camwhore

      Ничего странного.       Дазай начинает собирать вещи, как только узнает о визите Йосано. Узнает он, в общем-то, немногим раньше, чем Чуя открывает рот. Должно быть, они столкнулись где-то рядом с домом, потому что Дазай — ни жив ни мертв — бледной сомнамбулой оставляет открытую за собой дверь и, собирая плечами все стены, дает Чуе заторможенную отмашку рукой. Небрежную такую, но даже не от желания лишний раз уязвить, а просто от того, что слишком занят, и это — гораздо хуже.       — Молчи, — глухо бросает он. — Пожалуйста, молчи.       Какая милая подачка, настоящий аукцион невиданной щедрости, — все-таки обратить внимание на чужое существование, но как как будто бы находить его слишком малозначимым, чтобы подарить хоть призрачный намек на эмоции. Вроде и в духе Дазая, а вроде бы уже и перебор. По крайней мере, Чуя уверен, что ничего подобного не заслужил. Быть виновным без всякой вины — привычное дело, так что, несмотря на укол аккурат в самолюбие, Чуя все равно принимается расспрашивать.       В ответ на тщетные попытки Чуи узнать хоть что-нибудь Дазай шатается по своей комнате, беспорядочно скидывает вещи в чемодан, ждавший своего звездного часа под кроватью, и смотрит сквозь собственные пальцы, которые механично хватают и растаскивают по частям ворох одежды из шкафа. Кажется, так выглядит медикаментозный невминоз, но подобного эффекта можно добиться и глубоким нырком головой вниз в самого себя, куда-то на илистое дно, где нет ничего, кроме первобытной темноты и остовов разбившихся надежд-кораблей. Там же поджидает и сонный левиафан, издающий около-китовый вой лишь для того, чтобы наполнять пустоту вокруг слабой вибрацией.       Ах, образность. Чуя, несмотря на свой прагматизм, в ней чудовищно хорош, хорош в метафорах, в поэтичных аналогиях, а толку-то? Ни одним словом, даже самым хитровыебанным, из Дазая не вытянуть маленькую капельку правды.       Кто такая Йосано? Точно ли сестра? И если сестра, то почему ее появление — сродни бесцеремонному появлению костлявого жнеца с косой через плечо? Столько вопросов, а ответ — беспорядочный стук безделушек по дну чемодана. Этот стук — по башке, по больной башке в тумане — отдает дальше по костям, как по полым трубам, и по суставам, и оседает мелкой дрожью в кончиках пальцев. Чуя хочет взять паузу, но не знает, как именно это сделать. Что-то подсказывает ему, что если он одернет Дазая, если посмеет вдруг схватить за локоть и развернуть к себе, это будет воспринято лишь как секундное препятствие. Снова — недостойное почти никакого внимания, кроме презрительно-укоризненного взгляда по касательной.       Чуя никогда не считал себя пассивным или, если угодно, аморфным, неспособным к разрешению внештатных проблем. Во многих случаях он все-таки умеет говорить, говорить ртом, как надлежит взрослым людям без выкрученных на максимум гормонов и острого максимализма на грани абсурда, но сейчас почему-то не выходит. Слова застревают где-то на уровне неоформленных смыслов, застывают в космически холодном вакууме и, разумеется, попросту не соединяются во что-то целое.       Постой. Не уходи. Расскажи мне. Я (не) помогу.       Скудный набор для построения такой речи, чтобы ее стоило выслушать. Чуя опускается на стул, упирается локтем в письменный стол и подхватывает отяжелевшую голову холодной ладонью. Того и гляди — убери опору, и все — бездарно падай лицом вниз. А Дазай — Дазай неумолимо продолжает собираться, продолжает свою внеплановую ревизию по всем полкам лишь затем, чтобы избавить дом от последних следов своего присутствия. В этом есть что-то особенно жестокое: остаться в доме, где прежде был вместе с кем-то, и вскоре не найти тому ни единого свидетельства. Ни случайно забытой футболки, ни какого-нибудь брелока от ключей, ни грязной кружки на подоконнике, ни... почему это так важно? С каких пор?       Чуе не впервой. Он встречался с разными людьми, какое-то время жил с ними, но исход всегда был один: чемодан у входной двери и, если совсем уж не повезло, гневные крики бессмысленных обвинений, от которых никому не станет легче. Разница в том, что тогда это вроде как отношения были, признанные обеими сторонами, заранее обговоренные, а Дазай — что это вообще такое? Вебкам и договор аренды. Ебаное позорище, которое почему-то так тревожно отпускать.       Точно.       Все дело в том, какой Чуя заботливый. Его просто волнует, в какие глубины ады Дазай этой своей кривой дорожкой забредет. Наркотики там, например, а вместе с ними и съемки уже в полноценном порно. Стыд, вина, суицидальные намерения, четко выверенный план. Человеческая жизнь. Она же всегда ценная. Вот и тревога. Вот и ощущение, как будто все не на своих местах, и как будто что-то воистину ужасное происходит.       Смехотворная отговорка, но пока подойдет. Ее хватит ровно настолько, чтобы дать Дазаю поступить по-своему и уйти, а дальше — дальше неважно, потому что горящие мосты совсем не привлекательны для прогулки по ним.       Дазай тем временем, пока Чуя сидит в своем тупом оцепенении, достает кошелек, а из него — деньги. Не считая, он кладет их перед Чуей, и коротко бросает:       — Пересчитай сам, мне некогда.       Хуже оплеухи, если честно, и действительно начать считать — все равно что полностью согласиться с условиями, с которыми Чуя даже не ознакомлен. Вслепую подписать контракт с собственной совестью — что может быть лучше? Такого опыта не найти и в самом конченом банке — там хотя бы мельком предлагают прочитать пункты договора.       Чуя не прикасается к деньгам. Он отшатывается от них, отъехав назад на стуле, словно они — зачумленные. И, Боже, это — ошибка. Самая настоящая, блять, ошибка, за которую Дазай моментально наказывает холодным взглядом в самое лицо.       — Не волнуйся, это абсолютно чистые деньги. Не с вебкама.       — Я не собирался...       Дазай прижимает палец к своим губам, приказывая замолчать, и качает головой. На большее его уже не хватает. Вернее, он, кажется, не видит в этом смысла и круто разворачивается, подхватывает с пола рюкзак и чемодан и без оглядки выходит из комнаты. Его спина — прямая, как на металлическом каркасе, и голова по привычке гордо поднята; плечи — одна неестественно ровная линия; шаги — размеренная дробь по лестнице, вниз-вниз-вниз, и никаких пауз.       Ну, сделай что-нибудь. Окрикни. Догони.       Нет, должно быть, понятия "бездействие". Есть действие, которое кто-то решил не предпринимать, и это решение — тоже своего рода действие. Вероятно, самое прямолинейное и честное из всех прочих. Многим позже Чуя скажет себе, что просто не мог пошевелиться, не мог найти правильного решения или каких-то правильных слов, но истина одна, и она заключается в том, что у него было и решение, и слова, но он сохранил их для себя, для своей маленькой шкатулки памяти, в которой однажды все покроется ржавчиной.              Жизнь продолжается. Жизнь обыденная и откровенно скучная, с пивом по вечерам и злым матом бытовых неурядиц себе под нос. В общем, именно такая, к какой Чуя привык, в какую врос и пустил корни. Его зона комфорта начинается на верхних уголках подушки и заканчивается деревянной спинкой кровати; все остальное, от подоконника спальни и через коридоры до входной двери — тоже вполне безопасно, но уже не так приятно.       Он просыпается, проходит через стандартную рутину ванной комнаты и кухонного стола (слава богу, что успешно), а потом отправляется по давно изведанному пути от дома до работы. Шесть километров дорожного полотна, если не повезет — тридцать минут пробок сверху к выверенному времени, и, как апогей роботизированного существования, как последний гвоздь в крышку гроба молодости, — обсуждения последних отчетов в курилке с такими же изнемогающими от бренности бытия. Скорее всего, когда земная жизнь закончится, они все окажутся здесь полтергейстами, которые станут яростно хлопать крышками принтеров и воровать бумагу и ручки.       Чуя в красках представляет, как скончается лет в семьдесят от какого-нибудь коварного сердечно-сосудистого заболевания, притаившегося за внешним здоровьем. Скончается, разумеется, на рабочем месте. Тихо всхрапнув, отъедет прямо за своим столом, и еще какое-то время люди вокруг будут думать, что он просто спит и блаженно пускает слюни (разумеется, глубоко в душе их донельзя возмутит чужое безделье аж за целый час до обеда). Потом придет Мори, которому срочно — вот прям сейчас, сию же минуту — понадобится очередной отчет, и попытается растолкать его. Когда даже угроза увольнением не сработает, он наконец-то догадается, что здесь явно случилось какое-то дерьмо. Дерьмом окажется сердечный приступ, схваченный из-за прошлых радостей и курения, и, к счастью, никому особенно не придется беспокоиться, — медицинская служба быстро приедет на место и вывезет тело в морг.       Звучит заманчиво. Звучит как план. Надежный, блять, жизненный план аж на сорок лет вперед. И кто после этого смог бы упрекнуть Чую, что он недостаточно дальновиден или мало думает о будущем?       Чуя кисло дослушивает историю коллеги о взбесившемся шредере, который никак не удавалось выключить, и о кнопке, нечаянно засаженной в указательный палец. Других новостей сегодня нет, и в какой-то момент Чуе не верится, что он действительно тратит свое время на нечто подобное, — на тщедушного клерка в очках и его беды с офисной техникой. Как он вообще к этому пришел? Где его мечты из юности? Они хоть когда-то были?       Чуя тушит сигарету, сбрасывает окурок в урну и возвращается в свой кабинет. Да-да, когда-то он дорос до собственного кабинета, и это — определенно достижение в социальной иерархии, но почему-то тошнота подкатывает при одной мысли о таких головокружительных успехах.       — Ирония, друг мой, — говорит себе Чуя, включая компьютер. — Ирония всегда помогает.       Он ныряет в море безликих чисел, но голова такая пустая, что ее постоянно выталкивает на поверхность. Нехорошо.       Сегодня — тот самый день, за который Мори, по сути, и платит львиную долю неофициального ежемесячного бонуса. День сомнительных подсчетов и сомнительных документов для налоговиков. Чуя прекрасно знает, что участвует в какой-то мутной схеме. Хуже того, для него эта схема вовсе не мутная, он отлично ориентируется в хитросплетениях незадекларированных прибылей и прячет их даже с некоторой креативностью, перенаправляя финансовые ручейки от одной фиктивной организации к другой.       Кто бы мог подумать, что человек, окончивший сраный филологический, окажется таким изобретательным в арифметических махинациях?       А ведь было. Было дело. Сидел когда-то за партой, перечитывал Пруста и до усрачки спорил с окружающими о смыслах, символизме и самой ценности любого искусства — от Гомера до Уэлша. Теперь же Чуя не читает Пруста и ни с кем не спорит; методично и осторожно делает то, в чем по-сволочному удачлив, и надеется, что так эта удача с ним и останется. В противном случае придется поменять свой дом на тесную камеру, а числа в базе — на номера нарушенных статей Японского уголовного кодекса.       Чуя осознает, что толком и не помнит, какая это статья. Глупо бояться того, что сделал под сотню раз. Стоя по горло в дерьме, пару салфеток, чтобы утереться, уже не просят. Мори, впрочем, великодушно советовал вообще не заморачиваться. Мол, у него есть превосходные юристы, которые всех без последствий отмажут и никого из причастных к бизнесу на произвол судьбы не бросят. Чуя верит слабо, но клацать клавиатурой упорно продолжает. Нужно лишь сосредоточиться, выбросить из ума все лишнее, и к вечеру эта ментальная ебля закончится.       А потом?       А потом он поедет домой, где больше никого нет.       Этот клубок разматывать не стоит, но Чуе и не дают. Мори — помяни дьявола, и он тут — заходит без стука и с неожиданным добродушием ставит Чуе на стол стакан кофе. Чуя с подозрением смотрит сначала на стакан, потом — на Мори, и снова — на стакан.       — Я что-то пропустил? — осторожно интересуется Чуя, не спеша приниматься за кофе.       — Наоборот. Ты никогда ничего не пропускаешь, и за это я тебя ценю, Накахара.       Мори, который не долбит по мозгам, а вдруг хвалит — редкое событие. До того редкое, что впору задуматься, не близится ли конец света по какому-нибудь куску недавно найденного календаря Майя. Чуя вопросительно приподнимает бровь, как бы прося объяснений, и Мори, плюхнувшись на диванчик для посетителей, радостно объявляет:       — Нашел для тебя еще работенку.       Чуя давится воздухом. Начальник, который находит еще одну работу своему загнанному подчиненному, — такой себе повод для счастья. Нет, серьезно, а дальше что? "С радостью сообщаю, что теперь твоя смена превращается в двадцатичасовую".       — Я и на этой скоро подохну от переработок. Мне благодарить надо, да?       Мори, пребывающий в исключительно доброжелательном расположении духа, игнорирует чужую кислую мину.       — Встречался я недавно с одним американцем, который хочет расширить свой бизнес. Он уже прилетел сюда, все бумажки оформил, офисы арендовал, сотрудников перевез, работать начал, а тут, видишь ли, налоговая.       — Нарушил что-то?       — Еще нет, но очень хочет. Говорит, слишком много просят за право находиться здесь, да и как деньги отмывать — пока не знает, — Мори, словно вся история — один сплошной анекдот, берет драматичную паузу. — И вот он у меня спрашивает, как мне удается проносить столько мимо кассы, а я ему рассказываю, мол, вот, есть человек один, все чисто делает, без осечек.       Чуя откидывается на спинку кресла, дожидаясь финального поворота, который вовсе не поворот, а предсказуемое следствие.       — В общем, он выразил желание повидаться с тобой. Платить будет ровно в пять раз больше, чем я плачу. Поэтому я подумал — справедливо взять свою долю. Например, процентов тридцать за то, что я тебе такой полезный контакт подкинул.        — Тебя с каких пор всякая мелочь интересует? Уж мой-то карман едва ли соответствует твоим аппетитам, — Чуя хмурится, сверлит Мори недоверчивым взглядом, а тот лишь тяжело вздыхает. — Кто-кто, а я считать умею.       — Ладно-ладно, — Мори выставляет перед собой ладони в примирительном жесте. — Твой процент меня не волнует, но меня волнует, что у этого американца в Штатах огромная корпорация. Если я помогу ему обосноваться здесь, то он уж точно не останется в долгу, и я смогу попасть в лигу повыше.       Легальный долларовый миллиардер. Возможно, это три тех самых слова, которые заводят Мори сильнее, чем любая длинноногая модель. Чуя пытается вспомнить, существует ли название для расстройства, при котором люди дрочат — в самом буквальном смысле — исключительно на циферки банковского счета.       — Почему он не привез с собой кого-нибудь из Штатов? У него же корпорация. Там должны быть... специалисты, что ли.       — Они там есть, но они всегда работали только в американском правовом поле. Тут для них темный лес. Аокигахара, если угодно. Пока они переедут, пока переучатся и войдут в дело, времени много пройдет, а ему надо быстрее.       Чуя ощущает какой-то подвох (один большой, блять, наглый подвох), но, на самом деле, это совершенно нормальное чувство, когда работаешь с людьми вроде Мори. Вопрос не в том, отъебут ли они тебя; вопрос в том, сколько они заплатят за весь дискомфорт.       Он наспех прикидывает. В пять раз больше, чем у Мори, за каждую пачку лживых бумажек. Это, в общем-то, если с американцем стабильно сработаться, досрочный выход на пенсию с дальнейшей перспективой безбедной старости. Жадность — штука универсальная, разве что предел у каждого свой, но Чуя и не считает, что его предел — какой-то нереальный. Так много он, что ли, хочет, чтобы корить себя?       — Я посмотрю, что можно сделать.       Чуя говорит это так быстро и так неожиданно для самого себя, что Мори не скрывает одобрения и выражает его тонкой улыбкой на манер небезызвестного египетского сфинкса.       — Тогда добро пожаловать на вечеринку, — он протягивает Чуе что-то очень похожее на визитку, нежно-кремовую карточку с позолоченными краями и изящными черными буквами (Патрик Бэйтман бы удавился от зависти собственным галстуком от Армани). — Его зовут Фрэнсис Фицджеральд, и он очень занятой человек. Несмотря на плотный график, он организовывает большую вечеринку для своих в честь нового начала. Хотя я бы не назвал это началом. Скорее, триумфальное продолжение, раз уж ты взялся помогать.       Чуя хмурится. Он представлял себе, что говорить с огромным американским кошельком будет приватно, а тут, надо же, пиршество во славу Плутоса.       — Ну-ну, — Мори усмехается. — Что лучше — чтобы кто-нибудь вдруг вспомнил, что все-таки видел тебя в офисе Фицджеральда, или чтобы ты потерялся среди местной богемы? Художники, модели, бизнесмены, богатые бездельники. Не очень подозрительно.       Оба варианта — так себе, но Чуя берет в руки пригласительный, который лижет шелком кончики пальцев, и видит на нем свое имя. Этот Фицджеральд, дай бог ему крепкого здоровья, заранее позаботился о демонстрации благосклонности.       — Тогда ты тоже должен сделать одну вещь, — произносит Чуя сухо. — Не откажи своему мосту к хорошим связям.       — Чего тебе? — Мори настораживается просто потому, что привык требовать, но вот выполнять чужие просьбы — не очень-то знакомая история.       — Отпусти в пятницу пораньше, а?       Чуя на мгновение чувствует себя ребенком, пишущим письмо Санта-Клаусу.       Мори — не последний человек в Йокогаме, но, загуглив имя Фицджеральда, Чуя осознает разницу масштабов. Фицджеральд — владелец целого медиа-холдинга, известного агрессивной скупкой активов и хищническим интересом, распространяющимся далеко за пределы основной сферы деятельности. Кроме того, Фицджеральд — знаменитый филантроп, который постоянно мелькает своей истинно американской улыбкой в светской хронике и без всякой скромности позирует перед камерами то с благотворительными чеками на миллионы долларов, то у отремонтированных за его счет детских больниц. Впрочем, его пожертвования — совершенно понятный шаг, не вызывающий никаких иллюзий относительно доброты душевной. Больше щедрости к простым смертным — меньше налогов.       Так вот.       Что надевают, когда идут на приемы к таким людям? Хорошо, у Чуи есть несколько костюмов, пара из них даже не из масс-маркета, но, господи, сгодится ли оно вообще? Или нужно припереться в пиджаке, расшитом бриллиантами, и только тогда можно будет позволить себе заговорить с Фицджеральдом на равных? Чуя понуро отпаривает брюки, ищет подходящую рубашку и ловит себя на мысли о том, что это все бред какой-то. Фицджеральду нужен специалист, а не прямой конкурент по списку Форбс, так что неплохо бы расслабиться и забить на презентабельность.       Тем не менее, костюм Чуя все-таки надевает и наручные часы, которые обычно не носит, из коробки достает. Он встает перед зеркалом, придирчиво оглядывает себя, и единственное, что его реально утешает, — отсутствие пивного брюшка. Не такое уж и существенное преимущество для посещения ярмарки тщеславия, но все еще лучше, чем ничего.       Он приезжает немного позже положенного, чтобы не толкаться на входе, и вдруг осознает, что приехал не в арендованный на ночь ресторан, а в огромный, сука, особняк. Личный особняк Фицджеральда. Четыре этажа, опоясанных садом; высокий забор с автоматическими воротами; подземная парковка, где наверняка стоят три-четыре машины премиум-класса; и наверняка, где-то за всем этим расточительным великолепием, — потрясающе большой бассейн. Чуя впервые чувствует себя настолько маленьким и незначительным. Впрочем, Мори с его несколькими квартирами в Йокогаме тоже едва ли испытает какие-то другие эмоции. Безмерная роскошь всегда подавляет. Чуя, например, даже понятия не имел, что такие дома есть в крошечной Японии, где каждый клочок земли — весомый предмет для судебных тяжб и многолетних кредитов.       Он паркуется на углу, заранее примечая приблизительную стоимость стоящих вокруг машин. Так он пытается понять, кто же еще удостоился приглашения от Фицджеральда, но это дает мало информации хотя бы потому, что большинство из этих машин — такси. Тем не менее, он примечает вылизанный седан Мори, и от этого становится чуточку легче. Внутри будет хотя бы одно знакомое лицо.       Угрюмые ребята из охраны недоверчиво изучают приглашение и, пожелав хорошего вечера, пропускают через ворота. Чуя бесконечно долго идет по аккуратно выложенной тротуарной плитке и в очередной раз поражается тому, насколько огромна территория Фицджеральда. Хоть и с преувеличением, но это все же можно назвать целым поместьем. Не хватает невольников. Собственная стража-то уже есть.       Как только Чуя подходит к крыльцу, кто-то незаметный и исключительно вежливый осторожно берет его под локоть и проводит в холл. Дворецкий, блять. И не просто дворецкий, а, судя по акценту, англичанин. Фицджеральд не нанял прислугу. Он привез ее с собой.       Холл — условное название, первое пришедшее на ум. На самом деле, куда сильнее тянет на зал. Высокие потолки, длинные столы, снующие туда-сюда официанты в белых перчатках и, конечно же, множество людей. Множество самых разных людей. Чуя сначала не верит глазам. Дорогие костюмы мешаются с рваными джинсами и футболками с надписями разной степени тупости. Чопорные пожилые японцы совершенно спокойно находятся в одном помещении с так называемой творческой молодежью, и всех все устраивает, никто не брюзжит. Это и есть магия Фицджеральда — заставлять людей проглатывать любое недовольство и, засунув его себе глубоко в зад, падать ниц перед баснословным богатством хозяина дома.       Чуя не успевает и подумать о том, что неплохо бы выпить, как ему уже молчаливо предлагают шампанское и закуски с хитровыебанными французскими названиями. Все словно материализуется из воздуха, без вопросов и назойливого присутствия на периферии, что говорит лишь о профессионализме персонала.       Чуя, не скрывая любопытства, пытается найти Фицджеральда, но пока безуспешно. Он отходит к одному из громадных окон, чтобы постоять в гордом одиночестве, и отвлеченно разглядывает толпу. Действительно, творческая молодежь заслуживает внимания. Покрытая глиттером с ног до головы, разодетая во что-то на грани приличия, она беспрестанно движется и смеется.       — Удивлен?       Знакомый голос раздается почти у самого уха. Чуя, вздрогнув, оборачивается и видит перед собой Мори. Тот, разумеется, тоже в костюме, в тяжелой такой претензии на старую аристократию, и с неизменно уложенными назад волосами.       Мори — один из тех счастливчиков, кому возраст к лицу. У него черты такие правильные и тонкие, что морщины их не портят. Напротив, облагораживают и приближают к сходству с портретами прошлого. Досада колет куда-то под бок. Чуя не знает, достанется ли ему такой же джек-пот от генетической лотереи, но скромно на это надеется.       — Удивлен, конечно, — кисло отвечает Чуя. — Тут что, детский сад по соседству?       Мори прячет смешок в ладони.       — Этот детский сад не по-детски богат. Брачные и внебрачные отпрыски промышленников и инвесторов. Впрочем, можно встретить и бедных художников. Фицджеральд в каком-то смысле эксцентрик. Жутко любит пост-модернистское дерьмо. Любит меньше, чем махинации на бирже, но явно больше, чем человечество в целом.       Точно. У богатых свои причуды.       — А сам Фицджеральд где? — хмуро интересуется Чуя.       — Понятия не имею, — Мори жмет плечами. — Полагаю, появится под конец торжества.       — А нахрена тогда всех собирать так рано?       — Не спрашивай сейчас, — Мори небрежно и немного раздраженно отмахивается. — Спроси, когда я достигну такого же благосостояния и, возможно, я найду ответ.       И правда. Причуды людей вроде Фицджеральда в принципе редко кого-то удивляют. У таких, как он, ничего не спрашивают, а только любезно улыбаются, с готовностью кивают и делают по их велению. Чуя с каким-то злорадным удовлетворением думает о том, что ему удастся избежать этой участи: как речь зайдет о деньгах, он резонно скажет, что тут либо как надо, либо никак, и Фицджеральду наверняка придется согласиться. Приятно хоть в чем-то превзойти авторитет набитого кошелька, даже если превосходство иллюзорное и продиктованное прагматичной необходимостью.       Мори какое-то еще время стоит рядом с Чуей, и они перебрасываются дежурными фразами о работе. Работа-работа-работа. Как будто в принципе стоило рассчитывать на то, что Мори — все-таки обыкновенный человек, и ничто человеческое, вроде разговоров ни о чем, ему не чуждо. Мори безжалостно сыплет цифрами, дотошно расспрашивает о прибыли, вырванной из лап налоговой, и в перерывах между вопросами отпивает уже наверняка теплое шампанское. Шампанское, впрочем, на него вообще никак не действует, — как был въедливым мудаком, так и остался. Чуе хочется лечь на пол, свернуться калачиком и притвориться мертвым, но, увы, есть подозрение, что именно к мертвым Мори тянет сильнее всего.       Нудятина. Ужасная нудятина. Все, вообще все в этом мире можно обсудить в понедельник. Чуя жалеет, что подошел к этому гребаному окну, где гораздо меньше людей, чем в центре зала. Стой он где-нибудь у столов — Мори бы вряд ли его заметил.              И вдруг Чуя видит его.       Чуя видит Дазая, разговаривающего с высокой бледной девчонкой, и сердце делает какой-то невероятный самоубийственный кульбит. Оно тяжело грохает по ребрам и тревожно сжимается, а затем пускается в жуткую отвязную пляску. Чуя проглатывает задержавшийся во рту глоток шампанского и до белых бороздок закусывает губу. Не в том месте и не в то время. Так вот что значило это выражение.       Дазай, конечно же, не опустился до формальности, диктующей надевать строгий костюм. Да, он заставил себя отложить в сторону джинсы и залезть в брюки, но дальше силы его покинули. Вместо обычной отглаженной рубашки — черная, винтажная, с высоким воротом и свободным рукавом, жутко напоминающая о романах Энн Райс про вампиров, которые и в конце двадцатого века не расстались с любовью к роскошной старине. Никакого пиджака. Никаких запонок. Никакого геля на волосах. Слишком молод для этого дерьма. И, блять, слишком красив. Похудел еще немного, осунулся, но от этого лишь выиграл — приобрел какую-то особенную болезненную утонченность, граничащую с изысканной хрупкостью дорогих произведений искусства.       Девчонка рядом с ним — под стать. Такая же непонятно чем измученная красавица с отсутствующим взглядом и брезгливо поджатыми губами. Она, судя по мучительным судорогам, заходится кашлем, и Дазай подает ей платок. Так по-джентльменски, ей-богу. Один только вопрос: какого хуя? Какого хуя звезда вебкама строит из себя высший сорт среди толстосумов? И какого хуя надо было молча собирать вещи и уезжать, если, оказывается, все, может, и плохо, но недостаточно плохо, чтобы пропустить большую вечеринку?       Вранье. Такое нелепое вранье.       Чуя слышит скрип. Это его собственные зубы, которые сжимаются с такой силой, что на секунду аж становится страшно за эмаль. Мори прекращает вещать, наконец-то заметив, что его никто не слушает, но даже перспектива нарваться на лекцию о правильном поведении с начальством не заставляет Чую хоть что-нибудь ответить. Он не может. Банально пропустил все мимо ушей, в которых грохочет отголосок учащенного пульса.       — Накахара, — недовольно тянет Мори. — Как будешь просить о повышении зарплаты — тоже сделаю вид, что занят.       О, как будто бывает как-то иначе.       Чуя впивается взглядом в лицо Дазая, обрисовывает линии, тоскливо гладит высокие скулы. Если он просто хотел разорвать контакт, ему было не обязательно напускать на себя флер таинственной трагедии и притворяться глубоко потрясенным визитом сестры (теперь Чуя слабо верит, что это вообще была сестра). Мерзость. Такая мерзость.       — Не пялься на нее, — Мори, отследив точку притяжения взгляда Чуи, грубо тыкает локтем под ребра. — Это Зельда.       — Кто такая, блять, Зельда?       — Дочка Фицджеральда. Очень болезненная девочка. Говорят, с отвратительным характером, но тут дели на два.       Упасть и не встать. Дазай удостоен разговором с золотым ребенком и, кажется, даже чем-то большим, потому что его ладонь вдруг оказывается на ее голой спине с отчетливо выступающим позвоночником. Какой, однако, значительный скачок в карьере: от вебкам-модели до альфонса, падкого на тщедушных наследниц медиа-магнатов. Эмаль эмалью, а зубы продолжают скрипеть. Одна идея в голове Чуи хуже другой: от невинного подойти и поздороваться до совершенно возмутительного вопроса о том, как идут дела на стриме, и удалось ли осилить дилдак на тридцать сантиметров.       Ладно-ладно.       Не надо так жестоко.              Фицджеральд оказывается снобом, но не таким страшным, каким рисовало воображение. Он приветствует гостей, останавливается рядом то с одним, то с другим, и Чуя предсказуемо оказывается почти в самом конце этой почетной очереди. Разговор выходит короткий, по-американски деловой, и Фицджеральд не знает ни слова по-японски, поэтому Чуе в кой-то веки пригождается изрядно запылившееся, но все еще достойное знание английского. В общих чертах — Фицджеральд хочет от Чуи того же, что и Мори, той же запрещенной магии вне Хогвартса, но в более крупных масштабах. В отличие от Мори, впрочем, он не спешит гарантировать безопасность.       — Я до сих пор не подвязался со всеми шишками и с главным судьей префектуры, в отличие от верховного судьи моего штата, в гольф не играл. Я тут чужеродный элемент, — он смеется, демонстрируя превосходные зубы, — так что пока нужно соблюдать осторожность. Иначе я бы и не искал человека с твоими навыками.       Чуя кивает, соглашаясь, и короткое рукопожатие скрепляет сделку. Вместо контракта с сотней пунктов — честное слово Фицджеральда, но большего и не понадобится, потому что главная гарантия любых обязательств — сам факт того, что Чуя узнает нечто интересное о новой компании Фрэнсиса.       — Я передам тебе доступ к счетам и документации, — говорит Фицджеральд и, не прощаясь, растворяется среди своих разношерстных гостей. Некоторые из них, впрочем, уже не так официально собраны, — шампанское и долгожданное появление Фицджеральда сделали свое дело. Расслабленные галстуки, снятые и брошенные где-то пиджаки, растрепавшиеся в рамках приличия женские прически. Необходимый эффект произведен. Вечер только начинается. Чуя не прочь немного задержаться, чтобы посмотреть, закатит ли кто-нибудь в конце пьяный дебош. В итоге он вспоминает, что где-то здесь бродит Дазай. Или не бродит. Кувыркается с дочкой Фицджеральда этажом-двумя выше.       Господи.       Если бы Чуя мог сцедить всю желчь, накопившуюся в нем за вечер, то этот зал повторил бы судьбу Атлантиды.       Он допивает шампанское, ставит пустой бокал на проплывающий мимо под нос и, тихо спросив официанта, отправляется на поиски туалета. То есть уборной. В таких местах — уборная, никаких мещанских просторечий. Один коридор, другой, еще поворот, и в самом конце — дверь. Чуя щелкает выключателем у косяка, заходит внутрь и, блять, спотыкается. Спотыкается о что-то теплое, достаточно большое и явно живое. Этим теплым и живым оказывается Дазай, стоящий на четвереньках перед унитазом. Его спина содрогается от спазмов, но все, что выходит наружу, — воздух и жалкие звуки из забитой хрипом глотки.       Чуя каким-то неведомым волшебством удерживается на ногах и, ни секунды не думая, поворачивает замок на дверной ручке. В следующее мгновение он оказывается на коленях рядом с Дазаем и подхватывает сзади прилично отросшие волосы. Черт возьми, он снова будто беспокойная Дазаева мамаша, которая просто волнуется за свое ублюдское чадо. Прямо как тогда, пару месяцев назад, в его собственном доме. Не таком роскошном, разумеется, как дом Фицджеральда, но вроде тоже неплохо было.       Дазай продолжает свои безуспешные попытки сблевать, но количество попыток от него больше никак не зависит. Позывы идут один за другим, и Чуе остается только представить, как у Дазая завтра будут болеть мышцы живота.       Ах, да. Он же не узнает. Потому что Дазай сейчас все-таки проблюется и свалит, а Чуя, как благоразумный человек, не пойдет за ним.       — Блять, — шипит Дазай в перерывах между спазмами. — Блять. Блять. Блять!       — Оно самое, — недовольно бормочет Чуя в ответ.       Он до сих пор не понимает, какого черта делает здесь. Какого черта пытается помочь тому, кто перебрал с шампанским. Тому, кто никогда не скажет хотя бы "спасибо" за чужие хлопоты.       Дазай наконец-то останавливается. Вернее, его желудок останавливается, решив проявить милосердие и не добивать своего хозяина.       — Такое дорогое шампанское и такое хуевое, — замученно выдыхает Дазай, отползая от унитаза. Он падает на задницу, приваливается спиной к стене и вытягивает свои невозможно длинные ноги. — Я думал, меня вывернет наизнанку.       Невозмутимая светская беседа. В туалете. После неловкой, откровенно некрасивой разлуки и тщетных попыток очистить желудок. Видимо, так и выглядит романтика в представлении Дазая, потому что ему, кажется, очень даже комфортно, и он не видит в своем положении ничего из ряда вон. Чуя, впрочем, лукавит, когда осуждает. В возрасте Дазая он творил разные вещи, нормальные и не очень, но теперь вспоминать об этом как-то не солидно, поэтому остается состроить хмурую мину и, усевшись напротив, сверлить злым взглядом.       — Что ж, я готов ответить на твои вопросы.       Дазай, догадливая сука, достает из кармана пачку сигарет и услужливо предлагает Чуе. Чуя вытаскивает одну, наклоняется к дрожащему огоньку зажигалки и с удовольствием затягивается. Они молча курят и смотрят друг на друга: Дазай — с интересом, Чуя — с все тем же нравоучительным упреком.       — Расскажешь, куда свалил?       — О, нет, — Дазай смеется. — Тайна за семью замками. Давай немного поправим изначальное утверждение. Я готов ответить на твои вопросы, но не на все.       Чуя цыкает, мол, вот это поворот, но ничего другого он, если честно, и не ожидал.       — Хорошо, — он делает затяжку, щуря левый глаз от идущего вверх дыма. — С каких пор ты трахаешь дочку Фицджеральда?       — Не трахаю, — перекидывает обратно, словно мячик. — А ты с каких пор знаешь Фицджеральда?       — Почти не знаю, просто работа.       Дазай коротко присвистывает.       — Так ты, оказывается, птица высокого полета.       — Не то чтобы, — отмахивается Чуя. — Так что с дочкой Фицджеральда?       — Я учился в Токио, она тоже училась там по обмену. Стэнфорд ей остопиздел, вот и приехала. Девчонка безумно любит Японию. Сакура, фестивали, вот это все дерьмо. Скорее всего, она и наныла так, чтобы папаша сюда побежал со своим бизнесом.       Чуя щурится, фокусируя взгляд на Дазае. К сожалению, его взгляд — не рентгеновские лучи, так что он все равно, сколько бы ни пялился, не просветит насквозь и не уличит Дазая в бессовестной лжи. Остается догадываться, правдивы ли его слова.       — Ну хватит так смотреть, — Дазай вытягивает руку вверх и сбрасывает окурок прямо в раковину. — Ты либо уже орать начни, либо предложи что-нибудь.       — Какого рода предложения ты принимаешь? Все еще держишься в границах "смотреть можно, трогать — нельзя"?       О. Наверное, обидно.       Дазай усмехается, встряхнув густой шевелюрой. Что-что, а держаться гордо он умеет. Этого не отнять.       — Предложи встречаться, а там уже видно будет.       Чуя не понимает, это шутка такая хуевая или серьезная сделка, но на всякий случай переводит в плоскость бесполезных острот:       — Как думаешь, хорошая идея — встречаться со специалистом по драматичным побегам?       — Не очень, — Дазай тянет губы в этой своей улыбке с ноткой "ты меня все равно не знаешь и не узнаешь". — Тогда для начала давай уйдем отсюда. Я не привык обсуждать планы на будущее в сортире, хотя... всякое случалось.       Какое будущее, такая и обстановочка.       Чуя бросает взгляд на циферблат наручных часов. Десять вечера. Большинство ресторанов уже либо закрываются, либо забиты до отказа, а приглашать Дазая к себе — все равно что сказать "окей, давай потрахаемся, а потом разбежимся". Должно быть, на его лице все-таки отражается эта моральная дилемма, потому что Дазай опять смеется и бодро поднимается на ноги. Он отряхивает брюки от невидимой грязи и протягивает Чуе руку.       — Пошли нажремся, а там будь что будет, — весело предлагает он. — Невозможно называть тусовкой мероприятие, на котором пьют только шампанское. Тем более что больше шампанского я не выдержу. Надо срочно поднять градус.       Чуя принимает протянутую руку раньше, чем успевает подумать и взвесить все. Да, кажется, таким он когда-то и был. Ну, до того момента, пока не продал Мори душу и не застрял в своем кабинете на веки вечные.       Дазай знает, что многие смотрят на него с неподдельным интересом весьма определенного толка, но ему, кажется, это внимание к лицу. В его глазах вспыхивает знакомый лукавый огонек, и он играючи отказывается от каждого предложения потанцевать или выпить вместе. Занятно, что такие предложения прилетают не только от девушек, но и от парней.       Чуя, на самом деле, не против, но, кажется, рожу ему все-таки знатно кривит каждый раз, когда кто-то подваливает к барной стойке и заводит разговор с Дазаем.       — Как-то ты мрачно реагируешь для человека, который со мной не встречается, — ехидно тянет Дазай.       — Нет, что ты, — отвечает Чуя, заказывая себе шот. — Мне очень нравится, что сюда подходит каждая ебучая собака. А еще больше мне нравится место. Магнит для алкашей и извращенцев.       Дазай растекается по стойке, подпирает щеку ладонью и испытующе молчит. У него молчание какое-то злоебучее. Особенно злоебучее. Даже хуже, чем когда он открывает рот и говорит что-нибудь бесячее.       Сегодня он явно не собирается говорить. Он не собирается ничего объяснять. Это стало очевидно ровно в тот момент, когда Чуя, бросив машину рядом с домом Фицджеральда, с подачи Дазая заказал такси до ближайшего клуба. Под грохот музыки редко удается задушевно побеседовать, так что Чуя отлично знал, на что шел, но это не мешает ему продолжать плеваться ядом.       Никто ведь не просил соглашаться. Никто не уговаривал пойти. Поступило лишь одно предложение — нажраться. Остальное Чуя додумал в своей больной башке. Додумал доверительный разговор, в котором поступку Дазая нашелся бы какой-нибудь простой и логичный мотив.       Нахуй логику. Уже проходили.       — Ты позвал нажраться, — бармен ловким движением подсовывает шот под самый нос. — И я-то нажираюсь, а ты? Что-то не вижу рвения.       Дазай изображает глубокую задумчивость, а потом тут же перехватывает шот Чуи и одним движением переворачивает его в себя. Он морщится, не рассчитав свои силы, и зажимает рот свободной рукой, чтобы не порадовать Чую брызгами водки на лице.       — Не такого рвения, Дазай, это не игра в "доберись до алкогольной комы раньше оппонента". Закажи что-нибудь полегче.       Дазай следует совету. Быстро пробегает глазами по меню за спиной бармена и наугад выбирает сразу три коктейля. Один из них, кстати, тоже с водкой, но Дазай походу не знает. Либо ему все равно.       О, Чуя не отстанет. Он на опыте вывезет эту недоросль (недоросли двадцать с небольшим, но для динозавров это не возраст) и запросто перепьет. Такая банальная и, на самом деле, хуевая вещь вызывает какой-то нездоровый азарт и желание хоть где-то, но все же утереть Дазаю нос. Вот этот самый красивый прямой нос, который морщится каждый раз, когда Дазай пытается пить залпом.       Шот за шотом, и многие вещи перестают иметь значение. Они превращаются в набор невысказанных смыслов и отдельных образов, и в какой-то момент Чуя обнаруживает себя на танцполе, прямо в центре тяжелого амбре из алкоголя, чужого пота и смеси парфюма. От такого сочетания должно мутить, но Чуя не чувствует ничего, кроме своих рук на бедрах Дазая. Тот пахнет гораздо-гораздо лучше, чем примерно все вокруг, и Чуя утыкается носом в шелк чужого плеча. Эта рубашка все-таки неплоха. Не такая уж и вампирски-старомодная.       В неоне Дазай выглядит совсем уж неземным. Его бледная кожа принимает на себя десятки цветов от лампочек под потолком и как будто бы сияет. Глаза — о, глаза красивее всего. Огромные, почти черные и в кой-то веки — искренне веселые.       Жаль, что его радует только глубокий декаданс.       Жаль, что он счастлив только тогда, когда делает что-то тупое.       Жаль, что у них ничего не получится.       Но если и так, то нужно продлить это наваждение, в котором Чуя почти уверен, что безгранично любит Дазая. Дазая с его сомнительной историей и не менее сомнительным настоящим. Дазая с дьяволом во взгляде и жуткой ненадежностью. Американские горки тем и замечательны, что дают безопасную порцию адреналина. Если уж сравнивать, то Дазай — американские горки без страховки и без ремней, удерживающих от вылета на повороте.       — Когда ты так смотришь, — отрывисто шепчет Дазай на ухо Чуе, — мне начинает казаться, что ты серьезно.       — Серьезно что?       — Да не важно. Мысли вслух.       О, если бы он поделился хоть одной своей мыслью, не вырванной из контекста, все стало бы гораздо проще. Чуя раздраженно фыркает и, не найдя другого способа мстить, больно кусает в шею. Что там с вампирами, а?       Дазай примерно в середине своего алкогольного забега и Дазай в его бесславном конце — два разных человека. Первый энергичен и весел, а второй отвратительно замкнут и тосклив. Такая смена относительно нормальна, но Чую она тяготит хотя бы потому, что и трезвый Дазай способен вот так, будто по щелчку пальцев, резко перемещаться по спектру эмоций от высшей точки до ебаного днища.       Чуя вытаскивает Дазая из клуба перед самым закрытием, и вытаскивает — отнюдь не фигура речи. Полуживая тушка висит на его плече неожиданно тяжелым грузом и еле переставляет ноги, но при этом все равно умудряется периодически бросать на Чую какие-то трагичные взгляды. Господи.       Чуя вызывает такси и тратит сраных десять минут на то, чтобы добиться от Дазая адреса. Тот сначала бормочет что-то, отнекиваясь и утверждая, что без проблем пешком дойдет, но все возражения разбиваются о банальную неспособность встать ровно и продержаться так хотя бы полминуты.       — Адрес, — цедит Чуя. — Дай мне уже гребаный адрес, и мы спокойно разъедемся по домам.       Дазай часто-часто дышит, борясь с черт знает которым по счету рвотным позывом за вечер, и все-таки называет улицу и дом. На этом силы его покидают, и он бесславно сгибается пополам. Впрочем, его все же хватает на то, чтобы поблагодарить Чую. Сдавленное "спасибо" звучит не особенно торжественно, но пойдет.       — Не перестарайся с благодарностями, — сухо отрезает Чуя. — И не заблюй машину таксисту, иначе он от тебя не отъебется, пока не заплатишь за химчистку салона. Ты большой мальчик. Справишься.       На самом деле, есть вариант куда надежнее. Надежнее и для потенциального несчастного таксиста, и для Дазая, и для самого Чуи. Чуя мог бы просто взять и увезти Дазая к себе, но... это так отдает попыткой воспользоваться чужой слабостью, и Чуе тошно представлять то, о чем Дазай наверняка подумает.       Они дожидаются такси, и Чуя грузит Дазая в подъехавшую машину. Водитель недобро косится на своего в хлам пьяного пассажира, придирчиво разглядывает его в зеркало заднего вида, но проблема решается очень быстро: Чуя сует несколько мятых купюр водителю, заранее компенсируя возможные потери, и вроде бы это всех устраивает. Дазая в принципе все устраивает. Как только он оказывается на заднем сидении, его голова неумолимо клонится вниз.       И Чуе кажется, лишь кажется, что Дазай успевает сказать, как благодарен за то, что снова не стал чем-то вроде приятного развлечения на ночь.       Ну как он может. Как он вообще может об этом думать.       Интересная мысль, но Чуя тут же выкидывает ее из головы.