Два билета в ад

Егор не возвращался слишком долго. А ребенок начал беспрерывно плакать. И я совсем не знала, как быть. Около машины уже скопилось несколько ходячих, и буквально с каждой минутой их становилось только больше. Они бились в окна, оставляя на стеклах грязные кровывые кривые отпечатки. Их перекошенные, местами рваные, обглоданые лица и тела пугали меня настолько сильно, что хотелось начать кричать. Только маленькая Вера на руках заставляла меня держаться и хотя бы пытаться быть сильной. Сердце уже начинало ныть от беспокойство за Крида. Все ли с ним хорошо? А даже если хорошо, как он прорвется в машину сквозь эту араву трупов? Мои бесконечные сомнения прервались в один момент, когда я услышала звук разбивающегося стекла. Заднее окно не выдержало, и зубы заклацали прямо за моей спиной. Не сомневаясь ни минуты, перескакиваю на место водителя, и что есть силы давлю на педаль, еду вперед, сбивая ходячих на пути. Плач Веры становится таким громким, что мне хочется расплакаться вместе с ней от безысходности. Я не знаю, что делать. Как я могла бросить Егора там? Он меня никогда не простит. Но если бы осталась, мы с ребенком могли бы стать чьим-нибудь ужином. Нет. Так нельзя. Отвезу Веру домой - и вернусь за Кридом. Без него я больше не хочу и не могу жить. Страх потерять его дал понять одно - я влюбилась. Окончательно и бесповоротно. Врываюсь в квартиру, запирая дверь. И от шока не могу сказать Людмиле и Владимиру ни слова. - Солнышко, что такое? Откуда ребенок? - женщина подошла ко мне, забирая у меня малышку. - Его мать съели прямо при нас с Егором...- я начинаю плакать, словно я - еще один младенец, который не контролирует себя. - А где... - Остался в магазине, его не было, а ходячих стало так много, они разбили окно, у меня не было выбора, - оправдываюсь я, перебивая вопрос Владимира. - Ты все сделала правильно, - говорит Людмила, а все мои эмоции сменяются одной пробирающей до дрожи печалью. - Я вернусь за ним. Прямо сейчас, - я уже практически открыла дверь, когда рука женщины легла на мою руку. Я обернулась. Ребенка уже держал Владимир. Он заботливо качал Веру, и она наконец перестала плакать. - А теперь представь, что сейчас ты поедешь за ним, а его уже там не будет. Представь, что он уже выбрался оттуда. Зато ты нарвешься либо на людей с оружием, либо на ходячих... - И что? - непонимающе спрашиваю я, а сердечный ритм сбивается от волнения за Крида. Вдруг пока я здесь, я нужна ему там. - Ты любишь его? - Людмила... - Любишь? - настойчиво переспрашивает она, не сводя с меня глаз. - Люблю, - робко отвечаю я, опуская глаза. - Тогда останься здесь. Он сойдет с ума, если с тобой что-то случится, - она вдруг обняла меня. Так заботливо и трогательно, словно мама. Отчего я расплакалась еще сильнее, чувствуя, как внутри все рвется и ломается, как сначала начинают трястись руки, а потом и ноги, как боль расползается по телу, как силы покидают. Я соскучилась по родителям, но до сих пор даже не знаю, живы ли они еще. Эти мысли убивают меня. Сколько всего нужно преодолеть в жизни, чтобы наконец научиться брать себя в руки? Как справиться с этим вечным гнетущим чувством страха и собственной беспомощности? - Спасибо вам, - я еще несколько секунд обнимаю Людмилу, а потом отрываюсь от нее, забирая у Владимира Веру. Сижу с ребенком на кровати, пытаясь успокоиться. Какой ангельский малыш. Его хочется бесконечно целовать и жалеть. Это не мой ребенок, но за эти часы он стал мне самым родным. - Верочка, лапочка, твоя мама умерла как настоящий герой, теперь у тебя есть я, и я тебя никогда не брошу... Сколько времени мы так просидели? Минуты, часы? Только вот за окнами уже стало темно. Отчаяние заполнило собой мою душу. И утешительные слова Людмилы и Владимира больше на меня не действовали. Верочка плакала. И плакала явно от голода. Но детских смесей и каш у нас не было. Была только овсянка, которую мы сварили на воде. Ребенку эта еда явно не нравилась, но так он хотя бы не умрет от голода. Во втором часу ночи я, измотанная истериками, уснула. Но вскоре мне пришлось открыть глаза - за входной дверью раздался шум. Паника запульсировала в висках. Тихо беру с тумбочки пистолет и иду на звук. Смотрю в глазок и не верю - на площадке стоит Егор. Открываю дверь, и буквально прыгаю на него, цепляясь за его тело, понимая, что все хорошо, что он здесь, он рядом, целую каждый сантиметр его лица, гладя его по голове и спине. - Осторожнее, милая, надеюсь, что у меня не сломаны ребра, но это вполне вероятно, - тихо смеется он, опуская на пол два больших пакета. И только сейчас я замечаю, что его руки в крови, что куртка порвана, а под оторванным лоскутом на спине Крида красуется огромная рваная рана. И весь мой мир рушится и замирает. Не может быть. Боль ядом отравляет душу. - Тебя укусили? - мой вопрос звучит так страшно, так надломленно и хрипло, что я сама пугаюсь его. - Нет, родная, это всего лишь железная труба впилась мне в спину. - Прости, что я уехала. Умоляю, прости. Ходячие разбили окно, а Верочка... - Как она? - перебивает он меня. - С ней все хорошо. Спит с Людмилой и Владимиром. - Малыш, я и не думал обижаться. Я знал, что просто так ты бы не уехала, успокойся, я здесь, я с тобой, доставай аптечку, подлатаешь меня немного, - он чмокает меня в уголок губ и берет пакеты, чтобы отнести их в кухню. - Я люблю тебя, - внезапно говорю я, настолько скомканно и тихо, боясь, что он даже не услышит. Но он услышал. Обернулся с легкой улыбкой и снова опустил пакеты на пол. - И я тебя. Я бросилась к нему, чтобы раствориться в его прикосновениях, чтобы забыть обо всем, чтобы быть просто рядом.