camwhore

      Проснуться на прохладном рассвете и со скрежетом зубовным обнаружить, что заснуть больше не удастся, — одна из самых нечестных пыток на этом свете. Для тех, кто себя особенно плохо вел, эта пытка наверняка продолжается и в загробной жизни до полного раскаяния и ветхозаветного очищения. Чуя быстро прикидывает, что до будильника осталось долгих три с лишним часа, и ворочается еще добрых минут сорок. Сон обратно не идет, постель вдруг кажется жутко неудобной (принцесса на горошине и представить таких страданий не могла), подушка — сбитой в какие-то мерзкие пуховые комки, а робкое солнце за окном — целым ебаным прожектором, направленным прямо в лицо при любом положении в пространстве.       Застряв в таких злосчастных обстоятельствах организма, с чего-то решившего побыть жаворонком, Чуя рад неожиданно пришедшему от Фицджеральда сообщению. Фицджеральд, наплевав на приличия и слишком ранний час, поздравляет с первой успешной отчетностью и просит по возможности быстрее заехать к нему за деньгами. Кроме того, он обещает небольшой бонус сверх оговоренной суммы в честь удачного почина. Что ж, примерно с сегодняшнего дня можно считать, что жизнь без пяти минут удалась, — щедрый американский гонорар покрывает все, что Чуя мог себе позволить с работой на Мори, и даже больше. Возможно, если дела пойдут хорошо, Чуя, проявив последнюю прощальную солидарность с угнетенным классом офисных рабов, наконец-то покажет дорогому и горячо любимому начальнику средний палец и радостно уйдет в закат — калифорнийский золотоцветный, например, или вермонтский вересковый. Оба эти заката сулят одинаково прекрасные и упоительно спокойные вечера на крыльце собственного дома со стаканчиком виски и уже не с сигаретой из дерьма и опилок японских фабрик, а с полноценной сигарой, вопреки запрету на импорт завезенной контрабандой прямиком с солнечной и вроде как свободной Кубы. Если зайти в этой умиротворяющей сценке немного дальше, если позволить себе рисковать излишними надеждами, то стаканчик виски — только приятное начало. К нему и сигаре есть значимое приложение: и мелкопесчаные пляжи, и знаменитые зеленые горы мгновенно вдохнут немного здоровья в расшатанную нервную систему.       Чуя соскребает себя с нагретой постели (осталось по-старчески закряхтеть), подпитываясь зарядом бодрости от приятных новостей о гонораре, и представляет, как здорово все можно изменить и обставить по-новой: стать одним из привилегированных бездельников, которые работают по два-три дня в неделю, а все остальное время тратят на высранную инстаграмными гуру осознанность, омерзительные сельдереевые свежевыжатые соки, бесконечные походы по тренажеркам чисто ради успокоения совести и, без всякой на то нужды, по психоаналитикам и врачам с их безумными чеками. О, да, венец эволюции примерно к этому и должен стремиться, — от потребления хаотичного и ситуационного к потреблению контролируемому и, несомненно, удвоенному-утроенному в силу возросших финансовых возможностей.       Потом Чуя непременно встретит какого-нибудь "проработанного" человека, не в пример Дазаю избавившегося от всех детских травм (увы, приобретя по пути какие-то совершенно оторванные от реальности убеждения, граничащие то ли со снобизмом, то ли со сдержанным человеконенавистничеством), и заживет. Ну вот, скоро-скоро, надо только еще немного потерпеть, занимаясь грязными деньгами и вечными проблемами Мори. Не синдром отложенной жизни, а твердый план. Это другое. Это понимать надо. Очевидно же.       Весь оптимизм на таранной скорости летит прямиком к ебеням, когда в недавно арендованном офисе Фицджеральда, в одной из стеклянных высоток в центре города, Чую почему-то встречает выспавшийся и оттого удивительно похорошевший Дазай. Он сидит за массивным дубовым столом, предназначенным исключительно его величеству Фицджеральду, и со скучающей физиономией перекладывает какие-то бумажки. На весь кабинет оглушительно трезвонят сразу два телефона, но ни на один из них Дазай отвечать явно не торопится. У него есть дела и поважнее — разглядывать на свету подпись на каком-то договоре и удрученно качать головой. Скука на его лице граничит c экзистенциальным смирением, словно прямо сейчас он мог бы заниматься чем-то стоящим (например, крутить задницей на анонимную аудиторию), а в итоге ему приходится уделять внимание каким-то жалким пылинкам, слетевшим с грандиозного монумента истинного бытия.       (Было бы здорово хоть иногда не проецировать и не приписывать другим того, от чего страдаешь сам).       Чуя сначала нелепо застывает на пороге, с преувеличенно экспрессивным выражением лица чуть ли не от комедий бородатых времен Чаплина, но в итоге набирается сил и толкает себя вперед, к мягкому бежевому диванчику перед самым столом. Он падает на маленькие твердые подушки и, набрав побольше воздуха в легкие, на едином выдохе выпаливает:       — А ты тут какого хуя делаешь?       Что ж, выходит грубовато и не то чтобы членораздельно, но пойдет.       Чуя прекрасно понимает, почему Мори почти никогда не отправляет его решать какие-то деловые вопросы напрямую с людьми, от чьей кооперации зависит итоговый успех всего сомнительного предприятия. Чуя прекрасно понимает, почему Мори, условно говоря, держит его в качестве скелета в потайном шкафу для большинства его коллег по несчастью гниловатых финансовых манипуляциях. Дело не только в конспирации, чтобы при визите полиции никто никого толком сдать не смог. Дело в том, что Чуя к дипломатии совершенно не приспособлен: у него на лице все большими буквами написано, еще и с вспомогательными ремарками, так что любой человек, способный сосредоточить свое внимание на чужом лице дольше двух секунд, запросто раскусил бы любой оттенок вранья.       Дазай, очевидно, этим наслаждается, — всей палитрой удивления и непонимания, граничащего с неверием. Он выдерживает паузу, слегка прищурив свои темные-темные глаза, и уголки его губ едва-едва тянутся вверх, лишь напоминая о язвительной усмешке-улыбке, которая у Дазая выходит лучше и обиднее, чем примерно у девяноста девяти процентов обитателей Земли.       — Отцу помогаю, — наконец, невозмутимо отвечает он, отложив в сторону лист бумаги и подперев ладонью подбородок, — но у меня так себе получается.       Отцу.       Нет, ну он точно сказал, что отцу, да?       — Твой отец — секретарь или ассистент Фицджеральда? — с аккуратностью, достойной пешей прогулки по минному полю, интересуется Чуя. Он по-прежнему наивно надеется, что этой встрече найдется какое-то более-менее приемлемое объяснение.       — Мой отец — Фицджеральд, но мы познакомились лично относительно недавно.       У Чуи беспомощно открывается рот, который он неимоверным усилием закрывает. Черт, он ненавидит выставлять себя дураком, открыто демонстрировать замешательство, как и плюс-минус любой человек с болезненным эго, но вся эта ненависть множится Дазаевым превосходным самообладанием. Ну почему нельзя научиться как он? Почему нельзя владеть собой с тем же успехом?       — Не волнуйся, я внебрачный и, в отличие от его законной дочери, совершенно ненужный, так что моей руки у Френсиса тебе выпрашивать не придется. Ему, по большому счету, все равно, лишь бы я занимался чем-то приличным и никогда не говорил на публике о родстве. Его жена, скорее всего, догадывается о примерно десятке отпрысков по всему миру, но... у нее слабое сердце и тяжелая зависимость от викодина, так что знать правду наверняка, а не по слухам, ей не стоит.       Жизнь Дазая — буквально ебаный сериал, тот самый, с выкрученной на максимум мелодрамой и пресловутыми роялями в кустах, чтобы домохозяйки не заскучали. Из модели на вебкаме — сразу в сыновья владельца целого холдинга. Чуя, конечно, порой мечтает о том, чтобы у него вдруг объявился богатый дальний родственник с солидным наследством и нулем иных имен в завещании, но с кем в моменты особенно лютого заеба не бывает? Мечты — одно, а вот реальность, сходная с мечтой, — совсем другое. Завидовать или сочувствовать? Вопрос открытый.       — А Йосано? — сконфуженно бормочет Чуя, воскрешая в памяти суровое лицо с замороженной мимикой. — Это тогда кто?       — Моя сестра. Не от Фицджеральда, так что Фицджеральд стал волновать ее только в тот момент, когда мать вернулась в Японию, и ей потребовалось больше денег на лекарства, — Дазай рассказывает так монотонно и отстраненно, словно его история — самая типичная и заурядная на всей планете. — Йосано хотела, чтобы я принес семье хоть какую-нибудь пользу. А так мы, если честно, не очень-то часто встречались. Раз-два в месяц, когда приходили счета за медикаменты.       — Почему ты свалил, когда она появилась на пороге?       — Долги. У нее накопилось много долгов, и она сказала мне, что Фицджеральд теперь тоже в Японии, так что мне пришлось заявиться уже к нему на порог и попросить свою долю за молчание. Он решил, что так дело не пойдет, что меня обязательно однажды найдет пресса, и вот — я тут. Временно, разумеется, пока он не найдет для меня какой-нибудь малозначимой должности в компании. Желательно — подальше от головного офиса.       Мир ужасно тесен, размером — примерно в литровую банку, набитую пожирающими друг друга пауками. Куда ни плюнь — обязательно попадешь в знакомую рожу, а потом еще и извинишься, чтобы на будущее себе перспективы не портить. Теория шести рукопожатий смело и уверенно идет нахуй. Точно так же, в том же энергичном и бодром темпе, идет нахуй представление Чуи о том, что любой, кто осмелится выставлять Фицджеральду свои условия, получит чудесную возможность досконально изучить дно ближайшей реки.       — Хочешь сказать, ты решился шантажировать его? — Чуя скрещивает руки на груди, сверля Дазая недоверчивым взглядом. — Ты приперся к нему и выставил требования?       Дазай смеется, прикрыв рот ладонью, а в глазах у него самые настоящие черти на раскаленной сковороде отплясывают. Известный факт — Дазаю нравится внимание. Чуть менее известный факт — ему нравится казаться немножко хуже, чем он есть на самом деле. Так, на заметку, для досье, которое Чуя заебался составлять с учетом бесконечных корректировок и правок.       — Никакого шантажа, Чуя, — подавив очередной смешок, отвечает он. — Я нашел у матери его контакты, позвонил, вежливо представился, и он сам пригласил меня встретиться. Не могу сказать, что семейное воссоединение было невъебенно счастливым, но и до рукоприкладства не дошло.       — Почему этого не сделала твоя мать? В конце концов, она же его знала. Она. Не ты. У нее побольше поводов для встречи с ним.       Чуя понятия не имеет, зачем ему эти детали, сокрытые в чужом грязном белье. Что изменится, если он узнает, как баснословно богатый американец, дающий ему самому непыльную работу, обошелся с бывшей мимолетной пассией и плодом, нечаянно отпочковавшимся от романа на стороне?       Нет.       Нужно перефразировать.       Прямее. Честнее. Искреннее.       Что изменится, если он узнает, почему Дазай свалил?       Дазай долго молчит, словно обдумывая, как бы еще соврать, и Чуя продолжает пялиться на него с плохо скрываемым раздражением. Вдруг, вопреки законам отменной патологической лживости, срабатывающей на автомате и почти без осечек, Дазай спокойно говорит:       — Чуя, она недавно умерла. Умерла, оставив огромные счета. Счета уже не за медикаменты, а за хоспис. Я почти не навещал ее. Смотреть не мог. Поэтому Йосано имела полное право потребовать от меня единственного, что было действительно в моих силах. В конце концов, это она провела сотни часов в больничных палатах, а не я.       Что ж, справедливо.       (за исключением того, что во всей этой истории есть Фицджеральд, несчастная больная женщина и ее двое загнанных долгами в угол детей).       (это как-то связано еще и с вебкамом?).       (а таблетки Дазая — это тоже как-то связано с Фицджеральдом, матерью, вебкамом и находчивой Йосано?).       (все эти вещи связаны?).       Чуя жалеет, что не заткнулся вовремя и спросил, потому что так его претензии к Дазаю становятся абсолютно эгоистичными и детскими. Инфантильность — не порок, инфантильность — смертный грех в его постмодернистской интерпретации, но, благо, Чуя на роль благостного христианина никогда не претендовал даже в дурном cне, так что он вполне сумеет себя простить. Просто сейчас ему так некомфортно и до того противно, что хоть начинай назад пятиться, обратно в двери и все так же спиной — к лифту и вниз. На пути было бы неплохо ненароком перепутать лифт и настежь открытое окно.       — Соболезную.       Это все, что Чуя может выдавить. Жалко и мало, но уже на ноль целых и одну хуиллионную лучше, чем ничего.       — Не надо. У нас были плохие отношения. Ей нужно было растить нас с Йосано, а не целыми днями грезить о том, как Фицджеральд одумается и разведется с женой. И это, представь себе, спустя двадцать лет после их интрижки.       — Все равно соболезную.       Чуя чувствует себя максимально неловко. Если бы существовал какой-то конкурс на самые неуместные реплики в разговоре, он бы выиграл его еще до того, как раскрыл бы рот. Мысли — не преступление, но они, когда читаются на раз-два по выражению лица, обретают некую силу.       — Давай не будем об этом, старая и скучная история, — Дазай делает неопределенный жест рукой куда-то в сторону, словно отмахивается от назойливого комара. — В конце концов, Фицджеральд позвал тебя ради дела, а не ради того, чтобы я выдал тебе его семейную тайну. Надеюсь, мне не надо объяснять, почему его об этом оповещать не нужно?       Чуя кивает. Уж кто-кто, а Фицджеральд, скрывающий множество внебрачных детей, едва ли смахивает на человека, который потерпит случайного постороннего в этой мрачной семейной саге.       Дазай выдвигает ящик стола и вытягивает из него наружу плотный белый конверт, едва-едва обхватывающий объем содержимого (кажется, что бумага вот-вот порвется). Он бегло взвешивает конверт на ладони и, беззвучно пробормотав что-то, кладет его на стол перед Чуей.       — Не знаю, на какую сумму у вас уговор, но вряд ли тебя обсчитали. Это было бы чудовищно мелочно.       Чуя тянется к конверту, но рука Дазая вдруг бесцеремонно накрывает его запястье.       — Подожди, — нахально тянет Дазай, — лично у меня свой комиссионный сбор за посреднические услуги. Вы тут, наверное, уже успели не на один срок махинаций накрутить, так что мне, как соучастнику, причитается доля за риск.       У Дазая прохладные пальцы и наглая бесстыдная улыбка. Комбинация этих двух вещей приоткрывает путь к какому-то заблокированному воспоминанию, которое, несмотря на усилие памяти, остается за плотной пеленой тумана. Чуя удивленно смотрит на Дазая, и что-то ему подсказывает, что участвовать в этой дурацкой шутке не стоит.       — При следствии ты в любом случае скажешь, что ни о чем не знал и лишь отдал мне деньги, — на автомате выдает Чуя зазубренный план действий, который то и дело в дань паранойе приходится часто прокручивать в мыслях. — Прикинуться идиотом — надежная линия защиты в экономических преступлениях. Остальное — забота твоего адвоката, который превратит тебя из соучастника в свидетеля.       — Ладно, — Дазай шумно выдыхает, мол, "меня это не касается", — вижу, что к сотрудничеству с Фицджеральдом ты вполне готов, и это замечательно, но моя комиссия гораздо важнее.       Он открыто настаивает на продолжении фарса, а Чуя по-прежнему не отдергивает руку, хотя сделать это — проще простого.       Эта ебаная Дазаева магия — что-то на уровне гипноза, в который Чуя не верит, но жертвой которого все время становится.       Чуя нехотя поддается, сам насаживается на заброшенный ему рыболовный крючок и без особого энтузиазма подыгрывает:       — Что за комиссия?       — Нематериальная, — Дазай заговорщицки подмигивает. — Раз уж вскрылись некоторые подробности моей жизни, я считаю, что это не совсем честно по отношению ко мне.       Ну кто бы сомневался, что понятие о несправедливости должно применяться только к Дазаю?       Голод в Африке и тот, наверное, каким-то образом несправедлив исключительно к Дазаю, а не к миллионам несчастных жертв. Тут даже можно выстроить коротенькую цепочку: глобальные проблемы в целом удручают тех, кто о них периодически задумывается, а значит, если Дазай испытал какие-то моральные мучения из-за неприятной новостной сводки, то виноват в этом, как минимум, вселенский заговор, и всем проблемам необходимо немедленно решиться, чтобы больше не вызывать у Дазая диссонанса.       Хорошо-хорошо, Чуя утрирует, жесточайше утрирует и передергивает, но...       — Так вот, — продолжает Дазай, игнорируя недовольную мину Чуи, — поскольку я сам завязал с вещами, которых в приличном обществе нельзя упоминать, а ты в такие вещи только-только вляпался, и это можно и нужно игнорировать, то я имею право на повторное знакомство.       Как все это связано в голове Дазая, как именно укладывается в его концепцию мира, — Чуя пока не представляет и представлять не хочет. Не для его это благополучия — отслеживать странные мыслительные завихрения и пытаться определить их источник и направление. Тем более что главный посыл коротенькой речи спокойно формулируется через "а давай-ка забьем на всю предысторию?" и вовсе не нуждается в объяснении или сопряжении с иными факторами. Привлекательность же этого посыла заключается в его обоюдной выгодности, которую тоже можно изложить одной знаменитой фразой, — и на хуй сесть, и рыбку съесть.       по первому пункту Дазай явно даст Чуе огромную фору.              Взгляд Чуи — весь сомнение и вот-вот согласие, а Дазай, излучая несвойственную ему доброжелательность, мягко водит кончиками пальцев по тыльной стороне чужого запястья. Этот жест — все равно что просьба, не высказанная до конца, но полная ласковой уговаривающей силой. Как вообще можно отказать? (без труда, если взяться за ум).       — То есть ты предлагаешь притвориться, что мы сейчас встретились?       — Не совсем так, — Дазай, плавно покачав головой, отпускает руку Чуи и откидывается на спинку стула. — Не сейчас, а хотя бы вчера. В этой версии событий ты знаешь, что я учился в универе, бросил и потом принялся искать себя. В этой версии событий я знаю, что ты прямо сейчас позовешь меня на свидание.       — А я знаю, что ты не против секса на первом свидании?       Дазай по-сучьи закатывает глаза, приоткрывая занавесу между вполне дружелюбной наружностью и стервозным нутром.       Чуя невольно отмечает, что даже такие театральные ужимки у Дазая получаются до жути милыми, и это — прямой тревожный сигнал о необходимости найти себе в этой жизни занятие получше, чем ебаное рабство у пары громадных темных глаз, за которыми прячется что-то несравнимо более страшное.                    — Не знаешь, — сухо произносит Дазай, но напускная строгость ему нисколько не идет. — Эта информация становится доступной только при ретроградном Меркурии.       — Ретро... что?       Чуя, на самом деле, так и не узнает, что же там за ретроградный Меркурий такой. Дазай прикладывает указательный палец к губам, показывая, что с него хватит иронии (по крайней мере, до обеда), и Чуя действительно приглашает его на свидание.       Странный ли Дазай? Абсолютно.       Плохо ли у него с башкой? Бинго.       Имеет ли он право на то, чтобы втягивать других людей в этот роскошный круиз по волнам подкрадывающейся шизофрении? Едва ли, но Чуя сам с готовностью купил билет на этот круиз ровно в тот момент, когда все-таки засунул куда подальше сомнения и предложил Дазаю встретиться вечером. Причем Дазай, засранец эдакий, еще и изобразил глубочайшие раздумья, чем неимоверно выбесил.       Итог, тем не менее, вполне оптимистичный: столик на двоих в небольшом итальянском ресторанчике, средненькое вино и беззаботные разговоры обо всем подряд, но только не о Дазае и его сомнительном способе выстраивать отношения с этим миром. У Чуи, впрочем, тоже есть ряд тем, которых он не хотел бы касаться, и этот негласный пакт о ненападении кажется достаточно выгодным.       В зале с витражными окнами и теплым угасающим светом за ними мало людей. Вечер понедельника — плохой период для того, чтобы радоваться жизни и наслаждаться ее маленькими дарами в виде итальянского меню. Чуя напоминает себе о том, что совсем скоро для него это перестанет быть актуальным, и наливает себе еще вина.       Дазай неспешно рассказывает о фильмах, которые вроде бы и любит, но в то же время с удовольствием переснял бы на свой лад.       Он рассказывает о том, что Ларс фон Триер — претенциозный режиссер, а его фанаты, выискивающие скрытый смысл буквально в каждом кадре, — параноидальные псевдоинтеллектуалы-бездельники, но пара-тройка фильмов определенно достойна просмотра.       Никакого Ларса фон Триера Чуя сроду не смотрел, у него попросту не было желания влезать во что-то серьезнее голливудского попкорнового продукта для массового потребителя в вакууме, но почему-то в исполнении Дазая этот монолог о практически неизвестном не вызывает раздражения или скуки.       — Мне понравилась "Меланхолия", а вот "Нимфоманка" — полное дерьмо, — Дазай сосредоточенно разглядывает страницу с десертами и, подперев щеку ладонью, протяжно выдыхает и хмурится. — Хотя, по мнению критиков IMDb, у них разница всего в ноль целых и две десятых балла.       — Честно, я понятия не имею, что вообще снимает Ларс фон Триер, — наконец-то признается Чуя, когда официант приносит вторую бутылку вина и бесшумно отходит от столика, — но если бы ты заставил меня смотреть его нон-стопом вместе с тобой, то я бы вряд ли возражал даже вопреки рейтингам от критиков.       Равно ли это признанию в любви? Едва ли. Не близко. И все же у Дазая в глазах появляется что-то очень нежное. Оно, конечно, мгновенно пропадает, сменяется на колкую смешливость, но Чуя-то успевает заметить, и этого вполне достаточно.       Дазай продолжает говорить о режиссерах и фильмах, которые Чуя по собственной инициативе никогда не посмотрит.       Чуя надеется, что это "никогда" так и останется в рамках киноиндустрии и, подобно черной грозовой туче, не поглотит собой Дазая.       Ближе к восьми вечера Чуя платит по счету (спасибо, Френсис, и за деньги, и за — боже, как отвратительно это звучит, — генетический материал, который причудливым образом привел к появлению Дазая), и они выходят на только-только начинающие загораться неоном улицы Йокогамы. В голове слегка звенит от выпитого вина, но этот звон, хоть и предвестник утреннего похмельного набата, пока что приятен. Это ведь тоже своего рода мастерство и отдельный вид искусства — удерживаться на грани цивильного опьянения и не скатываться к той опасной планке, когда спокойный вечер превращается в этаноловый угар до последнего выжившего.       Чуя считает, что с задачей справился. Он уверенно берет Дазая за руку (и тот вовсе не возражает) и ведет вдоль оживленных улиц. На самом деле, никакой конечной точки у этого случайного маршрута нет. Йокогама, давно знакомая и изрядно надоевшая, в кой-то веки кажется чем-то, с чем еще можно сосуществовать, особенно если держать в уме перспективу поскорее уехать.       Они бродят долго, ночь успевает полноценно вырасти из мягких предзакатных теней, и в противовес ей весь город вспыхивает фонарями, вывесками и фарами проезжающих по дорогам машин. В этих вспышках Дазай выглядит каким-то совершенно потусторонним существом, не привязанным ни к определенному времени, ни к определенному месту. Его хоть сейчас пакуй в чемодан, грузи в багажное отделение и выпускай уже в Нью-Йорке, но и там он станет чем-то чужим и непонятным для окружающих людей.       Мимикрия под норму — не его сильная сторона, если всмотреться и преодолеть обманчивое первое впечатление. Впрочем, у каждого есть свои недостатки, и конкретно с этим недостатком Чуя уже умеет мириться.       Есть еще целый вагон мелочей, которые в сумме дают ужасно сложное противоречие, но и подсчеты у Чуи (спасибо, Мори) имеют замечательное свойство сходиться там, где ни по каким правилам не должны. Тут убавить, там добавить, перетасовать некоторые числа, намеренно упустить несколько промежуточных действий и — вуаля! — итоговая сумма радует чей-то жадный глаз. Чудеса да и только.              Сколько Чуя сможет позволить себе таких чудес? Да черт его знает. Главное, чтобы не оказалось, что какой-то лимит все-таки установлен.       — Слушай, — Чуя замедляет шаг, чтобы растянуть эту прогулку, — ты никогда не думал о переезде?       Дазай, не поворачивая к Чуе головы, без промедления находит ответ.       — Каждый день об этом думаю.       — О переезде внутри Японии или вообще?       — Вообще.       Чуя внезапно останавливается, тем самым останавливая и Дазая, и, пока тот удивленно хлопает ресницами, целует его, будто ребенка, в нос. Для этого, увы, приходится аж на носочки приподняться, но кто же без изъяна?       Проходящие мимо девушки в школьной форме на секунду замирают, широко распахнутыми глазами переглядываются, словно увидев что-то запредельно неприличное, но все-таки берут себя в руки и вновь ускоряют шаг. Чуя даже слышит их возмущенное перешептывание, на которое так и подмывает ответить каким-нибудь язвительным выкриком вслед, но, господи, не в них важность момента.       Важность в том, что, возможно, у Чуи наконец-то появилась еще одна причина поторопиться с Мори, Фицджеральдом и всеми их сомнительными делишками. Раньше начнешь — раньше придешь к финишу, и остается только надеяться, что финиш — тот самый закат, калифорнийский или вермонтский, и не в одиночку.