чертова лампочка

С того момента Сергей не спал много ночей: думал. Маяковский стал для Есенина чем-то большим, и Сергей очень скучал по всей фигуре Владимира, по его бархатному низкому голосу, шуткам, издевкам, на которые не обижался; Есенин тосковал по Владимиру Маяковскому. Однако это чувство его напрягало: он, бывало, глядел в одну точку на потолке, чувствуя странное тепло в груди при мысли о тех глазах, той улыбке и низком бархатном голосе, не понимая, что это значит, боясь его, этого ощущения. Чаще всего Сережа спрашивал себя не о том, почему он вообще чувствует это к другому мужчине (мысль допущения слова «мужчина», как антонима привычной «женщины», он и представить не мог), а о причинах того, что он испытывает это к Маяковскому. Дело в том, что вместе они проводили слишком много времени, очень привыкли друг к другу, теперь он и скучает… Это просто привязанность двух приятелей. Или что-то такое ему в голову приходило; не слишком правдоподобное, не правда ли? А потом вдруг пришло осознание, когда, ложась спать одним темным вечером с прыгающей тенью свечи на стене (рядом со свечой лежали неоконченные стихотворения), Есенин почувствовал, как обухом по голове громко прозвучала мысль в голове: влюблен. Сергей долго пытался избавиться от этой мысли. Она казалась ему грязной, неестественной, нежеланной. Есенин понял, что он испытывает к Владимиру не просто дружескую симпатию, куда больше, и это пугало его и заставляло пить, пить, пить, находить пассий на одну ночь, не зная их имен, наутро выпроваживать поскорее, пить дальше. Все это вылилось в то, что одним поздним вечером Сережа увидел в зеркале не свое отражение: похожее, но чужое. Оно угрожающе смотрело черными-черными глазами, кривило рот в усмешке, говорило отвратительные слова. Есенин кричал в ответ, отрицая. Однажды он разбил зеркало. Тогда родились строки: «месяц умер; синеет в окошко рассвет». А потом эта черная фигура стала появляться возле кровати среди ночи, садилась к Есенину, как родная мать, на краешек кровати, угрожающе улыбаясь и продолжая шептать змеиным голосом, повторяя буквы «с» и «ш». И спать не давала. Только если Сергей в часов семь вечера выключался после очередной бессонной ночи. Когда Есенин не пил, страх при виде этого существа сковывал все тело, даже легкие, и он задыхался, смотря на черную фигуру. И пил, чтобы иметь возможность хотя бы отвлекаться на чувство отстранённости от реальности. Но Галя постоянно твердила: «Бросьте эту пьяную канитель!». А что он мог сделать с этим чертовым черным человеком?! Ничего! И ведь последнюю возможность переживать ночь пыталась отнять Бениславская! Но в последнее время, к невообразимому счастью Есенина, черный человек перестал приходить. И тогда он снова смог думать, а не просто бояться и каждый день, каждую минуту ожидая его. Мысль о возможной влюбленности в Маяковского стала не то чтобы неважной, скорее… скорее Сергей, прокрутив в голове сто тысяч раз тот разговор в трактире, принял это в себе, смирился. Еще он наткнулся на Михаила Кузмина, который совершенно не таил своих связей с мужчинами; на его повесть «Крылья», о которой однажды говорил Клюев… пример другого человека позволил Есенину понять, что он не один, и отчасти принять свои чувства. Он не терял надежду, что однажды забудет эти карие глаза и складки возле, когда Владимир улыбался, забудет его бархатный голос. И он почти забыл. Или так думал: стоило Маяковскому приблизиться к блондину, как последний снова начал грезить о Владимире, представлять его, закрыв глаза, воображать себе, как он зовет Сергея по имени… А вот у самого Маяковского дело обстояло по-другому. Он уже был, скажем, ознакомлен с этой частью себя: однажды, еще будучи школьником, ему рассказали о существовании отношений не только между мужчиной и женщиной, и маленький Володя хоть был очень впечатлительным, но обладал критическим мышлением, потому решил, что такая семья нормальна, ровно как и его собственная, и установил для себя, что если однажды ему взбредет в голову вместо женщины представлять мужчину — он воспримет это спокойно; но сейчас Владимир закрывал глаза на то ощущение пустоты без Есенина и на такую искреннюю и немного неестественную для нормальных товарищей радость. Когда они поссорились, Маяковский не находил себе места, однако списывал просто на обычную грусть от потери обычных друзей. Ровно до момента, как встретил Сергея. Вчера. Кривя лицо в неискренней усмешке, он старался спрятать возникшую из ниоткуда такую окутавшую его с ног до головы радость, но не смог справиться с желанием возобновить их отношения, какие бы ссоры между ними ни случались. Вчера, неся пьяного Есенина до его квартиры, он осознал, что испытывает по-настоящему искреннюю даже не симпатию. Что-то большее. Потому-то ему было так грустно без васильковых глаз, смотрящих то насмешливо-любопытно, то испытующе-серьезно, нахмурив брови, сложив руки. В общем-то, они оба хотели сказать про свои чувства напрямую и либо сразу быть отвергнутыми (что, как им казалось, было вероятнее всего), либо убедиться во взаимности. Впрочем, второй вариант рассматривал только Есенин, и лишь в сердцах, не выносил эту мысль дальше больных фантазий; Владимиру казалось, что сердце Сергея должно быть непременно занято, потому он и пил в одиночестве: страдал от неразделенной любви к какой-нибудь прехорошенькой девушке.

***

Маяковский глядел в зеркало, расческой уже которую минуту стараясь пригладить волосы и сделать ровный пробор. Никак не получалось, и поминутно в голове его возникало желание вновь обрить себя. Честно говоря, идет он на этот литературный вечер только ради того, чтобы Цветаева увидела, что он ее совсем не забыл (и, как следствие, чтобы она не обиделась. Только в шутку, конечно, но все же) и все еще, с радостью приняв приглашение, приходит и освещает собою вечер. Своими стихами. А еще — об этом старался думать потише, чтобы на первый план не вышло, — он идет с надеждой, что голубоглазое чудо, от которого он ушел сегодня утром, отойдет вполне и явится покрасоваться. Как обычно. Франт. У него уже первая молодость идет, а он как юноша выряжается. Впрочем, ему очень идет. «Ему все идет» — мысль прозвучала слишком громко. Маяковский замер. Расческа так и осталась в волосах. Зажмурился. Вздохнул. Медленно открыл глаза и встретился со своим отражением взглядами. — Он тебе не пара. Он не поймет тебя. Он любит… женщин, — дыхание перехватило, в горле появился ком. Владимир постарался отвлечься и начал перебирать в памяти стихотворения, выбирая из него одно-единственное, то самое, которое он будет читать.

***

— Боже, господь всемогущий, Есенин! — воскликнул самому себе в зеркало в ванной, где — наконец-то! спасибо Маяковскому! — был свет, — ты же не мальчишка без опыта, ты когда вообще последний раз смущался? Возьми себя в руки! Посмотри, как ты краснеешь! — Сергей активно жестикулировал, смотря на свое собственное раскрасневшееся лицо, на уши, ставшие розовыми. Волосы красивыми локонами ниспадали на лоб. Вот, что у него осталось с самого детства, — мальчишеские кудри. А старость все ближе. Вообще-то в последнее время он всегда напомаживается, укладывает волосы назад, и выглядят они как будто прямые. Так он сделал и сегодня. Вечером придется либо голову мыть, либо подушку пачкать всем этим. «Ну, Маяковский-то мне поможет, я надеюсь» — мелькнула мысль в голове Сергея и он тихо усмехнулся ей; кончики ушей заалели вновь. Как сложно было принято это, впустить в свое сердце… впрочем, в сердце-то было легко, а в голову — нет. Но получилось же, однако, и смелость даже какая-то вернулась. Самоуверенность.

***

На вешалках висели многочисленные шубы, полушубки, теплые пальто, дубленки, сверху — шляпы, цилиндры, кепки; кто-то пришел в шапке-ушанке. Сергей, дыша горячим воздухом на замерзшие пальцы, повесил свое пальто, снял шапку, поправил воротник пиджака, рубашки, провел кончиками пальцев по уложенным назад волосам (едва ли ощущая тактильно, действительно ли он гладит волосы или все-таки ведет по воздуху рукой — настолько он закоченел), смотря на себя в настенное зеркало, висящее прямо возле двери. Его окликнули. Есенин повернулся и, увидев знакомых, меж которых своей длинной фигурой выделялся Мариенгоф, поспешил к ним, как-то нервно оглядываясь в поисках футуриста. Но Маяковского не было — был Бурлюк. А еще поодаль от входа стоял высокий, казалось, даже выше Владимира Владимировича, Пастернак и разговаривал с хозяйкой. Они были хорошими друзьями, насколько знал Есенин. Однако сейчас он, будто задумавшись и растерявшись, не подумал, что стоит подойти к Цветаевой. Его повели к Эфрону. Владимир, преодолевая своими широкими шагами улицы, уже подходил к знакомому зданию, где находилась квартира Марины Ивановны, кутаясь потеплее в свою дубленку, засунув одну руку в карман, нащупывая замерзшими пальцами пачку сигар, спички и платок, которым он обычно хватается за ручки дверей, второй же держал трость — или, как ее называла Лиля, палку. На голову была нахлобучена теплая шляпа: уши замерзли. Он не знал, точно ли идет ради Есенина, или потому что обещал Марине… Но видеть знакомые, уже давно родные голубые глаза хотелось настолько, что Маяковский шепотом, как мантру, повторял: «Пусть придет».

***

Первое, что увидел Маяковский, войдя в квартиру, были васильковые глаза Сергея. Владимир так и застыл, даже не закрыв дверь, пуская холодный ветер, гуляющий по московскому подъезду, упираясь о трость, задержав дыхание. Секунды стали вечностью. Есенин, дожидаясь Владимира, вернулся ко входу да так и не уходил далеко от входной двери; каждый раз, когда дверь скрипела, сообщая о новом госте, взгляд устремлялся на входящего, а затем, глубоко вздыхая, Есенин отворачивался и угрюмо глядел на переговаривающихся и уже начинавших спорить знакомых. Но сейчас нет. Сейчас Сергей, у которого, кажется, перехватило дыхание, завороженно глядел на Маяковского, не мигая. Последний же будто бы напоролся на эти голубые-голубые знакомые глаза, в которые он так много смотрел раньше, сидя в кабаке и разговаривая с тогдашним еще имажинистом. — О! Маяковский пришел, — Анатолий, проследив за взглядом Сергея, усмехнулся, чем отвлек его; он вздрогнул и отвернулся; Маяковский сердито метнул взглядом на Мариенгофа и принялся раздеваться. Сразу после он прошел мимо компании поэтов, к которой принадлежал Сергей. Владимир даже краем глаза не посмотрел на Есенина, даже бровью не повел, ни единого намека не то, что он он черт знает как оказался в есенинской квартире с утра. Сергей, не ожидая такой холодности, удивленно устремил взгляд вслед широкой фигуре Владимира и нахмурился, непроизвольно сжимая руку в кулак. Он тяжело вздохнул и на него обратили взгляд приятели: — Что случилось, Сереж? Он тебя задел? — некоторые обернулись на Маяковского, разговарившего с Цветаевой, недоброжелательно глядя на него. Сергей вдруг вспомнил, что он не подходил к хозяйке. И совестно из-за своей невежливости стало лишь на какую-нибудь одну десятую, остальную часть занимала бурлящая и подымающаяся из груди, как вулкан, злость. Злость, в частности, на Маяковского, которому вроде бы плевать стало на него, Сергея, как будто они несколько секунд назад не смотрели друг другу в глаза, как самые тайные любовники… впрочем, тут, конечно, Есенин с сравнением перестарался, тряхнул головой и убедил товарищей, что все в порядке, сказал, что он совсем позабыл о Марине, и отошел, чтобы поздороваться и, — но это секрет, конечно же, — чтобы случайно перекинуться парой слов с Владимиром. — Марина Ивановна! — своим громким звонким голосом, приковав внимание всех близстоящих, Есенин, широко улыбаясь, театрально, широким жестом, поклонился перед Цветаевой, вставая прямо рядом с Владимиром и невзначай задевая его плечом. Сергей поднял голову и наткнулся на нахмуренные карие глаза, в которых читался вопрос, растерянность и напряжение. Он прошипел: «Прошу прощения», — и обратно отвернулся к Марине. Удивленного Владимира Есенин оборвал прямо на полуслове, так нагло влез посреди разговора, толкнул плечом да еще смотрел так нахально… Маяковский, сложив руки, терпеливо ждал, пока Сергей закончит разговаривать с Цветаевой. Владимир чувствовал, как в груди закипает злость и еще какое-то разъедающее изнутри чувство, как будто… как раньше, когда к Лиле пытались привязаться новые ухажеры. Ревность. Маяковский глубоко вздохнул, отводя взгляд от разговаривающих. Он прикусил губу. Есенин чувствовал каждое движение, вздох и выдох Владимира. Он отвешивал комплименты Марине и мысленно надеялся, что она сейчас обратится к Маяковскому и они продолжат беседу втроем, и тогда Сергей сможет вывести Владимир на разговор… Но Маяковский, вежливо откланявшись, ушел. Сергей нервно и тихо произнес: «Блять», — и, для вида поговорив с Мариной Ивановной еще минуту, ушел вслед за Владимиром, который уже оказался рядом со своими приятелями. Просто так подойти к ним и заговорить с Владимиром Есенин не мог. Потому он, стоя в стороне со сложенными на груди руками, мрачно наблюдал исподлобья, когда этот чертов Маяковский со своими злато-карими глазами, всегда видевшими насквозь всю изнанку души, отвлечется и обратит на него, Сергея, свое драгоценное внимание. Последний понимал, что становится очень подозрительным то, что он следует за Владимиром, как цыпленок за уткой, потому он перебросил свою цель на стол для гостей с его многочисленными видами напитков: водка, цветная водка (мерзостная гадость, по мнению самого главного дегустатора — Есенина), вино (совсем немного сухого — не каждый в этой комнате предпочитает его, вероятно, только Владимир, впитавший такое вино с молоком матери), шампанское, почти выпитое пиво, еще водки… «Для кого такие запасы? Неужели все это — для меня?» — недоброжелательно хмурясь, Сергей скептически посмотрел на почти не тронутую водку, и подошел к шампанскому. Не все же пьянствовать под крестьянскую водку, иногда хочется светского разнообразия. — Маяковский, — обратился вдруг среди разговора к Владимиру Северянин, подошедший позже. Он постарался как можно незаметнее кивнуть на едва-едва отвернувшегося к закуске Сергея, так, чтобы сам Маяковский понял, о ком речь. Конечно же, он понял, и потому обернулся, чтобы посмотреть на Есенина, наклонившегося над столом, протягивающим через него руку до какого-то нового вида сыра, который он еще не пробовал. У Владимира сердце сжалось при виде Сережи, почему-то так открыто и незащищенно выглядевшем в тот момент, когда он пытался дотянуться до другого края стола, придерживая пиджак, чтобы не испачкать, когда можно было просто обойти… Северянин прошипел, мол, чего ты смотришь, заметят ведь, и Владимир с приподнятыми в усмешке (но на деле-то — в улыбке) краешками губ вновь посмотрел на Игоря. — Чего это Есенин так на тебя смотрит ненавистно? Ты опять насолил ему? — Знал бы я, Игорь, — равнодушно пожал плечами Маяковский, пожалуй, все-таки начиная догадываться причину такого поведения Сергея.

***

— Товарищ Есенин, знали ли Вы, что пить в одиночестве — алкоголизм? — положив руки в широкие карманы не менее широких брюк, Владимир как бы невзначай поинтересовался у поэта, совершенно случайно оказавшись рядом, да еще и без своих друзей. — Так присоединяйтесь. Вам красное сухое? Впрочем, чего это я спрашиваю. Оно грузинское. Подайте ваш бокал. Есенин не успел выпить много, однако этого хватило, чтобы набраться еще большей смелости. — Я, пожалуй, откажусь. Мало ли, кто пил из этих бокалов. — Это вы на меня намекаете? А в кабаках что-то тебе, то есть, вам не так противно было пить со мной. Не припомню, чтобы из одного бокала пили, но могу предположить, что было. — Было, товарищ… — «Товарищ» да «товарищ»! Бросьте вы уже эту ненужную привычку! — Было, Есенин, было. Пили. — Что же ты… вы, — почти что выплюнув последнее слово, Есенин, поерзав на лавке, на которой сидел, закинув ногу на ногу, наконец соизволил обернуться всем телом к стоящему впритык к нему Владимиру и поднять голову, чтобы взглянуть в знакомые карие глаза и убедиться, что они все еще так же прекрасны, как и… всегда; подумав, он все-таки встал. — Что же вы от нас-то бегаете? Мы с вами взрослые люди и проблемы должны решать по-взрослому… — Напиваться — это не «решать проблемы по-взрослому». — Ну, раз вы так заинтересованы, чтобы я, не дай бог, не стал алкоголиком (хотя, честно говоря, что-то мне думается, что я уже), вот вам вино грузинское, наливайте, куда хотите, хоть сразу в глотку… Маяковский, глубоко вздохнув, проронил тихое «блять», казалось, ни к чему не относящееся, взял бутылку прямо из есенинских рук, будто невзначай коснувшись холодных пальцев, замер на одно мгновение, чтобы запомнить это ощущение, открыл вино и прямо из горлышка выпил. Сергей хмыкнул, поджав губы. Никто, кроме Мариенгофа и Северянина, наблюдавших за поэтами из двух разных углов, не обратил внимание на сие нетипичное для Маяковского действие, потому что объявлено было о начале чтения. Сначала читали символисты. — Какого черта ты… вы убегаете? Я поговорить хочу с момента, как ты… боже, блять, — быстро проговорил Сергей, закатывая глаза: нестерпимо хотелось простого «ты», как раньше, — вы вошли в квартиру. Еще и задели, проходя. — Это уж вы придумали, — на редкость еще более низким, чем обычно, голосом, хмурясь, ответил Владимир, убирая от себя на четверть пустую бутылку. Есенина задрожал и почувствовал, как будто земля уходит из-под ног от этого глубокого бархатного голоса, обращающегося к нему. Казалось, одно лишь слово — и Сергей сможет простить ему все, что только Маяковский попросит. Есенин едва ли не пошатнулся. — Мы с вами на брудершафт пили? Впрочем, что это я спрашиваю… — Пили. — Так и знал. Ну, к черту эти «вы». Ты, Маяковский, специально от меня бегаешь? — бутылка шампанского в руках Сергея была наполовину пуста. В самых лучших традициях поэзии Серебряного века: никакого позитива. — Если бы я бегал, вы бы не догнали. У вас ножки коротенькие. — А, нашелся Пушкин, на ножки заглядывает. Маяковский издал смешок, сразу же пряча появившуюся улыбку за серьезным выражением лица, значащим: «Я пришел поговорить, зачем ты молчишь и не говоришь главного для нас обоих». — Я бы сказал: «Есть, что посмотреть», — но в вашем случае нет… — Ой, не сочиняй! — «Карьера поэта убита! Растоптана на месте грозным и злостным Есениным, который запретил Маяковскому сочинять!» — завтра же затрубят заголовки газет, так и вижу, — пародируя выкрикивающих на улицах продавцов ежедневных газет, пряча смех в расстоянии между словами, смеясь, ответил Владимир. Сергей, наблюдавший в это время за реакцией Маяковского (вдруг разозлится ни с того ни с сего от такой невинной шутки), разразился громким смехом, покраснели даже кончики ушей. Значительная часть поэтов обернулась на этот звонкий смех, нахмурилась, покачала головами и отвернулась: они были слишком заняты сами собой, чтобы обращать внимания на пьющего Есенина — не буянит — и на том спасибо. — Возвращаясь к теме ножек… ты что от меня убегаешь, Володя? — Сергей закончил предложение почти шепотом. Он вновь сел на скамейку возле стола с выпивкой, став еще на пару голов ниже Маяковского. Этим он заставил Владимира, которому стало очень неудобно говорить с ним, присесть рядом, вполовину обернувшись к голубоглазому чуду, так радостно смотревшему на Владимира, который этим движением согласился продолжать разговор дальше. — Налейте мне, Есенин, вина. — Можно Сережа, — Сергей протянул руку к бутылке красного сухого, поставленной на стол пару минут назад, едва не уронил ее прямо на Маяковского, который внимательно следил то за движениями в лице Сергея, то за длинными пальцами, испачканными в чернилах. Он загляделся на мягкие, аккуратные, плавные движения рук, и даже не заметил, когда бутылка опасно пошатнулась прямо в его сторону. Есенин, издав смешок (явно неловкий), метнул взгляд в сторону Владимира и снова встретился с ним взглядами. Оба поэта вздрогнули, а внутри огонь, доселе то разгоравшийся в какие-то моменты, то вновь гаснущий в другие, вспыхнул, как пожар. Стало жарко. Звуки, до этого окружавшие их, слились в единый шум и стихли, уступив место бьющейся в висках крови. Руки вспотели. В глазах темнело. Во рту засохло. Они не отводили взгляд. Именно в этот момент Цветаева внимательно смотрела на Сергея и Владимира, вокруг ничего и никого не слышавших и не видевших. Она улыбалась собственным мыслям, качала головой и видела, что Есенин никак не может взять открытую бутылку вина, как и сказать Владимиру о своих чувствах, но решила не мешать мужчинам и, шелестя платьем, прошла мимо. Это отвлекло Владимира; он зажмурился, открыл глаза и посмотрел вслед уходящей Марине; Сергей резко вдохнул воздух и задержал дыхание. Он встал, чтобы удобнее было налить вино Маяковскому. Последний вновь повернулся к Есенину. Он смотрел на его красивый профиль: правильно очерченный нос, подбородок, приоткрытые губы… Маяковский прикусил губу. — Впрочем, — откашлявшись, он взял бокал, наполненный наполовину, трясущейся рукой, — может, мы, Есенин, пораньше уйдем с сего мероприятия? Возле есть столовая с очень вкусным вином… если Вас интересует. По мере того, как говорил темноволосый, улыбка становилась все шире. После последнего предложения Сергей активно закачал головой, отскакивая от скамейки — в глазах закружилось и ему пришлось ухватиться за что-нибудь, чтобы не упасть. Этим «что-нибудь» снова оказалась голова Маяковского. Маяковский почувствовал, как длинные тонкие пальцы зарылись в его волосы и замер, даже дыхание задержал. Он не хотел, чтобы Есенин убирал руку. Он желал, чтобы Сергей начал гладить его, наматывая прядки на пальцы, легонько оттягивая и отпуская. И чтобы лежал рядом, чтобы Владимир чувствовал тепло поэта. — Прошу… прощения, — слишком сипло, прерывисто дыша, проговорил Есенин и, к несчастью обоих, убрал руку. Волосы Владимира были не такими мягкими, как у самого Сергея, но совершенно не жесткими, как кажется на первый взгляд. — Где, ты говоришь, столовая?..

***

Маяковский предполагал, что их совместный уход вызовет разговоры и, возможно, слухи, но Сергею, уверенно, несмотря на выпитое шампанское, уходящему к двери, ни с кем не прощавшегося, было все равно. Последний слышал тяжелые шаги Владимира за спиной и мысленно благодарил бога за то, что у него, кажется, сегодня все получится. Они, подгоняемые взглядом хмурящегося Мариенгофа, взяли свою верхнюю одежду и выскочили прочь. Владимир, конечно, не забыл трость. Дальше слышен был смех. Сергей и Владимир смеялись над всем: над любопытно-испытующим взглядом Анатолия, над тем, что вышли, как школьники, пытающиеся сбежать с нелюбимого урока. Есенин был весь красный то ли от громкого залихватского смеха, то ли от мороза на улице, то ли от выпитого шампанского. Маяковский надел дубленку еще до того, как вышел из холодного подъезда на улицу, а Есенин — нет. Он пытался спуститься с третьего этажа, не упав, и отдал Владимиру его. Последний, как джентельмен, принял пальто и, широко улыбаясь, наблюдал за Сергеем. В груди было так тепло. — Надевай, Есенин! Замерзнешь — кто лечить будет? — Маяковский смотрел, как Сергей тер ладони, пытаясь согреться, смеясь. Владимир помог ему надеть пальто, запахнул на груди и, нежно улыбаясь, смотрел в светящиеся от радости голубые глаза Есенина. Сергей одну руку положил на рукав Маяковского и, облизнув губы, почувствовал, как краснеют щеки. — В ту сторону, — Маяковский, не прерывая зрительного контакта, кивнул головой куда-то за спину Сережи. Сергей, чувствуя, как часто-часто забилось его собственное сердце, слышал биение сердца Володи и не мог никак повернуться, не в силах отвести взгляд от таких знакомых карих глаз, которые, казались бы, прямо сейчас доставали из глубины души Есенина те самые слова, которые он сказать никак не может. А на деле Маяковский разглядывал каждую крапинку в васильковых глазах, каждое пятнышко. Зрачок Сергея расширился, и он походил на котенка. Однажды Владимир встретил бело-рыжего котенка с практически такими же глазами. Только животное, выросшее на улице, смотрело на него недоверчиво, совсем не хотело ластиться, шипело… до тех пор, пока Маяковского не дал кошачьему ребенку кусочек мяса (на что Лиля очень ругалась: самим, мол, еды не хватает, а он каждому уличному блохастому животному сует добытое с трудом мясо — им самим, Маяковским, к слову). Вот тогда котенок, почувствовав, что человек не навредит ему, начал тереться о штанину Володи, гладившего его с нежной улыбкой, адресованной маленькому беззащитному животному. Но Есенин немного другой кот: он попеременно то ластился, то шипел. В начале улицы зашагали чьи-то тяжелые шаги, и Есенин и Маяковский отскочили друг от друга, неловко улыбаясь.

***

«Я скажу ему, » — Сергей глядел под ноги, вполуха слушая Маяковского, засунув замерзшие руки в карманы. Владимир курил уже не первую сигарету и рассказывал что-то такое, о чем они уже и не вспомнят… «Когда уже будет развязка?» — сигарета была докурена; Владимир достал новую и зажег ее от прошлой; он смотрел боковым зрением на качавшего головой своим мыслям Есенина.

***

Одна бутылка вина на двоих уже была распита. Сергей был красный больше от смеха, чем от алкоголя. Владимир почти не курил, последняя сигарета уже несколько минут тлела в пепельнице. Он смешил Есенина, широко улыбался и смеялся сам, в то время как в голове зрела мысль, желание непременно сказать; руки потели, сердце колотилось как бешеное, бокал вина пустел даже быстрее, чем у Сергея. — Знаете, Есенин… — Можно просто «Сережа», — в какой раз Есенин говорил это? да он и сам не помнил. — Да-да, Сережа… — Маяковский взял сигарету и зажал ее в зубах; сердце билось быстро-быстро; он прерывисто дышал, чувствуя, что трясутся руки, — Сережа, вы мне нравитесь… — Да, я слышал о твоих лестных отзывах о моих стихах, Владим Владимыч, — Сергей зажег сигарету, предложенную футуристом еще с десяток минут назад, и закурил, широко улыбаясь, положив подбородок на руку, упираясь локтем об стол. — Нет-нет, — Владимир тяжело вздохнул, отводя взгляд, — мне нравитесь вы. Вы… — темноволосый прикусил губу и взглянул в лицо Сергея. Улыбка на лице Есенина пропала, он прерывисто вздохнул. В глазах появилось вопрошающее удивление; он подался вперед, не веря своим ушам. Долго смотрел в карие глаза, не понимая, шутит Маяковский или нет, пока Владимир, поджав губы, не отвернулся, затянувшись сигаретой и выпуская дым куда-то в сторону. Он зажмурился и потер глаза руками. — Впрочем, знаете, Есенин, — Маяковский снова затянулся, — не так уж и важно. — Нет-нет! — вскрикнул Сергей и вскочил со стула, который, упав, поднял грохот, вызвавший любопытные взгляды остальных посетителей, — нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет, — начал шептать Есенин, подняв стул. Он, выпрямившись, как струна, глядел на удивленного Маяковского, — значит ли это, что Вы меня любите? Потому что я… — Да, именно это и значит, — коротко кивнув и потушив сигарету, ответил Владимир, вдыхая побольше воздуха, и взглядывая в глаза Есенина, — мне нравитесь Вы, Ваши невероятно прекрасные голубые глаза, Ваши волосы, которые никогда-никогда не тускнеют, Ваши руки, — темноволосый посмотрел на теребящие сигарету пальцы, после — снова в глаза, — я Вас люблю, — Маяковский сказал это шепотом, едва слышно, одними губами. Молчание длилось меньше десяти секунд. Сергей, переваривая всю эту информацию, смотрел на Маяковского; очень скоро на его лице засияла улыбка. Он почувствовал невероятное счастье в душе; кажется, будто он никогда не ощущал ничего даже похожего; в голове рождались новые строчки, посвятить которые он мог одному Владимиру; ощущение счастья было во всем теле; жгло губы. — Знаете что… я хочу Вас поцеловать, — Есенин облизнул губы и привстал со своего стула, потянувшись вперед, к Владимиру. Маяковский не заметил, как от удивления он раскрыл рот, как он сам дернулся вперед, когда блондин вскочил, как на его лице сама собою появилась улыбка, а в сердце стало так тепло-тепло и радостно, как все плохое вдруг ушло на задний-задний план, как солнце по имени Сережа осветило его, Владимира, жизнь. — Тогда поедем ко мне? — шепотом (казалось, только так сейчас он мог говорить) спросил Маяковский, протягивая свою руку ближе к есенинской, которой он, поднявшись, стал упираться об стол, и накрыл бледную ладонь своею. — А что же не ко мне? — улыбающийся Есенин вышел из-за стола и потянул за собой Владимира. — Так у вас кровать маленькая, — Маяковский, встав со стула, глядел на Сергея сверху вниз так нежно, будто на того котенка, встретившегося ему давным-давно. А может, этот котенок — и есть Сережа? — А вы большой… — Сережа многозначительно кивнул, — потому ты мне и нужен был, Володя… до лампочки достать.