camwhore

I don't care though, I want you to care though

I cast a love spell, baby, you'll be back though

      Чуя делает вид, что всё нормально.       Ну просто заебись.       Лучше не бывало.       Впрочем, корёжит его знатно, когда наступает время получать оплату за аренду.       Дазай отдаёт конверт, в котором всё наверняка посчитано-проверено, и безупречно вежливо улыбается.       Не то чтобы Чую должно волновать, откуда именно берутся деньги, но внутри теперь что-то нихуёво противится самой идее «лёгкого» заработка. Возможно, тут есть даже те пятьдесят баксов, которые Чуя донатил сам в порыве особой подпивасной любви к лисьему хвосту…       Да-да. Не проституция, а вебкам. Понимать надо. Это же другое.       Так или иначе, деньги есть деньги. Дазай внёс оплату. С него спроса нет. Кого вообще волнует, что Чуя неожиданно в моралисты заделался?       — Ну что, босс, я свободен? — шутливо спрашивает Дазай.       — До следующего месяца — точно, — с кислятиной в голосе отвечает Чуя и откладывает проклятый конверт на стол.       Благо, по его лицу ничего не ясно. По утрам он всегда выглядит так, словно кто-то умер. Как минимум — вера в лучшее.       Дазай снова улыбается.       — Отлично, — так безмятежно и так очаровательно. — Тогда могу спокойно отчаливать в универ.       Ну-ну.       Видимо, тот самый, из которого выпнули полгода назад. Так, постоять рядом и посмотреть, как другие получают образование, без которого в Японии надеяться не на что.       Если Дазай врёт, если он всё же помнит недавний вечер в этиловом угаре, то актёр из него первоклассный. Ладно, хрен с ним, с актёром. Лжец — уж точно. Лучше не найти.       Не секрет, что Дазай знает, как выгодно и качественно пойти на сделку с чувством стыда. Об этом говорит хотя бы сам факт существования его профиля на вебкаме. И всё же Чуя не врубается, как можно строить из себя такую озорную невинность, когда каждый божий день прилюдно (ну, не люди это, конечно, и не каждый день, и вовсе — не божий, но да ладно) толкаешь в себя дилдак.       — Удачи, — мрачно бурчит Чуя и, накинув пиджак, исчезает в прихожей.       — И тебе.       Чуя тяжело вздыхает и, найдя, наконец, ключи от машины, поспешно сваливает из дома.       На улице — солнечно, не по-апрельски тепло, но с океана всё ещё дует зябкий ветер, и Чуя не спешит радоваться весне. Он в принципе не спешит радоваться. Вся эта история кажется ему поэтически нелепой: заплутавший на дорогах жизни Дазай решил продавать свою задницу на вебкаме, а Чуя, не раз передёрнув на эту самую задницу, вдруг чувствует себя причастным к какой-то личностной трагедии.       Он садится в машину и твёрдо обещает себе забить на Дазая. Если бы Чуя беспокоился за каждого, на кого у него когда-либо вставал член, то он бы уже превратился в мать Терезу. В конце концов, люди дрочат на порнуху и не волнуются о том, насколько всё это нравится или не нравится актёрам. Откровенно — всем насрать.       (правда, одно дело — безликие сотрудники индустрии, которых ты ни за что не узнаешь на улице, и совсем другое дело — сидящий на кухне Дазай, у которого есть реальное имя, плохая переносимость алкоголя и огромные карие глаза).       — Ой, да к херам, — резонно заключает Чуя и выезжает с парковочного места.       С учётом всех пробок он уже безнадёжно опоздал, так что остаётся только терпеливо сидеть, раз в полминуты нажимая на педаль газа, и созерцать крошечный мир вокруг. Далеко тут, конечно, не заглянуть. Высотки закрывают добрую половину неба. Чуе не то чтобы тошно. Просто хочется набраться смелости, позвонить Мори, смачно послать его нахуй со всеми переработками и урезанными премиями, а потом торжественно укатить на Окинаву — пить на закате какое-нибудь европейское вино и ворчать по любому поводу.       План хорош.       Правда, через пару-тройку месяцев жить будет не на что. Придётся сурово всплакнуть внутри себя и снова продать свою жопу в офисное рабство.       Или взять с собой Дазая и жить на доходы с продажи его жопы.       Ну ёбаный же свет.       Чуя вслух зовёт себя мудаком, и какой-то мужик лет сорока, сидящий в соседней машине, недобро поворачивает к нему голову.       — Да я не про тебя, — зачем-то объясняет Чуя через настежь открытое боковое стекло.       — Говняно, ага? — неожиданно понимающе спрашивает мужик. — Я эти пробки уже видеть не могу. Взять бы и свалить, а…       — Согласен, — отвечает Чуя.       — У меня тут в городе ипотека на тридцать лет. Свалю — так кредиторы за мной.       На этом короткий разговор заканчивается. Мужик горько вздыхает ровно столько, сколько стоит на одной линии с Чуей. Потом его ряд начинает двигаться чуть быстрее, и следующей «соседкой» оказывается вымотанная женщина, заканчивающая свой макияж за рулём.       — Однажды, — мечтательно говорит она кому-то на пассажирском сидении, — у меня будет время, чтобы накраситься дома. И даже позавтракать.       Остальное тонет в резком звуке нетерпеливых сигналов. Цепная реакция запущена. Первый посигналил второму, второй — третьему, и так до тех пор, пока все не осознают, что сигналить, в общем-то, бесполезно.       Чуе откровенно паршиво. Так и проходят человеческие жизни — в пробках и лиминальных пространствах вечерних офисов и круглосуточных магазинов. Попробуй иначе — мигом окажешься на улице.       Может, Дазай по-своему прав. Решил не вкладываться в идеальную японскую систему трудовых отношений. Решил, что и без этого дерьма обеспечит себе вполне неплохое существование…       Хер знает, что он там себе решил на самом деле (и решал ли вообще), но Чуя перескакивает на следующую мысль.       Дазай сказал, что ему пора в универ. И это при том, что он больше нигде не учится.       Выходит, он сейчас дома. Возможно, уже разделся, нацепил какую-нибудь срань типа хвоста и подрубил трансляцию. Весь день будет творить странные, но охуенно возбуждающие вещи перед камерой.       А потом, когда Чуя вернётся, он скажет своё невинное «Привет», вкинет парочку бессмысленных фраз и умотает к себе с огромной кружкой кофе. Чуе же останется сидеть на кухне, давясь полуфабрикатами и не понимая, откуда берётся эта странная пустота.       Он чувствует её каждый раз, когда смотрит на Дазая.       Каждый чёртов раз.       Смех и только.       Чуя бы посмеялся, но в сраной километровой пробке никто не услышит.       Сюрр.       Самый настоящий сюрр.       Поменявшись местами со своим чокнутым двойником из параллельной вселенной, Чуя приходит домой в хлам пьяный.       На часах — десять.       Работа брошена в офисе, а машина — на полпути к дому, аккурат у первого попавшегося бара, куда он зарулил в приступе жгучей ненависти ко всему вокруг. Она, эта ненависть, такая смешная. Походит на бессильный бунт против самого же себя, внешне правильного и собранного.       Отучись. Работай. Работай больше. Купи машину. Возьми ипотеку. Поменяй машину через пару лет. Возьми пару-тройку кредитов. Женись. Оставь своё бестолковое генетическое наследие, которое обязательно тебя разочарует, потому что ты был хуёвым и вечно отсутствующим отцом. Снова поменяй машину. Отучи своих детей. В этот период сильно не траться. Сократи расходы. Вздохни свободно, когда дети съедут. Не забыл на радостях поменять машину? Нянчи внуков. Умри.       Бесконечный круговорот дерьма в природе.       Чуя не помнит, кем он хотел быть.       Космонавтом? Нет, слишком нереалистично.       Врачом? Тоже маловероятно.       Миллионером, беспечно катающимся по миру? Больше похоже на правду, но с Чуей даже не рядом.       Дазай высовывается из своей комнаты и, прищурившись от света, удивлённо ойкает. Потом, дрянь такая, расплывается в редкостно учтивой улыбке и тянет:       — Корпоратив?       Чуя отвечает чем-то вроде задумчивого хмыка, но по пьяни получается только какой-то смешной чихающий звук.       — Типа того.       Он неспешно разувается. Ну, как разувается. Скорее, понуро ковыряет шнурки и думает о том, как бы не уебаться на пол с позором. Грёбаные бантики даже не думают развязываться.       Всё это время Дазай стоит, прислонившись плечом к дверному косяку.       — Как думаешь, к утру справишься? — и смеётся, говнюк, смеётся.       В его возрасте это, наверное, и правда до усрачки забавно. Тридцатилетний мамонт вернулся с собрания других мамонтов. Теперь вот, демонстрирует поразительную беспомощность и сверхсерьёзное угрюмое ебало.       — Ты давай там… — кряхтит Чуя, наконец-то справившись с левым ботинком. — Щас дошутишься. Аренду подниму. Придётся ещё больше на вебкаме кривляться.       Ой.       Эта сраная мысль мучила его весь день. Дазай и вебкам. Дазай и лисий хвост. Дазай и целая армия анонимных дрочеров. Дазай. Да-зай.       Но почему надо было так бездарно открывать рот? Кто, блять, просил?       Дазай хмурится и скрещивает руки на груди, словно готовясь к знатной словесной диарее. У них обоих и без того бешеная тяга к копролалии (кто-то скажет, что синдром Туретта — вовсе не повод для шуток), а теперь можно даже не оправдываться.       Дазай знает, что Чуя знает, что Дазай знает, что…       Боже.       — Тебя это не особенно смущало, когда ты подписывал со мной договор, — с непробиваемым спокойствием вдруг говорит Дазай. — Верно?       — Ну, знаешь, на самом деле, — Чуе уже некуда отступать, да и ёбаный ботинок нервирует его как неожиданно вошедшая в задницу заноза, — на самом деле я просто охуел, когда встретил тебя вживую.       — И?       — И… — Чуя силится сказать что-то разумное, на грани великой гуманистической идеи для всего человечества, но, блять… ботинок!       Дазай шумно выдыхает. Это что-то между раздражённым «Ёб твою мать» и неохотным «Давай помогу». Он отрывается от полюбившегося ему косяка и одним слитным движением выходит из своего мнимого укрытия. Мгновение — и Чуя глупо смотрит на оба ботинка, валяющихся у его ног.       — Спасибо, — немного ошалело говорит он. — Я думал, ты меня этими же ботинками херачить начнёшь.       Дазай выпрямляется во весь рост (однако, Чуе остаётся только позавидовать) и как-то безучастно произносит:       — Если бы я херачил каждого, кто ткнёт в меня пальцем… мне бы пришлось уже сесть за тяжкие телесные.       Чуя вопросительно вскидывает бровь.       — Думаю, ты в курсе, что я был не настолько пьян, чтобы ничего не помнить, — Дазай переводит дыхание. — Так вот меня реально отчислили полгода назад. Догадаешься, за что?       Собственное молчание кажется Чуе настолько тупым, что впору впечататься лицом в стену.       — У меня не было других денег, чтобы платить за этот блядский универ, — Дазай явно выходит из себя, но до последнего старается держать лицо, своё красивое, сука, правильное лицо.       — Можешь не продолжать, — нелепо вклинивает Чуя.       — Нет-нет, ты послушай. У меня был другой один выбор. В нашей стране не так много работ, где ты можешь заработать на образование. Например, проституция. Я выбрал меньшее из зол. Хуёво? Да. Стоит ли меня за это презирать? Нет.       — Да ты и сам неплохо справляешься, — Чуе всё ещё хочется врезать себе, — в смысле, неплохо презираешь себя. В смысле… блять, Господи, я не то…       Дазай смеётся Чуе прямо в лицо. Точнее, над ним. Встанет на колени — будет наравне.       — То есть я тебя вообще не презираю, — быстро добавляет Чуя. — Ты сам это сказал. Мне бы и в голову не пришло.       Они так и стоят в светлой прихожей. Дазай — где-то сверху. Чуя — примерно на уровне первого круга ада. И дело вовсе не в росте.       Тишина кристаллизируется в морозную крошку, сыплющуюся за воротник. Провалиться сквозь землю — не вариант. Там и того холоднее.       — Тебе противно, — цедит Дазай. — Я увидел это, когда…       — …когда нажрался и начал творить хуйню? — заканчивает Чуя.       — Но иногда ты смотрел на меня так, будто я совсем не мусор, будто я тоже чего-то стою, — Дазай словно нихера не слышит, продолжая твердить что-то своё. — Я замечал это.       Теперь его лицо действительно оказывается напротив лица Чуи.       Чуе, если что, совсем некуда отступать. Позади только дверь (и бесславное падение, если вдруг зацепиться за край коврика).       — Я ведь нравился тебе, — вкрадчиво шепчет Дазай. — Хоть немного, но нравился. И даже не пытайся втирать мне, что дрочишь только на женщин. Уж в таких вещах я что-то понимаю.       Чуя коротко кивает.       Почему-то он думает о том, каким диким перегаром от него сейчас несёт.       И о том, какие у Дазая большие глаза.       Порно с полукровками всегда набирает много просмотров.       Блять.       — Если хочешь, я съеду, — продолжает Дазай. — Я уже не в первый раз вылетаю откуда-то из-за всего этого дерьма.       Чуя жмёт плечами.       — Оставайся. Мне плевать ровно до тех пор, пока мы с тобой просто соседи.       Кривит душой, конечно, но у него от души — огрызок, та жалкая часть, которой хватает лишь на то, чтобы встать вовремя, не забыть пообедать, дотерпеть до конца дня и лечь спать.       Вот бы вспомнить, чего вообще от жизни хотел, а.              Ну, пожалуйста.       Губы у Дазая бледные, немного обветренные, и они растягиваются в горчащем подобии улыбки, а потом, чёрт пойми почему, оказываются всё ближе и ближе. И глаза. Ёбаные огромные глаза. Такие тёмные. Во всех смыслах.       Безвкусный (тоже во всех смыслах) французский поцелуй. Чуя хотел бы почувствовать, но на ближайшие сутки его язык сожжён текилой. Рецепторы — всего-навсего несчастные работники, которых завалили сверхурочно.       Чуя тянется рукой к чужой шее, но Дазай легко отстраняется.       — «Просто соседи», ага? Позови, как решишь сменить статус.       И кто кого презирает?       Кто кого презирает? За то, какой конформный. За то, какой стандартный. За то, какой есть.       Чуя не спрашивает, но чётко видит это в сердитом изломе между бровей.       Он уверен, сто процентов уверен, что в таком случае уж точно не позовёт, но на развороте Дазай оставляет ещё один взгляд, настоящий и до обидного злой, и от этого на секунду кажется, будто можно, действительно можно в этой жизни как-то иначе.       Правда, Чуя не знает как.