Сплетни

Гермиона уже некоторое время блуждала по слабо освещённым коридорам Хогвартса в поисках нерадивых нарушителей. Должность старосты радовала её, но порой она уставала от своих обязанностей, да и Рон не особо помогал. Он был слишком увлечён сиськами Лаванды. Впрочем, Гермиону это совершенно не заботило, она была слишком занята переживаниями о Гарри и о том, что они недавно выяснили. Шрам на лбу Поттера был не просто отметиной Тёмного Лорда. Они, наконец, разобрались, что означали видения и знание Парселтанга. Информация о крестражах дала понять, что эта дрянь сидит и в голове у Гарри и убрать её можно только одним способом. Гарри должен умереть. Умереть, чтобы умерла и змеиная тварь – Волдеморт. Именно это знание послужило поводом для их с Гарри расставания, он благородно отпустил её, хотя она и клялась быть с ним до последнего. Он просто разорвал с ней такие тесные романтические отношения, которые распускались подобно цветку ещё с первого курса и достигли самого пика во время посиделок в начале пятого курса на Гриммо. Воспоминания о их первых неловких поцелуях вызвали у Гермионы сдавленное рыдание, но она смахнула слёзы тыльной стороной ладони, и стойко пошла вперёд. Свернув в коридор на третьем этаже она замерла, здесь было темно и влажно, все факелы потухли. Она зажгла свет на кончике палочки и осторожно прошла вперёд. «Опасность» кричал её разум. «Нарушители» утверждала ответственность. Сердце ушло в пятки, кожа похолодела, но она упорно двигалась по каменному полу, стараясь не громко стучать низкими каблуками. Если Гарри от неё отказался, значит ей больше нечего бояться. Умереть не страшно, не страшно убить. Страшно жить без него: без его настойчивых поцелуев, без его рук на своём теле, без омутов зелёных глаз, в которых она так давно утонула. Мгновение спустя её мысли были прерваны. До слуха донеслись настораживающие звуки: шёпот, шелест одежды, игривый смех и смачные, влажные шлепки. Гермиона прекрасно понимала, что могут означать эти звуки и страшно смутилась. Она не занималась этим с Гарри. До этого так и не дошло. И она уже хотела повернуть назад, чтобы не мешать тайным любовникам, как вдруг расслышала:       — Гарри... Гермиона напряглась, остановилась и почти перестала дышать. Внутренности скрутило узлом, но не от возбуждения, а от тошноты. Он трахается, он с кем-то трахается! Она льёт слезы, ищет способ спасти его и быть с ним, помогает ему во всём, сдерживает свои романтические порывы и даже не помышляет о свиданиях с другими! А он завлёк кого-то в тёмный коридор и трахает?! Обида всколыхнулась в ней, подобно птице в ночной тишине, и она сжав челюсти и палочку в руке, направилась к месту, где блядствовал её бывший парень, её любовь, с какой-то девкой. Шаг, другой, третий. Дверь. Она её толкнула и задохнулась от удивления, не в силах ни вымолвить слова, ни пошевелиться. Четыре обнажённых тела были сплетены подобно огромному существу, со множеством рук и ног. Различить среди них Гарри было несложно. Только его крупный член мелькал среди трёх стройных женских тел. Панси Паркинсон и Дафна Гринграсс целовались на парте лежа друг на друге, пока Гарри со всего размаху засаживал то в одну промежность, то в другую, одной рукой упираясь в плечи той слизеринки, что сверху. В это же время трахая другой рукой Асторию Грингасс, которая стояла перед ним наклонившись вперёд и громко стонала, постоянно покручивая бёдрами. Гнев и злоба затопили всё существо Гермионы! Словно огромное чудовище, выпуская наружу все её самые страшные силы. Она яростно закричала, заставив всех замереть и направила на них палочку. Гарри смачно выскочил из голого тела, но сказать ничего не успел, только округлил глаза от страха.       — Ненавижу! — прошипела Гермиона. Она ступефаем раскидала девок по углам пыльного кабинета. Глаза в глаза и Авада Кедавра, такая прекрасная яркая цветом любимых глаз пронзила тело Поттера, так что он рухнул на пол, а Гермиона потеряла сознание. Последней мыслью было то, что и ей теперь жить не стоит.       

***

Осознание приходило постепенно, пока солнечный свет тихонько ласкал её лицо. Она всё вспомнила и закрыла ещё не открытые глаза руками, мотая головой из стороны в сторону. Запахи и звуки дали понять, что она в больничном крыле и не умерла.       — Почему я не умерла? — прогнусавила она, сквозь слёзы.       — Только после меня, — послышался голос. Такой родной и любимый, что Гермиона зарыдала пуще прежнего, прекрасно понимая, что это галлюцинация или сон, ведь она убила Гарри. Её рук коснулись, позвали по имени, но она продолжала сотрясаться в истерике, всё повторяя:       — Я убила его, убейте и меня! Её руки силой оторвали от лица, и она сквозь пелену слёз, щурясь от яркого солнечного света, различила знакомые глаза. Зелёные глаза. Это был сон! Облегчение затопило её, и она смеясь, села, почти прыгнула на Гарри, обняла его и начала покрывать лицо поцелуями.       — Это сон, это был просто сон...       — Нет, Гермиона, — сказал Гарри и, оторвав девушку от себя, внимательно на неё посмотрел. — Не сон.       — Но, — замялась она и вдруг посмотрела на шрам. Его не было. — Что произошло, я же убила тебя, я видела, как зелёный луч вошёл в твоё тело, и ты упал. О боже! — она снова закрыла лицо руками. — Прости меня!       — Я, конечно, не сильно рад, что ты меня убила, — сказал серьёзно Гарри. — Но, пожалуй, причина была, — он смутился. — Но послушай. Крестража во мне больше нет, и мы знаем, как их уничтожать. Если ты смогла разжечь в себе ненависть, то я тем более смогу. Он снова взял её руки в свои и по очереди поцеловал.       — Значит, — Гермиона обдумывала, всё что услышала, но вместо рациональной вереницы вопросов она задала, самый что ни на есть женский. — Ты не сердишься? Гарри рассмеялся и звонко чмокнул солёные от слёз губы.       — Нет, я счастлив. Теперь не составит труда победить Тома Реддла, — он вдруг стал серьёзным.       — А ты не сердишься, ну… больше? Гермиона покопалась в себе и поняла, что злости больше не испытывает. Всё-таки всё закончилось хорошо, ну закончится, потом.       — Это было впечатляюще, если говорить откровенно. Гарри даже немного подбородок задрал, за что получил ощутимый толчок в грудь.       — Но мне было обидно, что ты не делал так же со мной! Раньше.       — Ты шутишь?! Эти шл… — он замялся, — давалки. Они готовы перед кем угодно и когда угодно, а с тобой у нас будет всё по-особенному.       — Будет? — шёпотом спросила Гермиона, пылая от смущения и возбуждения. Он медленно провёл кончиками пальцев по её щеке, шее, захватил затылок в ладонь, резко приближая к своему лицу и сказал в самые губы:       — Как только тебя выпишут. Он тесно прижался к ней, опуская её на кровать и накрыл её рот своими губами.