Старшая школа Маунтин-Спрингс / Mountain Springs High School

The Cranberries — «Linger» «But I'm in so deep You know I'm such a fool for you You got me wrapped around your finger Do you have to let it linger? Do you have to, do you have to Do you have to let it linger?»

      Она практически заснула лицом напротив его губ.       Теперь они оба лежали под одеялом, его глаза были приоткрыты, её же — полностью закрыты.       Веки тяжелели, но он не переставал целовать её, нежно проходясь губами от носа до подбородка, касаясь их вслепую и ощущая слабый сладкий вкус её кожи.       Он даже не знал, как долго занимался этим. Просто в какой-то момент она будто растаяла в его объятиях, перестав отвечать на поцелуи. Она медленно расслабилась, шея обмякла, а голова перекатилась на его плечо.       Её пальцы легонько сжимали его запястье, что покоилось на её шее, пока он чуть придерживал её за подбородок.       Он успешно зацеловал её до отключки.       Ему хотелось остаться в этой постели навечно, хотелось бороться с желанием заснуть. Время, проводимое здесь, вплотную к ней, нельзя было просаживать на сон. Веки смежились, но он вновь разлепил их, изо всех сил стараясь не уснуть.       Если он закроет глаза, что ожидает его, когда он проснётся?       Будет ли жизнь такой же, как раньше?       Ему было трудно, ужасно трудно поверить, что новообретённое чувство спокойствия не уйдёт, что произошедшее сегодня вечером повторится.       Единственное, что он понимал теперь — теперь, когда они перестали разговаривать, теперь, в воцарившейся тишине, нарушаемой лишь шелестом её тихого дыхания, — так это то, что он — несчастный придурок, реально не привыкший к хорошему.       Что-то нашёптывало ему, чтобы он и не привыкал. Он знал, что должен забить на это, но у этого чего-то, кажется, были своя жизнь, воля и голос. И этот голос твердил, что оно будет следовать за ним по пятам и загонять страхи ему в глотку.       Когда она, проснувшись первой, разбудила его, уснувшего вопреки всем стараниям, у него не хватило духу улыбнуться в ответ.       Она включила свет.       Ей не нужно было ничего говорить, чтобы он понял: ему действительно пора идти, если он не хотел, чтобы их застукали её родители.       Она всё ещё могла разговаривать. Это впечатляло, поскольку его горло в эти минуты было стянуто спазмом. Он ничего не мог ответить сразу, просто уставился на подушку.       — Обычно они возвращаются около четырёх. Они могли уйти и до завтрашнего вечера, но я не знаю наверняка. Мне лучше не выходить из дома…       Он не хотел встречаться с её родителями.       Когда-то он уже говорил, что ненавидит их. Не имело значения, заслужили они это или нет, он просто так чувствовал.       Не говоря ни слова, он сел на край кровати. Он взял свои шорты и футболку и надел их.       — Толстовку, Джонс.       Он сказал это, не глядя на неё, занятый тем, что завязывал шнурки на кроссовках.       — Извини, — пробормотала она.       Он не стал успокаивать её, не сказал, что ей не за что извиняться, не улыбнулся — просто ждал, когда она снимет толстовку.       Она стянула её через голову и снова осталась обнажённой.       Подала ту ему, немного вздёрнув плечи. От стыда, неуверенности… или от холода. Он не мог понять.       Он надел толстовку. Она была такая тёплая… ужасно.       Рей снова появилась перед ним — на этот раз в другой его толстовке.       Ему пришло в голову, что происходящее сейчас нормально. Остаться в постели навечно — это, конечно, романтично, но это не может продолжаться… вечно. Поэтому всё нормально. Нормально, что хорошее подходит к концу. Ему понятно, что всё так и бывает, ему действительно понятно.       Когда он спускался по лестнице, от вида входной двери у него внутри всё сжалось. Оказавшись внизу, он взял свой рюкзак, всё ещё не глядя на Рей.       Естественно, он не мог просто выбежать за дверь, даже если бы захотел, учитывая, какое тяжёлое молчание повисло между ними.       Она переминалась с ноги на ногу, а он просто смотрел в пол.       В конце концов он открыл дверь. На улице было темно. Стояла абсолютно беззвёздная ночь.       Она произнесла с запинкой:       — Увидимся в школе в понедельник?       Спросив о том, что и так было понятно.       Он не стал задумываться почему, но его взяла досада.       — Конечно, где ж ещё? — пробормотал в ответ.       Она смотрела вниз, вернее, куда угодно, только не на него.       — Нигде, я… знаю, — робко выдохнула она.       Он собрался уходить, но она снова заговорила, останавливая его.       — Тебя… тебя… мама ждёт дома?       Он нахмурился.       — Конечно, нет.       Это прозвучало как упрёк — будто вопрос был туп, потому что она и так знала ответ.        Но это её упоминание о матери застало его врасплох.       Его реакция была не добровольной, а скорее инстинктивной.       Рей поёжилась.       — Хорошо, — снова выдохнула она.       Несколько секунд он ждал, что она продолжит разговор.       Она лишь пожала плечами и уставилась себе под ноги.       Его тон стал мягче, когда он заговорил вновь. Однако то, что Бен сказал, по-прежнему означало, что прощание будет коротким. Зачем затягивать то, что им обоим было явно неприятно?       — Увидимся, Джонс.       Он немного подождал, пока Рей что-нибудь ответит.       Он не признался в этом самому себе, а может, не осознал сразу, но ему стало неприятно, что вместо этого она слегка отшатнулась.       Упрямо глядя вниз, она никак не показала, что услышала, как он попрощался.       И ничего не ответила.       На самом деле это было больше, чем просто неприятно.       Но разве он был из тех, кто честен с самим собой?       Он был из таких, которым проще притвориться, что это не их печаль. Если долго убеждать себя в чём-то, в конечном итоге можно поверить, что так оно и есть.       Когда Хан не обращал на него внимания, кричал на него, исчезал на несколько дней, Бен часто делал это — притворялся, что ему всё равно.       И ему всё равно, где сегодня его отец или что Хан думает о своём сыне, не так ли? Да, это так.       Когда миссис Миллер исчезла, ему тоже было всё равно.       Равнодушным жить гораздо проще. Это правда.       Вот о чём он думал, выходя за порог. Горло сжалось так сильно, как никогда прежде. Челюсти свело. Вот о чём он думал, молча оставляя Джонс.        Равнодушным жить гораздо проще. Это правда.

***

      — Мама?       Лея повернула к нему голову, когда он включил свет в гостиной.        Она сидела на диване, и Бен едва не вздрогнул, обнаружив её там.       — Какого… э, фига ты делаешь в темноте?       Он сощурился, глядя на свои наручные часы.       3.10 утра.       — Я смотрела телевизор.       — Ну ладно…       — Не могла уснуть.       — Понятно.       Он остановился на мгновение. Мать больше ничего не говорила, только тёрла глаза. Но когда он направился к лестнице, она остановила его:       — Бенджамин.       — Да?       Лея уставилась на свой халат и потянула за торчащую нитку.       Она выглядела так, будто хотела поговорить, но устала от слов. Будто у неё в голове уже несколько раз прокрутился один и тот же разговор.       — Ты знаешь, я тебе доверяю. Я верю, что ты можешь принимать правильные решения, и знаю, что ты не беспомощен.       Бен заморгал.       — Эм… спасибо?       — Не за что, — ответила мать очень серьёзно. Он нахмурился, напрягаясь всё сильнее с каждой секундой.       — Сегодня вечером я позвонила Софии, — сообщила она. — Когда ты не вернулся домой.       Наступила тишина, которая должна была сказать о многом. Но в тот момент Бен всё ещё ничего не замечал. Не найдя подходящих слов, он снова выдавил: «Хорошо» и пожал плечами.       — Я спросила, был ли ты с Финли, — спокойно продолжила Лея. — Она сказала мне, что её сын должен был встретиться с тобой в «Утопии» сегодня вечером.       Она посмотрела на него.       — Точно так же, как ты сказал по телефону два дня назад, — добавила, как будто только для себя. — И я сказала: «Что ж, похоже на то», хоть я и не была уверена.       Повисла ещё одна многозначительная пауза, на этот раз более длительная. Которую Бен не знал, как прервать.       Надо ли ему что-то сказать?       Раньше по возвращении домой никогда не бывало такой странной атмосферы. По возвращении он обычно никогда не беседовал с Леей, тем более в три часа ночи.       — Когда ты не вернулся домой после полуночи, я позвонила ей снова, — наконец продолжила мать и посмотрела на него. — Уже за полночь, Бенджамин. Я спросила: «Твой сын дома?» — «Да, дома» — «Мой сын с ним?» — «Нет, не с ним».       Он тихо фыркнул.       — Ну и что?.. Я просто был в другом месте.       Она кивнула.       Но затем продолжила свою историю.       — Тогда она сказала, что… Финли сказал ей, что ты не пришёл. Хотя должен был.       Она снова уставилась на свой халат.       — И что он понятия не имеет, где ты.       — А что, я разве обязан всё время держать Финна в курсе того, где нахожусь? — раздражённо пробубнил он.       Горькая улыбка тронула её губы.       — Нет. Никто не ждёт этого от тебя… — Она снова потянула распустившуюся нитку. — Финн тебе не мать.       Бен сжал губы в тонкую линию, едва сдерживая раздражённый вздох и многое другое.       — Тогда я позвонила Кэсу. Он сказал, что По дома. — Лея сглотнула. — И что у них тебя тоже нет. Он разбудил По, чтобы спросить и его. — Она вздохнула. — Когда я обзвонила всех, кого знала, то села смотреть телевизор.       Она не видела, но он всё равно закатил глаза.       — …Зачем?       Она поджала губы, и в тишине дома прозвучал её шёпот:       — Потому что бесполезно было звонить в полицию из-за восемнадцатилетнего парня, если он пропал всего несколько часов назад.       Ещё одна очень долгая пауза.       В этот раз он активно пытался придумать что сказать.       Но удавалось только тяжело сглатывать. Снова и снова.       — Оставалось только ждать, — сказала она наконец. — И вот ты явился.       Её голос остался совершенно ровным. То был голос эмоционально истощённого человека. Она словно отстранилась от всего из-за усталости.       Отрешилась от собственных чувств.       Вопрос вышел очень простым, очень искренним, будто Лея действительно не знала ответа:       — Я просила тебя дать мне знать, где ты будешь сегодня вечером?       Бен не отвечал.       Она напомнила, помогая:       — Когда ты звонил своим друзьям, два дня назад.       — Совсем забыл.       — Ты забыл, или тебе всё равно?       Он стиснул зубы и слегка покачал головой, словно не веря своим ушам.       Только когда она встала, он заметил, как опухли её глаза.       Она смотрела прямо на него.       И в её взгляде не было желания противостоять.       Всё, что он видел, — это покрасневшие, усталые глаза, которые смотрели на него.       — Когда я звонила Софии Лопес и Кэсу Дэмерону сегодня вечером, они знали, где их сыновья. Что они делали. С кем были.       Возможно, она ждала его реакции, но он не реагировал.       В конце концов она прошла мимо него.       — А теперь я пойду спать.       Он не знал, как долго стоял там, прежде чем начать двигаться, поднимаясь в свою комнату.

***

      После случившегося воскресенье одновременно летело слишком быстро и ползло слишком медленно.       Долгие часы он с тревогой проигрывал в голове различные варианты того, что может произойти между ним и Джонс в понедельник. Каких действий она будет ждать от него, а каких нет.       Он хотел оказаться в школе сейчас, хотел узнать, как будет жить дальше… но в то же время совершенно не хотел.       Ничего же так и не решилось, верно? А ведь должно было стать проще.       Предполагалось, что он не будет сомневаться. Предполагалось, что он будет уверен.       И всё же только посмотрите на него: он по-прежнему не мог сказать, что должно произойти дальше — независимо от того, чего он отчаянно хотел.       Он всё ещё был без понятия.       В полном раздрае.       В смятении.       Но, может, она окажется сильнее, думал он.       Пытаясь себя успокоить.       Из них двоих она может быть уверенной, разве нет?       Наступил понедельник, пришло время идти в школу, а он едва вспомнил, как вообще ходить.       Когда он издали увидел её на школьном дворе, сердце чуть не проломило грудную клетку.       Она стояла, прислонившись к стене, и, похоже, просто ждала звонка на урок.       Затем он увидел, что она заметила его.       И замерла.       В том, как она смотрела на него, можно было прочесть ожидание, надежду, безразличие, обиду — он не различал нюансы, потому что нужно было дать себе время, чтобы правильно их понять. А ещё лучше — подойти и поговорить с ней, и проверить тем самым свои впечатления.       Всё, что он ясно видел в те несколько кратких секунд, — это то, что она не двигалась.       Не делала ни одного движения в его сторону.       Это конкретно его напугало.       И, не желая тянуть ещё несколько секунд, чтобы окончательно убедиться, что она не жаждет его присутствия так же, как жаждал он, не желая заметить хоть малейший намёк на то, что она не хочет, чтобы он ошивался поблизости, не желая знать правду, он опустил голову, отвернулся и зашёл в ближайшее здание.       …Ибо кто же захочет терпеть боль сразу, если её можно отсрочить?       Чтобы дать разбить себе сердце, можно было и подождать до сегодняшнего урока английского.       Неопределённость в мгновение ока стала безопасным убежищем.       И пусть остаток утра в классе прошёл как в тумане, пусть в голове воцарилась непонятная мешанина из сожалений и ненависти к себе — он справится.       Однако снова он увидел её до урока английского.       Джонс не часто обедала в столовой — по крайней мере, он не так часто замечал её там. То ли потому, что они не ели в одно и то же время, то ли толпа мешала заметить.       Причина, по которой он легко заметил её на этот раз, помимо того, что его глаза, кажется, хорошо научились распознавать её силуэт, заключалась в том, что он сидел за столом лицом к ней. Довольно далеко, чтобы расслышать её голос, но достаточно близко, чтобы увидеть.       Ученики шумели вокруг них громче, чем обычно.       Он был один на этот раз. А она нет.       Рядом с ней сидели Джулия и незнакомый Бену парень, развёрнутый лицом в другую сторону. Похоже, они вели скучный разговор. Разговор, в котором Джонс не участвовала.       Она сидела лицом к нему, но Бен не видел её глаз: она прятала их рукой, поставив локоть на стол рядом с подносом.       Она не ела.       Он тоже не ел, потому что вместо этого смотрел на неё.       И потому что внутри всё скрутило от волнения.       Она встретилась с ним взглядом, и он понял, что уже несколько минут пялится, как настоящий психопат.       И когда она это сделала, его поразило, что он, хоть и плавился под её взглядом, но не опускал глаз.       А между тем с сегодняшнего утра в нём ничего не изменилось.       Сейчас Бен не особо сомневался, что именно видел в её лице на этот раз, и только поэтому он не отвёл взгляд и не вышел из столовой.       Ученики вокруг смеялись, кричали, болтали, проходили мимо.       А они просто молча смотрели друг на друга.       Его сердце колотилось как бешеное.       И, не дав себе ни шанса подумать дважды, не прикидывая, чем это может обернуться для него, а лишь искренне беспокоясь из-за того, что видит, он проговорил бесшумно:

Ты в норме?

      Его губы едва шевелились.       Учитывая всё, что происходило вокруг них, он не мог представить, как она смогла бы понять, о чём он пытался её спросить.       Но, видимо, ей и не нужно было понимать.       То, что он пытался поговорить с ней таким странным способом, высвободило в ней что-то, о чём в тот момент он даже не догадывался.       Она встала, уголки губ поползли вниз, подбородок слегка опустился.       Затем она пошла к нему.       Она не смотрела ему прямо в глаза, но и не замедляла шаг, обходя других учеников на своём пути.       Парень, с которым она ела, на мгновение обернулся и глянул ей вслед.       Бен тоже встал, но ноги слишком ослабели, поэтому он не двигался с места.       По тому, как она посмотрела, как потянулась к нему, он сразу понял, за чем она пришла. Что ей было нужно.       Она шагнула прямо к нему в объятия.       Он тут же прижал её к себе вплотную. Так, как ей требовалось.       Затем наклонился и помог ей дотянуться до его губ.       Без сомнений, без единого вопроса. Это было нужно, безотлагательно необходимо им обоим.       Прерываясь первые несколько раз, они будто проверяли, насытились ли друг другом. Нет, ещё нет.       В остальном они едва двигались, и обоим было ясно, что они не оторвутся друг от друга до тех пор, пока не почувствуют, что уже хватит.       Стоило им прервать поцелуй более, чем на секундочку, он увидел, что, хоть в глазах её стояли слёзы, она вновь таяла в его руках — точно так же, как таяла в прошлый раз, когда он целовал её. В прошлый раз, когда обнимал.       — Пожалуйста, — выдохнула она, — не…       Звучало так, будто её гортань сузилась, и это мешало продолжить. Когда она произнесла это — неважно, какой хрупкой она казалась, неважно, как вежлива была она, — это не было похоже на просьбу… и не было похоже на мольбу.       — …не оставляй меня одну.       Он ответил именно так и только так, как она смогла бы услышать, — без малейшего намёка на неуверенность:       — Не оставлю.       К этому нечего было добавить.       Поэтому он повторял это снова и снова, пока она не закивала в его объятиях.       И, наконец, это стало похоже на нормальное начало.

***

ЭПИЛОГ

      — Джейми, Джейми, Джейми.       — Не надо… Блядь, По, хватит!.. Не тряси меня за руку, пока я держу поднос. Что?!       — Ты плод моего воображения?       — К сожалению, нет. Мне приходится терпеть твоё присутствие наяву.       — Да, я так и думал. Это же реальный мир, верно?       — Где мы сядем?       — Так ты их видишь, да? Там. Длинного говнюка, который обнимает говнюшку покороче. Видишь их? Они мне не мерещатся?       — По.       — Да?       — Помнишь, минуту назад я сказал тебе, что вспомнил кое-что из Климта?       — Э…       — И ты спросил, цитата: «Климт? Кто такой Климт? Какой-то новый рэпер?»       — …Э-э…       — А я сказал тебе, что он художник, и те двое напоминают мне написанную им картину*. Ты спросил: «Когда ты говоришь «эти двое», то имеешь в виду свои яйца?» А я ответил: «Я, сука, без понятия, нахуя с тобой дружу». Помнишь?       — …       — Так вот, я говорил о тех двоих, а не о своих яйцах. Поэтому отвечаю на твой вопрос: да, я их вижу.       — Вот грёбаный ботан.