чертова лампочка

      Каждый раз после проведенного с алкоголем вечера или ночи Есенин страдал, потому что свет из окна в любом положении попадал в глаза, будто сам бог его наказать пытался; к тому же голова болит похуже, чем если бы он просто вечером выстрелил в висок.       Этот раз не стал исключением; а, помимо этого, было еще и холодно: окна, кажется, на кухне, были открыты.       Сергей устало открыл глаза, страдальчески выдохнув; он приподнялся на локтях, чувствуя скованность в движениях, и нахмурился, заметив, что спал в пальто. Есенин поставил ноги на пол и едва не уронил стоящий рядом стакан с водой, поймав его случайно. Поднеся к лицу, он недоверчиво осмотрел его, мол, как же, сам, что ли, вечером? а затем выпил залпом, подумав, что все это ерунда, и какая вообще разница.       Держась одной рукой за голову, а второй — за стены, Сергей с полузакрытыми глазами вышел из комнаты и повернул налево, пошатываясь, не видя дороги и идя по памяти.       У туалета, находящегося практически у входной двери, он на автомате нажал на выключатель, совсем позабыв, что света здесь нет; так и зашел, наощупь включая кран и умываясь.       Умывшись ледяной водой, он по привычке открыл глаза. И очень удивился, увидев себя в отражении: на него из зеркала смотрел молодой человек с бледным, даже под теплым светом лампочки, лицом, едва рыжие, из-за этого же света, волосами и ярко-голубыми глазами. Под ними были два больших темных круга; губы были приоткрыты от удивления.       Но Сергей точно помнил, что лампочек здесь не было уже несколько недель. И все время была темнота, не дававшая ему даже нормально полюбоваться на себя в зеркале, уложить волосы и много чего другого.       И тот факт, что свет в комнате был, удивил Есенина.       Мысли о том, что здесь мог быть кто-то другой, у него даже не возникло, потому что, вроде как, его дверь всегда закрыта на случай незваных гостей.       Намочив рукава пальто, Сережа громко выругался. Мокрыми руками он попытался немного распутать кудри, но без нормальной расчески ничего не вышло, и Есенин, выйдя из туалета, сначала повесил верхнюю одежду, а затем направился на кухню, на ходу расстегивая рубашку, рукава которой тоже, как и пальто, намочились.       На кухне первым, что увидел Сергей, кроме открытого окна, был курящий в это окно Володя. Владимир Владимирович. Маяковский. Он, затягиваясь не первой сигаретой, со своей привычной ухмылкой (знал, что Есенин удивится!) смотрел на удивленного Сергея, заглядывая в его ошалевшие голубые глаза. Верно, еще секунда, и… — Позвольте, я окно закрою; Вы, Есенин, как-то легко одеты.       Владимир зажал сигарету зубами и потянулся к оконной раме.       Сергей глубоко вздохнул, вероятно, придумав себе какую-то явно глупую причину того, что здесь делает Маяковский. Голова закружилась, как вчера, и Сережа едва не упал, зацепившись за дверной проем. Краска отхлынула от лица, делая его еще бледнее, отчего голубизна глаз выделялась еще сильнее.       Маяковский, только коснувшись рамы, нахмурено и вопросительно поглядел на блондина. Что, обморок? — Есенин? — неуверенно, однако все так же громко, все тем же бархатным голосом Владимир позвал Сережу, — Есенин? — Мы с Вами… что-нибудь было?       Удивление Владимира сменилось громким смехом, разразившимся по всей квартиры и, наверняка, ушедшим даже за ее пределы. Сережа поднял взгляд и с ужасом смотрел на то, как смеется Маяковский: пальцами держа сигарету у самого лица и едва держась, чтобы не закинуть голову. Вдруг пришла мысль, что он впервые видит Володю даже не просто искренне улыбающимся, а смеющимся.       Казалось, что смеются над ним только потому, что это была «незабываемая ночь», которую он все-таки забыл. Маяковский опустился на стул, стоящий чуть поодаль от окна, около стены. — Все было настолько плохо?.. — Есенин, если бы что-то вообще было, не думаю, что ты был бы в состоянии сесть. Полагаю, тебе нужно поинтересоваться об этом у своего Мариенгофа. Слухи о его отношениях ушли далеко.       Сережа покраснел, закрывая лицо руками.       В памяти всплыл момент, когда он, Сережа, сидя за столиком, вдруг видит Маяковского. Такого высокого, и красивого, и, как обычно, с сигаретой во рту…       Еще он помнил, как пьяный кричал, что Владимир ему нужен, а зачем — не помнил. Да и разве мог он вот так, просто ни с того ни с сего… вдруг забыть о собственном самолюбии и первым обратиться после стольких месяцев? — Я поменял лампочки, — ухмылка вновь вернулась; в доказательство своих слов, Маяковский, затянувшись и выпустив дым куда-то в сторону Сергея, щелкнул пару раз по выключателю. Лампочка зажглась и снова погасла. Сережа, поднявший голову на Владимира, заметил, что на нем была бежевая рубашка, первые три пуговицы которой были расстегнуты совершенно будто по-домашнему.       Верно, лампочки — ему нужна была помощь. И позвал он, конечно, самого высокого из всех тех, кого он знает — Маяковского. Случайно позвал: если бы Владимир не пришел в кабак, Сергей бы позвал кого другого. Конечно. — Только в комнате, где ты спал, не менял; не хотел будить. — У меня была всего лишь одна новая. — Я купил.       Есенин удивленно посмотрел на Владимира, который вполне серьезно глядел на него. Сигарета была докурена, и поэтому он положил ее в пепельницу, стоящую здесь же, на подоконнике. Хотя Есенин помнил, что обычно она стоит у него в комнате…       Все это невероятно смущало Сережу. Он, ссутулившись, посильнее укутался в легкую рубашку: из окна вдруг подул ветер, на что Маяковский обратил внимание и все-таки захлопнул окно, даже форточку; запах, верно, уже выветрился. — Чай будешь? — А я точно у себя в квартире? — Есенин поднял опущенную голову на Владимира, недоверчиво и прищуренно смотря прямо в карие глаза. — Все мозги от водки высохли? — Володя чуть ли не сел на столешницу, находящуюся за его спиной: кухня была настолько мала, что он в два шага мог наискось ее пройти. — От водки высохло только во рту, — закрыв глаза, Есенин тер виски, упершись локтями на стол. Через десяток секунд перед ним с глухим стуком стекла о дерево очутился стакан с водой. От неожиданности Сергей вздрогнул и удивленно посмотрел на Владимира: тот уже зажигал новую сигарету.

***

      Есенин поставил старый чугунный чайник на плиту и зажег огонь, в то время как Владимир успел выйти из кухни и зайти в комнату голубоглазого, затягиваясь сигаретой, и Сергей уже сбился, какой по счету.       Когда из комнаты раздалось громкое «Есенин!», Сергей направился к Владимиру, думая и силясь вспомнить, не сказал ли он чего лишнего вчера (и мог ведь). От нервов Есенин то теребил край рукава рубашки, то кусал губы, то сувал руки в карманы. — Что ты так плетешься, Есенин? — раздраженно спросил Маяковский, вытаскивая изо рта сигарету, — все готово. — Ты уходишь уже? — как-то неловко, задумчиво и необыкновенно тихо для голосистого Сергея были произнесены слова. — Я собирался чаю выпить. — А пойдемте… выпьем сегодня… Я заплачу, — Сергей как-то воодушевился, даже неосознанно подался вперед; на губах заиграла едва заметная улыбка, а в голубых глазах Маяковский разглядел чуть ли не детскую просьбу. — Сегодня состоится литературный вечер у Цветаевой; насколько мне известно, имажинисты тоже приглашены, — Владимир сделал шаг в сторону от Есенина, к выходу, держа в руках неработающую лампочку, — а ты совсем не ходишь никуда. Будет престранно, если мы оба не придем; особенно после вчерашнего. — А что, я тебя поцеловал?..       Почему-то это вырвалось совсем неожиданно; на бледных щеках Сергея вдруг выступила краска. — Есенин, какие глупости, — Володя нахмурился и, не смотря на Есенина, вышел из комнаты, засунув свободную руку в широкий карман брюк.       Сережа со стоном выдохнул, зажмуря глаза и коря себя за такие слова. Еще казалось, что Маяковский в любой момент ударит наглеца и пьяницу за подобные выражения, а ходить с синяком под глазом голубоглазому не хотелось совершенно. — От чая я не откажусь. А выпьем в следующий раз.       Страдальчески подняв глаза наверх, к потолку, Сергей босыми ногами пошел на кухню, только сейчас вспомнив про расстегнутые пуговицы своей рубашки; он замерзшими пальцами попытался застегнуть их; непонятно почему на щеках выступила краска, выдавая смущение, что, конечно, было невероятно странно. Но не в присутствии Маяковского: в первую их встречу он и двух слов связать не мог — вот стыдно было, когда ему потом отрывок из газеты об этой ситуации показали. И в этот раз, верно, кто-нибудь да точно покажет в газете отрывок, как он пьяный кричал совершенную ерунду Владимиру. Совершенную ерунду.