чертова лампочка

      Поэты шли молча. Маяковский буквально нес пьяного Сергея до нужного адреса, ему было не до разговоров; Есенин же просто не мог говорить из-за заплетающегося языка, едва передвигая ногами и этим раздражая Владимира, которому все-таки было любопытно, зачем он обратился тогда таким образом (кроме того, конечно, что был просто пьян), буквально создав какие-то нелепые слухи и втянув Маяковского в это. Снова.       Чертова лампочка. Чертова перегоревшая лампочка.       Сергей Александрович Есенин смотрел на нее со всей ненавистью, что была в нем, а было ее много — он даже не сомневался. — Блядская лампочка, — выплюнул он, сложив руки на груди и смотря на нее исподлобья.       Ни стремянки, ни достаточно высокого стула — лишь старый табурет, ножка которого вот-вот, как только Сергей встанет на него, отвалится, и он упадет. А Россия, — он был уверен, — еще не готова лишиться своего достояния в лице Есенина. Так что он просто ненавидел эту лампочку. И ведь даже уже купил новую, не подумав о том, что потолки почти три метра — совсем забыл об этой маленькой детали. Маленькой, как и он сам. «Придется писать в темноте», — решил Сережа, глубоко вздыхая, поворачиваясь, и босыми ногами по холодному полу пошел на кухню. Свечей в квартире не водилось — Есенин (ржаные волосы которого сейчас, кстати, были растрепаны настолько, что любая птица приняла их бы за гнездо) после того раза, как, уснув над листом с еще не законченным стихотворением, случайно сжег его и сам чуть не сгорел, больше не связывался с этим исчадьем ада.       На кухне было почти так же темно (и так же отсутствовали лампочки), потому что Сергей здесь почти не появлялся — максимум чай выпить или каких-нибудь Мариенгофов принять, которые, к счастью, приходили не так часто. Но теперь это был единственный вариант.       Через двое суток проблема не решилась. Зато Сережа вспомнил, что он уже лет десять как взрослый, поэтому, накинув на домашние брюки и рубашку осеннее пальто песочного цвета, он практически вылетел из дома. В кабак, конечно.       Напиться не стоило особого труда. В этом кабаке, находившемся возле его прошлой квартиры, его знали хорошо, даже официально разрешали иногда читать стихотворения, за счет чего заведение в узких кругах уже называли «преемником бродячей собаки». Потому, кстати, здесь теперь при просьбе могли дать листы и карандаши по цене раз в пять дороже. — А вы будете сегодня читать, Сергей Алексаныч? — спросил молодой лакей, любопытно осматривая Сергея и забирая по его просьбе стакан, едва не потушив стоящую перед поэтом маленькую свечку. На каждом столе стояла такая. — Кого? — Самого себя, конечно же. Сегодня литературный вечер состоится. Не слыхали? — лакей коротко усмехнулся. — Нет… не слыхал и читать не буду.       И это решение оставалось неизменным ровно до того момента, как на пороге кабака появился Маяковский собственной персоной, почти вдвое сложившийся из-за низкого дверного проема. А вот как только он вошел внутрь, в помещение, где потолки были практически четыре метра, то выпрямил спину и расправил плечи.       Сердце забилось сильно-сильно. Сидя практически в самом темном углу, Есенин, которого никто не замечал, несмотря на маленький размер помещения, как будто в первый раз рассматривал Владимира, чувствуя, как потеют руки: его лицо с привычной усмешкой, длинные руки и пальцы, держащие сигарету… Так сильно подойти к Маяковскому не хотелось никогда. В пьяном мозгу родилась замечательная, на взгляд самого Сережи, идея. Он встал, держась за стол, случайно опрокинул недопитую водку, полез за рюмкой под дубовый круглый стол на одной ножке, ударился, когда вылезал, и все еще не привлек ничьего внимания. Даже его. Все смотрели на Владимира Владимировича, стоявшего практически в другом конце кабака, разговаривающего с хозяином.       Голова кружилась, но это не помешало поэту пробиться сквозь толпу (лишь казавшуюся огромной толпой; на деле и десяти человек не наберется), которая появилась из ниоткуда, скорее всего желающая поглядеть на Маяковского. Перед Сергеем не расступались, даже не замечали в темном кабаке, лишь его, из-за света совсем рыжие, волосы вызывали у некоторых персон удивление. — Маяковский! — прорываясь сквозь первые ряды стоящих, пьяно выкрикнул Есенин; по его голосу было явно понятно, что он нетрезв, и у кого-то это вызвало смешок. — Владимир Владимирович, Вы мне нужны…       Маяковский замер. Знакомый голос, который он не мог ни с кем перепутать, резкой болью отозвался в сердце. Он глубоко вздохнул, стараясь сделать как можно равнодушное лицо, сжал кулаки и повернул голову в толпу, прищурившись. Среди зрителей вдруг показалось знакомое до боли лицо, и его собственное изменилось, принимая более насмешливое выражение (впрочем, если приглядеться, можно было бы заметить, как он прикусил губу). В карих глазах, заметил Есенин, который столкнулся с Володей взглядами, играли золотые блики от свечей со всех столов, создавая какое-то странное, но знакомое ощущение для обоих; у Сергея даже голова закружилась от нахлынувших воспоминаний и эмоций, но он выстоял, едва, однако, не упав на какую-то девушку. — Ваш, Есенин, голос трудно не узнать: не каждый день слышишь ожившее лампадное масло. Еще и пьяное. Пьяный Сережа подошел совсем близко, резко закинув голову, отчего его едва не стошнило. Он чувствовал, как вдруг становится жарко. — Вы мне нужны, Владимир… — Это что, признание в любви, Есенин? — выражение лица Маяковского совершенно не изменилось, он лишь нагнулся, как к ребенку, к поэту.       Сергей даже пьяный понимал, что над ним насмехаются, будто бы ничего раньше между ними не было, но в таком состоянии не знал, чем отвечать, глубоко вздыхая. Владимир, дожидающийся ответа, нагнулся еще ниже, вопросительно поднимая бровь, а затем резко выпрямился, сморщившись и затянувшись сигаретой, которая была у него в руке. — От вас несет, Есенин, как от пьяницы.       В последних рядах наблюдателей раздались смешки: голос Владимира действительно, даже если он не желал того, был слышен едва ли не снаружи. — Потому что я и есть пьяница, — язык заплетался, — Вы можете мне… помочь? По старой памяти… — Если только выиграете меня в литературной дуэли, — за затяжкой последовала еще одна. — Да он даже говорит с трудом, — из середины послышался чей-то низкий голос, крикнувший еще что-то вроде «пожалейте его, Маяковский». — Я с… согласен.       Это все было ужасно несправедливо, но раз Маяковскому захотелось зрелищ, Сергей принимает это.       Помнится, Сереже лишь несколько раз в жизни очень срочно нужно было написать стихотворение — именно стихотворениями, целыми (максимально целыми, что могло быть у Маяковского), они решили «сражаться». Есенин был уверен, что у Владимира уже есть стих, и поэтому он пойдет, наверняка, первым. И пойдет с какой-то очередной издевательской шуткой.       Так и случилось: очередная шутка про кобылезы, тихий ответ Есенина про «агитезы» и смех толпы.       Первым, как и предполагал Есенин, читал Владимир несколько старое, только сейчас дописанное стихотворение: — Орут поэту: «Посмотреть бы тебя у токарного станка…»       Было, конечно, совершенно нечестно, но ничего у Есенина недописанного не было, чтобы дописать сейчас и удивить публику, так что ему пришлось придумывать что-то новое в своем углу под бархатный голос Володи. В том числе из-за него думать было сложно: блондин постоянно поднимал голову и смотрел на выразительное лицо Маяковского, а затем бил себя по лбу и возвращался.       Когда пришло его время, стих не был готов.       Желая подняться на стол, дабы быть выше самого Маяковского, Сергей, покачиваясь, схватил того за плечо и, упираясь, поднялся. Сначала Владимира посмотрел удивленно, резко вздохнув от знакомого ощущения тепла, но затем, справившись, натянуто ухмыльнулся, уже открыв рот для очередной шутки, но пьяный Сережа начал, запинаясь: — Я — последний поэт деревни…       Выиграл, конечно, Маяковский. Едва красный и от алкоголя, и от чтения Есенина ухватился за голову стоящего рядом Владимира, случайно зарываясь в густые темные волосы; последний вздрогнул от неожиданно приятного касания. В карих глазах заискрили фейерверки; Маяковский замер, зажмуриваясь, стараясь убрать как можно дальше все появившиеся в голове воспоминания. Пьяный Есенин еще несколько секунд держал руку густых темных волосах с идеальной укладкой, будто зарывался в них, пока Володя, справившись с эмоциями, не сказал басисто: «Вшей ищите, Есенин? Я чище, чем ваши имажинисты вместе взятые». Сергей очнулся, нахмуривались, и, резко убрав руку, уперся на плечо, а затем слез, поблагодарив.       После этого Сережа заказал еще несколько рюмок водки. Он с грустной усмешкой глядел на читающего что-то еще Маяковского и на толпу, больше не обращавшую на него никакого внимания. Но Владимир — не толпа; он время от времени смотрел на блондина, каждый раз подмечая меняющееся количество жидкости в рюмке. Есенин не меняется совершенно.       Когда шатающийся Сергей наконец оплатил все свои заказы и вышел из кабака, кутаясь в пальто, на улице было уже темно.       Владимир вышел за ним, закончив читать. Помимо него были еще поэты, та же Ахматова, привлекшая внимание народа, увеличившегося в два раза после литературной дуэли. Маяковский чувствовал, что обязан помочь Сергею, несмотря на произошедшие когда-то с ними ссоры. — Есенин! — позвал качающегося Сергея Володя, большими американскими ботинками хлюпая по слякоти и затягиваясь сигаретой. Есенин удивленно обернулся, и, когда голова в очередной раз закружилась, он не удержался и упал на единственный чистый участок всей дороги.       Владимир закатил глаза, подходя, и поправляя ворот собственного пальто и выбрасывая недокуренную сигарету. — Пьяница, точно пьяница, — произнес он, поднимая Сергея, оказавшегося совсем легким. — Пьяница, пьяница, — Сережа закивал головой; на его губах появилась широкая улыбка, — а ты решил помочь? — С каких пор мы на «ты»? — Маяковский отряхнул со спины Есенина пыль, — нет; ты же проиграл; решил проверить, дойдешь ли до квартиры. А теперь, кажется, уверен, что нет. Где твои… дружки? — Маяковский поджал губы, вспоминая о «дружках». Фонарь на улице светил прямо на лицо Сергея, так что Володя смог разглядеть вопрос в совсем голубых, будто летнее безоблачное небо, глазах, — Мариенгоф, остальные? — Хуй их знает, — вырвалось у Сережи вместо цензурного «черта»; а затем он звонко и пьяно рассмеялся. — Тогда где твоя квартира? — закатив глаза, Владимир почувствовал, что Есенин буквально навалился на него.       Тихое мычание в плечо сначала не имело смысла, пока Володя не разобрал улицу и квартиру.       Они шли молча…       Наконец самые трудные для Маяковского во всей его жизни несколько десятков минут закончились, потому что от пьяного, кроме приятного тепла, исходил ужасный запах спирта, который он ненавидел сильнее, чем Лилю. — Этаж?       Снова едва разборчивое мычание. — Третий… из окна не боишься упасть?       Снова мычание. — Блять, Есенин, куда ты пошел; дай покурить, — из широких карманов пальто Владимир достал сигарету и спички; закурив, он закатил глаза на никчемные попытки Сережи без падений преодолеть парадную и, зажав зубами сигарету, пошел следом, подхватив за локоть. Каждый пролет Маяковский останавливал Сергея и затягивался, затем снова помогая ему подняться. — Знаешь, зачем я тебя звал? — с какой-то глупой улыбкой, как казалось Владимиру, спросил Есенин, повернувшись, и едва не упал — повезло, что Маяковский держал крепко. — И знать не хочу. На рандеву, наверное. — У меня… потолки… высо-окие… как ты, — Сергей даже закинул голову, будто желая показать, насколько высокие. — Зато повеситься не сможешь: не достанешь.       Не слыша колкостей, Сережа остановился перед дверью, а затем оперся плечом о стену справа. — И у меня лампочка… перегорела. — Сумасшедший, — на выдохе произнес Володя, — где ключи? — Под ковриком, кажется, — Есенин нахмурился, закрывая глаза. — Точно сумасшедший; кто ключи под коврик кладет? — Бенилс… Галя сказала под коврик класть, когда… пить ухожу… потеряю, мол.       Владимир открыл тяжелую дверь квартиры и, крепко взяв ледяную руку Есенина (а тогда она была теплая, даже горячая, — отметил про себя Маяковский), дернул того на себя, отчего он упал на грудь Володе (на что последний, сдерживая резкие вздохи, облизнув вдруг высохшие губы; второй рукой, дабы убрать мешающего, зарылся в мягкие кудри, буквально секунду перебирал их, и так и не смог, взяв за волосы, отстранить Есенина: не хотел причинить боль, — поэтому взял за плечо и развернул). Впустив первым Сережу, Маяковский закрыл за собой дверь, скинув ботинки. Стало еще темнее — в парадной был хоть какой-то свет.       Есенин пытался снять с себя пальто, но руки застревали в рукаве. — У тебя везде лампочки перегорели? — Маяковский пощелкал выключателем у стены, который он наощупь нашел, и услышал глухой звук свалившегося на пол тела.       Обернувшись, он удивленно позвал Сергея. Ответа, — даже мычания, — не последовало; зато тихое сопение в темноте было слышно в метре.       Растормошить заснувшего не получилось; выругавшись, Володя достал из кармана спички и зажег их, освещая тесную прихожу. Слева и справа через полтора метра друг от друга были пустые дверные проемы. Самый ближайший проход, слева, был кухней — это Маяковский понял, заглянув и обнаружив у двери холодильник новой модели. Правый проход… Спичка догорела и обожгла пальцы Владимира, потухнув; он снова выругался, уронив ее, и зажег новую.       Правый проход вел к комнате, в которой, в самом конце, у окна, стояла кровать.       Через три минуты, взяв на руки Сергея, держа руки у шеи и у колен, Маяковский донес его до узкой кровати и аккуратно положил, не снимая с Сережи пальто.       Есенин во сне повернулся на бок, лицом к Владимиру, который уже полминуты сквозь тьму смотрел на Сережу. Рука потянулась к запутавшимся кудрям; Маяковский зарылся в мягкие волосы; медленно опустился к горячей шее, так же медленно убрал руку, чувствуя в горле ком и появляющиеся горькие слезы сожаления, развернулся и вышел сначала из комнаты, а затем, обувшись и надев пальто, из квартиры, на ходу снова зажигая очередную сигарету и прикуривая.