будет, скорее всего, занят переездом, а потому пропустит день или два.       Охуеть и не выхуеть обратно.       Вот что думает Чуя, когда грузчик протаскивает мимо него коробку, в которой, по словам Дазая, лежит видеоаппаратура. Сам Дазай безустанно носится, затаскивая на второй этаж коробки полегче и оставляя их в теперь уже своей комнате. Конечно, он наверняка вертит задницей без всякого злорадного намерения, но Чуе легче не становится. Он эту задницу с лисьим хвостом, если что, видел, и отделаться от столь навязчивой ассоциации более чем сложно. Наверное, даже невозможно. В конце концов, столько раз подрочить на неё и…       — Накахара-сан, извините, что так рано и так шумно, — в сотый раз повторяет Дазай.       — Ничего страшного, — флегматично отвечает Чуя, чувствуя, что его скоро порвёт от ора в себя. — И… можно просто Чуя.       Дазай округляет глаза, замирая над одной из коробок.       — Ну как же я могу?       — Мне двадцать семь, и я пока не готов к этому старческому дерьму.       — Если вы… ты настаиваешь, то ладно. Пусть будет так, Чуя, — Дазай тянет каждое слово, и Чуе действительно хочется врезать ему. Как-то нехорошо ведь начинать субботу с сорокаминутного захода в душ лишь потому, что кто-то умудряется говорить и делать банальнейшие вещи сексуально. — Кстати, почти все вещи уже здесь. Скоро будет тихо.       — Замечательно, — бормочет Чуя и уплывает обратно к себе.       Порвать, что ли, сраный договор? Ведь можно подождать ещё немного, передумать, сделать выбор в пользу здравого смысла и получить соседа, на которого не встанет. В идеале, конечно, соседку, потому что на девушек у Чуи вообще не стоит…       — Накахара-сан! — окликает Дазай. — Ну то есть Чуя.       — Что? — Чуя наполовину высовывается из-за двери, рискуя пробить её стояком.       — Ты очень напряжён. Когда-то я брал курсы массажа, так что, может быть…       — Нет, спасибо, — твёрдо отрезает Чуя и скрывается из виду, оставляя Дазая в замешательстве.       Массаж, мать его, какой-то. Чуя, если что, видел кучу порнухи, которая начиналась с того же. Классика. Незабвенная классика. Нет, конечно, Дазай явно не подразумевал ничего из ряда вон выходящего, но, опять же, ассоциативный ряд — штука навязчивая и сложная. Сначала массаж, потом — секс на кухонном столе. Блять.       Чуя прячет подписанный арендный договор к другим документам и падает на кровать. Падает и шипит, шипит, шипит, потому что ложиться на живот в подобный момент — явно не лучшее решение. Он осторожно переворачивается, последними словами проклиная узкие домашние джинсы, и закладывает руки за голову. Надо научиться относиться к Дазаю не как к тому парню, что зарабатывает стриптизом в чате, а как к обыкновенному соседу. Звучит просто, а по факту — пиздец. Чуя был немного лучшего мнения о себе.       Он дожидается, пока вся возня не стихнет, и выбирается на кухню. Дазай уже сидит там, заваривает кофе на двоих и сосредоточенно копается в телефоне. Услышав шаги, он отрывается от экрана и поднимает глаза на Чую, и тот понимает, что, кажется, в душ всё же придётся идти. Нет, серьёзно, таких глаз он прежде не видел. Таких тёмных и таких... блядских.       — Сахар? Молоко? — спрашивает Дазай.       Тебя.       — Только сахар.       И точно — тебя.       Дазай вживую выглядит ещё привлекательнее. Как ни странно, в одежде — тоже. Это интригует, что ли, и заставляет почувствовать некий вызов (он ведь на стриме говорил, что в данный момент одинок и реальных знакомств не ищет).       — Хорошо, — Дазай кивает и пододвигается вместе с табуретом к окну. Чуя садится на соседний табурет и подпирает ладонью щёку.       — Итак, чем ты занимаешься?       Я в курсе, о, я в курсе, но интересно послушать, что скажешь ты.       — Учусь.       — Это как-то связано с фотографией или, может быть, режиссурой?       — С чего ты взял?       — Камеры в коробках, штативы, вот это всё.       Дазай округляет рот буквой «о», издав какой-то полузадушенный звук, и качает головой:       — Нет, просто хобби.       — Хобби, значит, — повторяет Чуя и берёт переданную ему чашку.       Вот как оно называется, маленькая же ты дрянь.       Жить с Дазаем чертовски удобно: он спокойный и сговорчивый, аккуратный и чистоплотный, ответственный к домашним делам и, слава Богу, пряморукий. Никаких бытовых проблем и, соответственно, никаких претензий на этой плодородной почве. Разве что трудно не вспоминать, как эти самые руки вертят на камеру здоровенный дилдо.       По-настоящему напрягает другая деталь: Дазай не ходит на учёбу. Когда Чуя с утра сваливает на работу, Дазай пьёт кофе литрами, идёт спать, а под вечер просыпается. На распорядок дня студента-очника нихера не похоже. Разумеется, ночные трансляции с лисьими хвостами не оставляют времени на здоровый восьмичасовой сон, но, блять, где нужно учиться, чтобы пропускать занятия неделями?       Чуя чувствует здесь что-то неладное, но все прочие плюсы (в особенности — стриптиз в чате) сглаживают общее впечатление. Иногда это круто играет на нервах и немилосердно бросает в жар: знать, что творит Дазай этажом выше, и буквально через пару часов встречать его на всё той же кухне, уже одетым и совершенно невинным на вид. Какой-то особый вид удовольствия (извращения).       Чуя присматривается к Дазаю каждый грёбаный день и не может остановиться. Иногда он отправляется на работу чуть позже обычного, чтобы поболтать с Дазаем пару-тройку лишних минут. Или не лишних. Чёрт разберёшь.       Точно так же он спешит домой, потому что примерно в восемь часов Дазай восстаёт из мёртвых и, всё ещё сонный и встрёпанный, минут пять ходит туда-сюда, то забывая, что хотел сделать, то вспоминая снова. В последнем случае он неловко смеётся, прикрыв ладонью рот, и зачем-то извиняется.       Так пролетает почти полтора месяца, и сегодня Чуя следует уже привычной схеме: сдаёт Мори полные воды отчёты и счастливо сваливает. Оказывается, зря. Дазая нет дома, и это до странного ново. Чуя испытывает лёгкое разочарование, граничащее с раздражением, и садится ужинать. Надо же, столько лет ужинал один, но стоило попробовать как-то по-другому, и всё — жизнь видится бесконечной чередой неурядиц. К хорошему, в конце концов, люди прикипают до безобразия быстро.       Далее — какие-то фильмы по телику. Далее — ожидание, в котором Чуя самому себе не признаётся. К полуночи дверь открывается, но открывается так долго и так громко, что Чуя невольно настораживается. Он выходит в прихожую и, моментально оценив масштаб пиздеца, цокает языком.       — Весёлый вечер?       — Не очень.       Дазай стоит, тяжело привалившись к стене, и безуспешно старается скинуть плащ. Пахнет от него вискарём, да и видок соответствующий: взгляд стеклянный и от фирменной улыбки дорогущей куртизанки ни следа.       — Помочь? — строго спрашивает Чуя. Когда это он успел превратиться в недовольную мамашу? Когда это он, любитель надраться с не совсем друзьями, успел превратиться в ярого противника вечеринок?       — Было бы неплохо.       Чуя тяжело вздыхает. Изрядно навозившись и намучившись, он всё-таки вешает чужой плащ и опускается перед Дазаем на колени, чтобы развязать шнурки на его ботинках. Бухое тело нисколько не содействует его усилиям. Оно наклоняется и с интересом смотрит вниз, а потом, когда Чуя поднимает голову, наобум брякает:       — Красиво.       — Прости, что?       — Ты очень красивый.       Чуя почти рявкает, чувствуя, как к щекам приливает кровь:       — Спать. Быстро.       Дазай виновато улыбается и, наконец-то избавившись от ботинок, отлипает от стены. Не сразу, конечно, но отлипает, и это уже в какой-то степени победа. Опасно шатнувшись в сторону, он идёт к себе, и Чуя идёт за ним, чтобы в нужный момент успеть подхватить его на лестнице.       — Справишься?       — Ну я ещё ванну принять собирался. Но, скорее всего, справлюсь.       «Скорее всего» не обнадёживает от слова «совсем».       — Тогда — вперёд.       Дазай кружит у первой ступеньки, тщетно пытаясь нашарить её ногой, а затем проплывает мимо Чуи, одаривая его букетом неподражаемых «ароматов» ближайшего бара. В общем-то, хер с ним, с этой ходячей мечтой кружка анонимных онанистов. Справится сам. Таскаться за ним (во всех смыслах) незачем.       Грохот, топот и пьяные проклятья на втором этаже заставляют передумать. Чуя возвращается назад, проклинает всё подряд, поднимается следом и открывает дверь в ванную, примыкающую к комнате Дазая.       Дазай запоздало оборачивается на звук и жмёт голыми (блять) плечами. Рубашка валяется у его ног среди сваленных с ближайшей полки флаконов. Чуя на автомате подбирает её и кидает в стиралку. Туда же он закидывает всё остальное, беззастенчиво сброшенное Дазаем.       — В ванну лезь, — угрожающе рыкает Чуя, честно стараясь не пялиться.       У Дазая на весь левый бок — черная-черная тату, какие-то ветви, причудливо переплетающиеся с луной и звездами. Чуя видел её на трансляции, но никогда не мог разглядеть. А жаль.       Дазай лезет в ванну, как ему и было сказано, но до того убито, до того тупо и медленно, что Чуе приходится поддержать его и самому включить воду. Холодную, сука. Чтобы мозги поскорее на место встали.       — Бля, ледяная, — тянет Дазай, страдальчески обхватив себя руками.       — Потерпишь сейчас — возможно, сумеешь завтра встать вовремя и в кой-то веки появиться в универе, — Чуя устраивается на бортике ванны.       — Зачем? Меня уже полгода как отчислили.       — Чего, блять?       — Ну того. Отчислили. Так что мне никуда не надо.       — Но ты ведь… — Чуя теряет мысль. — А, впрочем, обсудим потом.       Дазай понуро опускает голову, поставив подбородок на колени, и мужественно выдерживает пытки холодом. Когда он перестаёт покачиваться, Чуя спускает воду и включает тёплую. Результат отнюдь не впечатляет: Дазай всё ещё пьян и от него всё ещё несёт выпивкой и табаком. Чуя и сам бы закурил, но вместо этого он берёт шампунь и принимается усердно вымывать из чужих волос стойкие запахи неудавшегося веселья.       — Ты очень заботливый, ты знал, Чуя?       — Пожалуйста, заткнись.       Дазай смеётся. Ему в принципе гораздо радостнее, чем Чуе, который выскребает его тушку из ванны и, завернув в пушистое полотенце, доволакивает до комнаты. Дазай садится на край постели, тщетно пытаясь высушить волосы вторым полотенцем, и что-то мурлычет себе под нос. Вот же сука.       — У тебя есть что-нибудь противорвотное? — спрашивает Чуя.       — Наверное. Поищи.       Чуя закатывает глаза, борясь с желанием бросить всё, и начинает искать на книжных полках, заваленных хрен разбери чем. Ему действительно попадаются какие-то блистеры и полупустые коробочки, но названия все сплошь незнакомые. Значит, не вариант.       Чуя устало опускается рядом с Дазаем и, легко толкнув его в грудь, заставляет лечь на подушку. Тот ворчит и, устроившись, нетвёрдо обхватывает Чую за талию. Так, конечно, ещё сложнее ворчать, особенно когда Дазай утыкается щекой в бедро.       — Удобно, — довольно бормочет он.       — Блядища.       — А?       — Спокойной ночи, говорю.       — А-а.       Разумеется, сидеть долго Чуя не станет. Он дождётся, пока пьяное чудовище засопит, а потом тихонько даст по съёбам. Но пьяное чудовище, очевидно, спать не планирует. Оно ёрзает и вдруг словно наугад накрывает ладонью пах Чуи.       — Так и думал, — как же самодовольно, блять, и вместе с тем — охуительно пророчески. — Ты помог мне, а я...       — Нет.       — Мы были бы неплохой парой.       — Слушай, — цедит Чуя, — ты вот вроде ребёнок ребёнком, а хуйню творишь ну вообще не детскую.       — В каком смысле?       — В прямом. Видел я, чем ты зарабатываешь.       — О. Нравится?       — Нравится, но не в этом дело.       Чуя звонко ударяет себя по лбу.       — Это проблема? — как-то глухо произносит Дазай. — Мне двадцать один, Чуя, это законно.       — Для меня — проблема, — отрезает Чуя.       — Знаешь, и мне когда-то казалось, что это — пиздец. Потом привык.       Чуя встаёт, без всяких сожалений сбросив с себя руки Дазая.       Наутро Чуя впервые за последние три года берёт отгул. Во-первых, он сам нихрена не выспался. Во-вторых, к шести утра проснулся Дазай. Эта ходячая рвотная бомба, которая до сих пор еле-еле успевает без преждевременной детонации долететь до туалета. Звуки оттуда раздаются воистину страшные. Кажется, за пару таких сеансов очищения он точно оставит в сортире свои внутренности.       Из хороших новостей: Дазай практически ничего не помнит. По-видимому, его память решила остаться в прихожей.       Вяло приподнявшись с кровати, он трясущимися руками (ёбаный пятидесятилетний алкаш после антифриза) берёт у Чуи стакан воды и спрашивает:       — Я же не буянил?       — Нет, конечно, — врёт Чуя, — ты пришёл, разделся и сразу же заснул. Прям как котик.       — Отлично, — немного недоверчиво отзывается Дазай.       Чуя искренне старается ободряюще улыбнуться, но получается что-то среднее между «не задавай вопросов, сука» и «если промолчишь, я тебя не убью».       На секундочку, Чуя никогда не был силён в притворстве.       В отличие от того же Дазая, который опять обессиленно падает лицом в подушку.